Забвение Луны

Принцесса

Некоторые дети боятся темноты.

Свет был моей ошибкой.

Меня нельзя назвать особенной. Таких, как я, обычно не замечают — пока они не перестают быть удобными.

Детство у меня закончилось рано. Не потому что было больно — потому что боль перестала быть чем-то необычным.

Люди любят истории о том, как ломаются. Моя — о том, как привыкают.

Я пережила достаточно, чтобы больше не задаваться вопросами, и научилась одной простой вещи: выживает не тот, кто сильнее, а тот, кто вовремя перестаёт чувствовать.

Говорят, полная луна влияет на тех, кто рождается под её светом. Возможно. Я просто знаю, что она никогда не отворачивалась, когда делали больно.

Всё своё детство я провела в месте, которое называли приютом.

На деле это была каторга — с правилами, за нарушение которых наказывали без объяснений.

Нас быстро научили выживанию: за еду, за место, за право прожить ещё один день.

Иногда нас не кормили по три дня. Это считалось наказанием. Иногда — просто происходило.

Со временем голод перестал быть ощущением. Он стал фоном, как холод или тишина. Я больше не пыталась его чувствовать.

Меня там не любили.

Ни те, у кого была власть, ни те, кто делил со мной пол.

Даже моё имя казалось им лишним поводом напомнить, что я здесь чужая.

— Луна? — усмехались они. — Думаешь, ты особенная?

Я быстро поняла: быть замеченной — значит стать удобной мишенью.

Хорошие дети там были. Единицы. Слишком мало, чтобы что-то изменить.

В детстве я засыпала с одной и той же мыслью — что за этими стенами существует что-то другое.

Я не знала, что именно. Просто верила: это место — не всё.

Дни не отличались друг от друга. Они проходили ровно и пусто, как будто время здесь не имело значения.

Ребёнком я была неспокойным. Постоянно вляпывалась в неприятности — и за это били, морили голодом, заставляли стоять на коленях часами. Я весила совсем немного. Иногда падала в голодный обморок — и всё равно меня не кормили. Другие дети приносили остатки своей еды. Жалость. Я ненавидела её. Не потому что была неблагодарной сукой, а потому что жалость — ловушка. Из неё нет выхода.

Так я и выжила. Очень многие не доживали до утра — их тела закапывали на заднем дворе. Там, где люди переставали быть людьми. Я видела это. И знала, что меня ждёт то же, если я не научусь быть жесткой.

Мне было семнадцать. Все детские мечты и надежды давно разбились. Надежда на то, что кто-то придет и заберёт, умерла вместе с ними. Терпеть — больше не собиралась. Лучше улица, чем это место.

Ночь наступила тихо. В небе горела луна, белая и холодная. Я смотрела на неё и думала: когда-нибудь я буду светиться так же, независимо от того, кто вокруг. Этот свет будет только моим.

Я взяла вещи, которые прятала годами, и вылезла в окно. Мокрый воздух бил в лицо, капли дождя прилипали к волосам. Сердце колотилось, но это было не просто страх — это была живая ясность. Страшнее всего оставаться там, страшнее даже смерти.

Лестница была ржавая и скрипучая. Каждый шаг отдавался эхом в груди. Один неверный — и я могла рухнуть с третьего этажа. На полпути верхняя перекладина треснула. Я замерла на миллисекунду, скользя по ржавой трубе, пальцы обожгла холодная вода. Почти сорвалась. Почти умерла. И это… было живо, как никогда. Луна светила сверху, будто наблюдала, кто способен идти дальше.

Я спустилась. Лестница выдержала меня. Я не благодарила её. Я просто бежала. Не оглядываясь. Сердце колотилось, в легких сжалась радость свободы — маленькая, зыбкая, но моя.

Заброшенный дом, куда я укрылась, пах сыростью, балки шатались, по полу бегали крысы. Я даже не обратила на это внимания. Важно было одно: я вне их рук, вне этих стен, вне всех правил. Я дышала. Я была свободна.

Утром я собрала вещи и села на автобус в другой город. На деньги, которые прятала и собирала на этот случай. Всех, кому было больше тринадцати лет, заставляли работать на грязные, тяжёлые работы и отдавать всю зарплату «главным». Но мне удавалось прятать маленькую часть того, что зарабатывала. Немногое. Но достаточно, чтобы прожить ещё один день. И это была только моя жизнь.

Школу я уже закончила, но дальше образование давать нам никто не собирался. Девушкам семнадцати лет уже подыскивали «покупателя» — человека, который заплатит деньги и «удочерит» девушку. После этого всё, что он хотел, становилось возможным: насилие, избиения, унижения. Никто не следил за судьбой этих девочек.

Часто «клиентами» были богатые извращенцы разных возрастов. Девушек могли сдавать и без удочерения — дешевле, но не безопаснее. Шестнадцать, семнадцать — возраст, когда тебя превращали в товар. Я тоже попала в эту категорию.

***

Меня привели в комнату далеко в конце коридора, так, чтобы туда никто случайно не зашёл. Она пахла сыростью, тьмой и страхом, который висел в воздухе, как дым. Дверь захлопнулась за мной. Щелчок — звучал как приветствие в ад.

В комнате было темно, но я видела всё: трещины на стенах, ржавую ручку двери, уголки, где могла спрятаться. Сердце колотилось, грудь сжималась от страха, но внутри я оставалась холодной. Я считала секунды, думала о каждом возможном движении.

Он зашёл. Внезапно. Тишину прорезал его шаг по скрипучему полу. Дверь заперлась. Щелчок. Моя кожа покрылась гусиной плотью. Почти инстинктивно я сжалась в угол, руки сжали кулаки. Я слышала собственное дыхание — прерывистое, тихое, осторожное.

Мир сжался до размеров этой комнаты. Каждое мгновение могло стать последним. Я не плакала. Не кричала. Я ждала, изучала, считала, искала лазейки. Каждое движение, каждый вдох — расчёт. Почти физическая боль ужаса смешивалась с осознанием: выживет только тот, кто умеет быть холодным.

И в этот момент я поняла: никто не придёт за мной. Никто не спасёт. Я — сама себе охранник, сама себе щит и меч. И если я хочу выжить, я должна помнить это навсегда.

Я сидела в углу комнаты, сжавшись в комок. Меня одели в какой-то открытый костюм, где было видно всё, что ему было нужно. Меня подали ему как конфету, которую он съест и забудет, а конфета никогда не вернётся в свою форму и упаковку.