Закон бумеранга. Адвокат бывшего.

Глава 1

— Именем Российской Федерации…

Голос судьи звучал монотонно, как шум дождя, но для моего оппонента каждое слово было ударом молота. Я стояла, идеально выпрямив спину, и смотрела прямо перед собой. Никакой улыбки. Никакого триумфа на лице. Только холодная, вежливая сосредоточенность.

Краем глаза я видела, как багровеет лицо Виктора Павловича, адвоката ответчика. Грузный мужчина за пятьдесят, он еще два часа назад пытался фамильярничать со мной в коридоре. Называл «милочкой», намекал, что дела о банкротстве застройщиков — это не для женских плеч, и советовал поберечь нервы.

Теперь его нервы сдавали, а мои были в порядке.

— …исковые требования удовлетворить в полном объеме. Привлечь генерального директора к субсидиарной ответственности…

Это был разгром. Виктор Павлович скомкал бумаги, бросив на меня взгляд, полный ненависти. Я лишь слегка кивнула ему, когда судья закрыл заседание.

— Поздравляю, Василиса Андреевна, — тихо произнес мой помощник, собирая документы в портфель. — Вы его просто уничтожили.
— Я просто выполнила свою работу, Дима, — сухо ответила я, поправляя манжеты белой блузки. — Идем. У меня через час встреча.

Мы вышли из душного зала в прохладный коридор Арбитражного суда Москвы. Стук моих шпилек по мраморному полу эхом отлетал от стен. Этот звук я любила. Звук уверенности. Звук денег. Звук власти.

Десять лет назад я ходила в резиновых сапогах по размытой грунтовке и вздрагивала от каждого окрика. Десять лет назад я была никем. «Нищенкой», «приживалкой», «охотницей».

Сегодня я — Василиса Маркелова, один из самых дорогих специалистов по корпоративным спорам столицы. Мой час стоит столько, сколько мой отец зарабатывал за год тяжелого труда на тракторе.

В лифте я наконец позволила себе выдохнуть. Плечи чуть опустились, маска «железной леди» дала трещину. Я достала телефон. На экране висело сообщение от Дарьи:
«Кирюша занял первое место! Шах и мат в три хода. Весь в мать!»

И фото. Мой сын с грамотой в руках. Улыбка до ушей, вихрастая челка, умные, серьезные глаза.
Сердце кольнуло острой, сладкой иглой. Девять лет. Ему уже девять. Он растет так быстро, а я вижу его урывками — между судами, командировками и поздними совещаниями.

Я провела пальцем по экрану, увеличивая фото. Кирилл был моей копией характером — упрямый, целеустремленный. Но внешне… С каждым годом в его чертах все отчетливее проступал он. Тот, чье имя я запретила себе произносить вслух. Тот же разрез глаз, та же форма подбородка.

Судьба умеет шутить зло. Мой сын — вылитый отец. Человек, который даже не знает о его существовании. И не узнает никогда. Это моя тайна, моя страховка и моя боль.

Лифт дзынькнул, открывая двери на подземную парковку. Я направилась к своему внедорожнику — хищному, черному зверю, который послушно мигнул фарами, приветствуя хозяйку.
Я села за руль, вдохнула запах дорогой кожи и парфюма. Тишина салона обволакивала, отсекая шум мегаполиса. Нужно позвонить Дашке, сказать, чтобы купила Кириллу тот конструктор, о котором он мечтал…

Телефон ожил в руке. На экране высветилось: «Мама».

Я нахмурилась. Мама знала мой график. Она никогда не звонила в разгар рабочего дня, боясь отвлечь «важную дочь» от дел. Внутри шевельнулось дурное предчувствие — липкое, холодное, как осенний туман в нашей деревне.

— Да, мам? — ответила я, заводя мотор.
— Вася… Васенька… — голос матери срывался, она плакала. — Беда у нас, дочка. Ой, беда…

Мои руки крепче сжали руль.
— Успокойся. Что случилось? Папа?

— Папа… — всхлипнула она. — Скорая только уехала. Сердце прихватило. Лежит, белый весь, говорить не может…
— Я выезжаю, — мгновенно отреагировала я, уже прикидывая маршрут. — Что произошло? Говори четко.

Мама сделала глубокий вдох, пытаясь унять рыдания:
— ОМОН приезжал, Вася. В правление колхоза ворвались, всех лицом в пол положили. Петра Ильича… Кулагина… в наручниках вывели, как бандита какого! Говорят, хищения у них там на миллионы.
— Кулагина арестовали? — переспросила я, чувствуя, как внутри поднимается волна злорадства.
Председатель колхоза. Царь и бог нашего района. Человек, который десять лет назад швырнул мне в лицо конверт с деньгами и сказал: «Убирайся, подстилка, чтобы духу твоего здесь не было. Моему сыну нужна ровня, а не дочь тракториста».

— Забрали, дочка, — продолжала мама, и в ее голосе зазвучал настоящий страх. — Но это полбеды. Приехал какой-то новый управляющий, из городских. Сказал, колхоз банкрот. Сказал, что паи земельные, наши паи, Вася, которые отец всю жизнь зарабатывал… что они теперь ничего не стоят. Что заберут их за долги банкам. А как же мы жить будем? Отец как услышал, так и упал…

Я заглушила мотор. Тишина в машине стала звенящей.
Земельные паи. Это было все, что у них было. Гектары земли, которые кормили семью, которые родители сдавали в аренду колхозу. Их пенсия, их надежда, их жизнь.

— А что… Максим? — имя далось мне с трудом, будто я выплюнула камень.
— Ох, этот… — голос матери затвердел. — Вернулся он, Вася. Неделю как здесь. Ходит гоголем, на джипе отца разъезжает. Пока старика в автозак пихали, он даже не вышел. Стоял в сторонке, по телефону трещал. Люди говорят, это он все и замутил. Продаст остатки техники, землю с молотка пустит — и поминай как звали. А мы по миру пойдем.

Перед глазами вспыхнула красная пелена.
Максим. Моя первая любовь. Моя первая ошибка. Мальчик-мажор, который клялся в вечной любви под луной, а потом трусливо спрятался за спину папочки и уехал в Лондон, оставив меня разгребать последствия нашей «любви» в одиночку.

Значит, вернулся. И снова за счет других. Только теперь он решил уничтожить не только меня, но и моих родителей.

Я посмотрела на свое отражение в зеркале заднего вида.
Оттуда на меня смотрела не заплаканная девчонка с разбитым сердцем. Оттуда смотрела волчица, почуявшая угрозу для своей стаи. Мои губы сжались в тонкую линию.

Глава 2

Чемодан на кровати лежал с открытым зевом, словно хищник, ожидающий кормления. Я не бросала в него вещи хаотично, как делают женщины в истерике. Нет. Я укладывала их с хирургической точностью, будто патроны в обойму.

Никаких растянутых свитеров. Никаких удобных джинсов «для огорода». Никаких мягких балеток, в которых удобно месить деревенскую грязь.
Я ехала в Сосновку не картошку копать. И уж точно не плакать в подушку в своей старой девичьей спальне с выцветшими обоями.

Белая шелковая блузка — в чехол. Темно-синий брючный костюм, сшитый на заказ в Милане, — аккуратно сверху. Туфли на шпильке, которые стоят как подержанная «Лада» моего соседа дяди Миши, — в отдельный мешок.
Мой гардероб был моими доспехами. В деревне встречают по одежке, а провожают по тому, насколько больно ты умеешь кусать в ответ. Они должны видеть не Ваську, дочь тракториста, а Василису Андреевну Маркелову, женщину, которая может купить их колхоз, не оформляя кредит.

— Ты берешь с собой «Лабутены» в глушь, где асфальт видели только по телевизору? — голос Дарьи вывел меня из транса.

Моя подруга и по совместительству лучшая няня на свете стояла в дверном проеме, скрестив руки на груди. Дашка была моим тылом. Единственным человеком, кто знал всю подноготную и видел, как я выла волчицей в подушку девять лет назад в тесной комнате общежития.

— Я беру с собой инструменты влияния, — сухо отозвалась я, застегивая молнию на чемодане. Звук вышел резким, как выстрел.

— Вась, у тебя руки дрожат, — Даша подошла ближе, перехватила мою ладонь. Её пальцы были теплыми, живыми, в отличие от моих — ледяных. — Может, ну его? Наймем кого-нибудь. Денег хватит. Зачем тебе самой в это болото лезть? Там же… он.

Она не назвала имени. В моем доме это имя было под запретом, как грязное ругательство.

— Потому что никто не будет драться за моих родителей так, как я, — я высвободила руку и подошла к зеркалу. Поправила идеально уложенные волосы. — И потому что я хочу посмотреть ему в глаза. Не Максиму. Его отцу. Хочу увидеть, как великий Петр Кулагин будет смотреть на ту, кого называл «нищенкой», когда от меня будет зависеть его судьба.

— Месть — блюдо холодное? — хмыкнула Даша.
— Справедливость, Даш. Только справедливость.

Я развернулась к ней, включая режим «начальник»:
— Слушай внимательно. Я оставила деньги на карте, пин-код ты знаешь. Если кто-то будет звонить на домашний и спрашивать меня — сбрасывай. Если придут странные люди — дверь не открывать, сразу вызывай охрану ЖК. Мой личный номер будет включен, но я могу не ответить сразу.

— Ты говоришь так, будто на войну едешь, а не к маме с папой, — покачала головой подруга.

— Там сейчас одно и то же, — отрезала я. — Где Кирилл?

— У себя. Собирает новый набор, который ты привезла на прошлой неделе. Он слышал, как ты кричала в трубку. Вась… он все понимает. Не ври ему слишком явно.

Я кивнула, чувствуя, как внутри сжимается тугой узел. Самое сложное было не собраться. Самое сложное было войти в детскую и не рассыпаться на части.

Кирилл сидел на ковре, окруженный деталями сложного конструктора. Девять лет. Всего девять, но в его взгляде уже была та сосредоточенность, которая пугала меня до дрожи. Он не строил по инструкции. Он всегда придумывал что-то свое.

Услышав шаги, сын поднял голову. Темные вихры, упрямая складка между бровей, форма губ…
Господи, за что мне это? Почему природа так жестоко пошутила, скопировав черты предателя и впечатав их в лицо самого любимого существа на свете? Каждый раз, глядя на сына, я видела Максима. Но не того спившегося мажора, которым он, по слухам, стал, а того юного парня, в которого я была влюблена до беспамятства.

— Ты уезжаешь? — спросил Кирилл. Голос у него был спокойный, не детский. Он отложил деталь космического корабля.

Я опустилась рядом с ним на ковер, не заботясь о том, что помну брюки.
— Да, милый. Появилась срочная работа. Очень сложный клиент.

— Это в том месте, где живут бабушка и дедушка? — он смотрел мне прямо в глаза. Пронзительно, умно.

Врать сыну я ненавидела. Но правда была слишком опасной.
— Рядом, — уклончиво ответила я, поправляя ему челку. — Но я не смогу к ним заехать просто так. Там… проблемы с документами. Нужно все уладить.

— Ты обещала, что летом мы поедем к ним, — тихо сказал Кирилл. — Пашка из класса ездил к деду на Волгу. Они рыбу ловили. А я дедушку только по видеосвязи видел. Он болеет? Бабушка плакала по телефону?

Сердце пропустило удар. Он слышал. Уши у этого парня были как локаторы.
— Дедушке просто нездоровится, Кирюш. Старость — она такая. Давление скачет. Я еду помочь им с лекарствами и… с делами.

— Я хочу с тобой, — твердо заявил он. — Я помогу. Я могу читать дедушке вслух. Или просто воды принести. Я взрослый уже, мам.

У меня перехватило горло. Если бы он знал… Если бы он знал, что в той же деревне живет еще один дедушка. Тот, который мог бы научить его не только рыбалке, но и управлению огромным хозяйством. Тот, который имеет власть и деньги. И тот, который десять лет назад сказал, что мой ребенок — это «нагулянный ублюдок», которому не место в их благородном семействе.

— Не в этот раз, герой, — я притянула сына к себе, вдыхая запах его макушки — шампунь, печенье и что-то неуловимо родное. — Там сейчас не до гостей. Обещаю, как только я все решу, мы придумаем что-нибудь насчет поездки. А пока ты остаешься за главного мужчину в доме. Слушайся тетю Дашу.

— Ладно, — вздохнул он, отстраняясь. — Но ты привези мне оттуда… камень.
— Камень? — удивилась я.
— Ну да. Обычный камень с дороги. Хочу посмотреть, какая там земля, где ты выросла.

Я едва сдержала слезы. Камень. Если бы ты знал, сынок, сколько камней бросили в спину твоей матери на той земле.
— Привезу, — пообещала я и быстро встала, пока маска «железной леди» окончательно не сползла. — Я люблю тебя. Будь на связи.

Глава 3

Проснулась я от боли в спине. Старый диван в гостиной, на котором я провела не одну бессонную ночь в юности, готовясь к экзаменам, теперь казался пыточной машиной. Пружина впивалась в бок с настойчивостью налогового инспектора.

Я открыла глаза, и на секунду мне показалось, что я снова подросток. Те же выцветшие обои в цветочек, тот же ковер на стене с оленями, те же ходики, тикающие в ритме деревенской жизни — медленно, тягуче. Но потом взгляд упал на угол комнаты. Там, словно инопланетные артефакты в музее краеведения, стояли мои туфли «Маноло Бланик», безнадежно испачканные вчерашней грязью.

Реальность вернулась мгновенно. Мне тридцать. Я адвокат. Мой отец вчера чуть не умер, а моя первая любовь планирует продать землю моих предков под поле для гольфа.

Я села, потирая затекшую шею. В доме пахло блинами. Этот запах — горячего масла, теста и ванили — был настолько родным, что захотелось разреветься. Мама. Даже когда мир рушится, она встает в шесть утра и печет блины.

На кухне было светло. Утреннее солнце, холодное и прозрачное после ночного дождя, заливало стол, покрытый клеенкой в клетку. Мама стояла у плиты, ловко переворачивая кружевной блин.

— Проснулась, дочка? — она обернулась. Глаза красные, припухшие, но движения спокойные, привычные. — Садись, пока горячие. Сметана свежая, у соседки брала.

— Доброе утро, мам.
Я села за стол, чувствуя себя неуютно в своей шелковой пижаме посреди этой простой кухни.
— Как папа?

— Спит, — вздохнула мама, ставя передо мной тарелку с горкой блинов. — Ночью просыпался, воды просил. Бледный он, Вася. Совсем сдал.

Я отодвинула тарелку.
— Мам, я не буду. Только кофе.
— Опять ты со своими диетами, — укоризненно покачала головой она, но полезла в шкафчик за банкой растворимого кофе. Другого здесь не водилось. — Вчера не ела, сегодня не ешь. В чем душа держится?

Я не стала объяснять, что дело не в диете, а в том, что кусок в горло не лезет. Я смотрела на банку с коричневым порошком и думала о бумагах, которые изучала до трех ночи.
— Мам, — начала я, делая глоток горькой бурды, которую здесь называли кофе. — Я посмотрела документы. Те, что ты мне дала.

Мама замерла с половником в руке.
— И что там?

— Там бардак, мам. Полный юридический хаос. Договоры аренды паев, которые вы подписывали с колхозом, просрочены еще два года назад. Фактически, вы сейчас пользуетесь землей на птичьих правах. Вас могут выгнать в любой момент, и по закону они будут правы.

Мама опустилась на табурет, плечи ее поникли.
— Как же так… Петр Ильич говорил… Он же собрание собирал, говорил: «Не парьтесь, мужики, бумаги — это формальность. Мы ж свои люди, я ж за вас горой». Мы и верили.

— «Свои люди», — ядовито повторила я. — Он специально это сделал. Держал вас на коротком поводке. Если бы кто-то захотел выйти из колхоза или продать пай на сторону — он бы просто ткнул носом в просроченный договор и отобрал землю. Хитрый лис.

— А теперь что? — голос мамы дрогнул. — Теперь все? Конец?

— Нет, — я сжала чашку так, что пальцы побелели. — Не все. Есть такое понятие, как фактическое вступление в права пользования. Есть свидетельские показания. Я найду зацепку. Но мне нужно поговорить с отцом.

— Не тревожь его, Вася.
— Надо, мам. Мне нужно знать детали.

Я допила кофе одним глотком, поморщилась от привкуса жженого сахара и встала.
— Пойду к нему.

В спальне родителей пахло лекарствами и старостью. Отец лежал на высоких подушках, глядя в потолок. Увидев меня, он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, виноватой.
— Ну здравствуй, столичная штучка. Чего примчалась? Сами бы разгребли.

Я села на край кровати, взяла его руку. Кожа сухая, горячая.
— Разгребли бы вы, как же. Пап, ты когда последний раз читал то, что подписываешь?
— Да чего там читать… — он отмахнулся, но я видела, как в глазах мелькнул стыд. — Петр — мужик крутой, но слово держал. Раньше.

— Раньше, — эхом отозвалась я. — А теперь Петра закрыли. А вместо него…
— Максимка, — закончил отец. Лицо его помрачнело. — Слышал я. Вернулся блудный сын. Говорят, ходит тут королем, распоряжения раздает. Опасный он стал, Васька. Не тот мальчишка, что за тобой бегал.

— В каком смысле опасный?
— Глаза у него… пустые. Как у рыбы мороженой. Ни совести там, ни души. Только жадность. Не лезь ты к ним, дочка. У них деньги, связи, охрана. А ты одна. Уезжай в свою Москву, к сыну. Мы тут сами доживем как-нибудь. Картошку посадим, куры есть…

Я сжала его ладонь крепче.
— Никуда я не уеду, пап. И доживать вы не будете. Вы будете жить. Нормально жить. Я вам это обещаю. А Максим…
Я усмехнулась, вспоминая вчерашний блеск окон в особняке на горе.
— Пусть Максим молится, чтобы я не нашла то, что ищу. Потому что если я найду на него компромат, он пожалеет, что вообще вернулся из Лондона.

Отец посмотрел на меня долго, внимательно.
— Изменилась ты, Василиса. Железная стала.
— Жизнь заставила, пап. Ладно, отдыхай. Мне пора.
— Куда ты?
— В правление. Пойду поздороваюсь с новой властью.

На улицу я вышла при полном параде. Строгий серый костюм, который стоил как годовой бюджет нашей сельской библиотеки, белая рубашка, накрахмаленная до хруста, и темные очки, скрывающие не только круги под глазами, но и выражение глаз.
Волосы я собрала в тугой узел на затылке. Никаких вольностей.

Деревня встретила меня тишиной и запахом сырости. После ночного дождя дорога превратилась в месиво, но я шла, выбирая участки посуше, стараясь не думать о том, что убиваю обувь.

Сосновка умирала. Это было видно невооруженным глазом.
Десять лет назад здесь кипела жизнь. Трактора ездили, в клубе по вечерам гремела музыка, парк был подстрижен. Теперь…
Заборы покосились, краска облупилась. Дом культуры зиял выбитыми окнами, как череп пустыми глазницами. Парк зарос бурьяном в человеческий рост. На лавочке у почты сидели два местных алкаша, провожая меня мутными взглядами.

Глава 4

Здание правления колхоза «Заря» всегда казалось мне чем-то монументальным. В детстве я пробегала мимо него, замирая от священного трепета. Двухэтажная махина из красного кирпича, флаг на крыше, широкое крыльцо, на котором часто курил Петр Ильич, окидывая владения хозяйским взглядом. Здесь решались судьбы. Здесь выдавали зарплату и премии, здесь ругали за прогулы, здесь выписывали путевки в санаторий.

Сейчас, спустя десять лет, магия исчезла.
Я поднималась по ступеням, и каждый мой шаг отдавался глухим стуком каблуков по выщербленному бетону. Крыльцо не мели неделю. В углу валялись окурки и смятая пачка из-под дорогих сигарет — явно след нового хозяина.

Я толкнула тяжелую входную дверь. Она подалась с противным скрипом, словно жалуясь на жизнь.
Внутри пахло пылью, старой бумагой и дешевым растворимым кофе — тем самым, которым я давилась утром на кухне. Но к этому букету примешивался еще один запах. Запах тревоги.

В коридоре царил хаос.
Двери кабинетов были распахнуты настежь. Люди — бухгалтер, агрономы, секретарь — бегали туда-сюда с коробками в руках. Кто-то тащил папки, кто-то скручивал провода от компьютеров.
В дальнем конце коридора надрывно гудел шредер, пережевывая чью-то отчетность.

«Заметают следы», — профессионально отметила я.
Это была не плановая эвакуация. Это было бегство. Крысы бежали с корабля, прихватив с собой всю документацию, чтобы, когда придет внешний управляющий или прокурор, предъявлять было нечего.

Я шла сквозь этот муравейник, как ледокол. Люди расступались, провожая меня удивленными взглядами. Мой серый костюм и прямая спина здесь выглядели так же неуместно, как скафандр космонавта на сельской дискотеке.
— Девушка! — раздался визгливый голос справа. — Вы к кому? Посторонним нельзя!

Из приемной выскочила девица лет двадцати. Короткая юбка, боевой раскрас, накладные ресницы, которыми можно создавать ветер. Видимо, новая секретарша. Старая, Нина Ивановна, которая знала всех жителей по имени-отчеству, такой вульгарности себе не позволяла.

Девица преградила мне путь, пытаясь изобразить шлагбаум.
— У нас обед! И вообще, Максим Петрович занят, у него важное совещание с инвесторами!

Я остановилась. Медленно сняла темные очки и посмотрела на нее поверх стекол. В суде этот взгляд обычно заставлял свидетелей заикаться.
— Я не записывалась, — спокойно произнесла я. — И обед у вас, милочка, закончится ровно тогда, когда я скажу.
— Да вы кто такая?! — взвизгнула она, но шаг назад сделала.
— У меня VIP-пропуск, — я улыбнулась одними уголками губ. — Моя фамилия Маркелова. И если ты сейчас не исчезнешь с дороги, я добавлю твое имя в список соучастников по делу о хищении архивных документов.

Слово «хищение» подействовало магически. Девица побледнела под слоем тонального крема и вжалась в стену, пропуская меня к заветной двери с табличкой «Председатель».

На стене рядом с дверью зияло светлое пятно. Прямоугольник обоев, который был ярче остальных. Раньше там висел портрет Петра Кулагина. Теперь его сняли.
Король свергнут. Да здравствует узурпатор.

Я не стала стучать. Просто нажала на ручку и толкнула дверь, входя в святая святых.

Кабинет председателя мало изменился. Все те же дубовые панели на стенах, длинный стол для совещаний буквой «Т», ковер, помнящий еще брежневские времена. Но поверх этого советского ампира наслоились атрибуты новой жизни.
На массивном столе стоял последний «Макбук», рядом валялся айфон последней модели и ключи от «Гелендвагена». Пепельница из горного хрусталя была полна окурков.

За столом, развалившись в хозяйском кресле, сидел Максим.
Он выглядел… дорого. Итальянский костюм сидел безупречно, белая рубашка оттеняла загар (солярий или Мальдивы?), на запястье поблескивали швейцарские часы, стоимость которых равнялась годовому бюджету всей Сосновки.
Но если присмотреться, лоск спадал. Глаза у Максима были красными, под ними залегли тени. Руки слегка подрагивали, когда он крутил в пальцах золотую ручку.
Он был похож на игрока, который поставил на кон все, выиграл, но теперь боится, что казино закроется до того, как он обналичит фишки.

Напротив него, в кресле для посетителей, сидел мужчина. Я видела только его широкую спину, обтянутую темным пиджаком, и коротко стриженный затылок. Он сидел неподвижно, расслабленно, словно хищник в засаде.

— …поэтому цену мы снижать не будем, — громко вещал Максим, но, увидев меня, осекся. — Какого черта?! Лена! Я же сказал никого не пускать!

Он вскочил, опираясь ладонями о столешницу. В его взгляде мелькнуло раздражение, смешанное с мутным похмельем. Он меня не узнал. Для него я была просто какой-то наглой бабой в очках, ворвавшейся в кабинет.

— Лена занята, — я закрыла за собой дверь, отсекая шум коридора. — Она переосмысливает свои карьерные перспективы. А вам, Максим Петрович, я бы посоветовала не орать. Голова заболит.

Максим прищурился. Он пробежался взглядом по моей фигуре, задержался на ногах, скользнул выше. В его глазах не было узнавания, только оценка. Сальная, липкая оценка товара.

— Ты кто такая? — процедил он. — Из банка? Или журналюга? Слушай, детка, если ты насчет интервью, то прайс у меня высокий. А если ты из тех, кто услуги предлагает… — он криво усмехнулся, глядя на мужчину в кресле, ища поддержки. — То ты опоздала. У нас тут деловой разговор. Хотя, прикид ничего такой. Строгий. Люблю учительниц.

Кровь прилила к лицу, но я сдержалась.
Вот оно. Его истинное лицо. Не романтичный юноша, цитировавший Есенина под луной. А пошлый, зажравшийся циник, который видит в женщине только функцию.

Я медленно сняла очки, сложила дужки и убрала их в нагрудный карман пиджака. Затем подняла глаза и посмотрела ему прямо в зрачки.

— Здравствуй, Максим. Давно не виделись.

Тишина в кабинете стала ватной.
Максим замер. Он вглядывался в мое лицо, словно пытаясь собрать пазл из разрозненных кусочков. Я видела, как в его мозгу шестеренки скрипят, проворачивая пласты памяти десятилетней давности.
Васька. Дочка тракториста. Косички, ситцевое платье, влюбленные глаза.
И я. Василиса Маркелова. Адвокат. «Акула».

Глава 5(Сергей)

(от лица Сергея)

Я сидел в кресле для посетителей и с трудом сдерживал зевоту. Передо мной, размахивая руками, как мельница во время урагана, распинался Максим Кулагин.
— …и вот здесь, Сергей Владимирович, мы поставим клубный дом. Эко-стиль, панорамные окна, вид на реку. Москвичи будут драться за эти участки! Земля тут золотая, а мы ее берем за копейки. Старики-то местные тупые, им пообещай переселение в райцентр, они и рады будут.

Я кивал, делая вид, что слушаю, а сам изучал своего «партнера».
Максим Петрович Кулагин. Тридцать лет. Сын уважаемого (в прошлом) председателя. Выглядел он как типичный столичный мажор, который дорвался до папиного кошелька, но забыл код от сейфа. Итальянский костюм сидел на нем отлично, но вот руки… Руки у него тряслись. Мелкая, противная дрожь, которую он пытался скрыть, крутя в пальцах дорогую ручку.

Алкоголь? Наркотики? Или просто страх?
Моя служба безопасности уже доложила мне, что у младшего Кулагина долгов в Москве столько, что хватит купить небольшую африканскую страну. Он влез в ипотеку, в казино, в какие-то мутные стартапы. И теперь пытался продать мне колхоз отца, чтобы закрыть свои дыры.

Мне было противно.
Я вырос в такой же деревне под Рязанью. Я знал цену земле. Знал, сколько пота и крови впитано в эти черноземы. Мой агрохолдинг «Вектор» занимался сельским хозяйством, а не строительством коттеджей для богатых бездельников. Я приехал сюда, чтобы выкупить долги «Зари», модернизировать технику и сохранить рабочие места. Но Максиму я об этом не говорил. Пусть думает, что я такой же циничный акула-капиталист, как и он. Так проще вести переговоры.

— Цена, Максим Петрович, — прервал я его поток фантазий. — Вы просите пятьдесят миллионов. Аудит показывает, что активы стоят максимум тридцать. Техника убитая, коровники требуют капремонта.

— Да какая техника! — отмахнулся он, наливая себе воды из графина. Стакан звякнул о стекло. — Я же говорю: под снос все! Земля — вот актив. Пятьдесят — это подарок.

В этот момент дверь кабинета распахнулась.
Без стука. Без предупреждения.
Я слегка повернул голову, ожидая увидеть секретаршу с кофе или очередного перепуганного бухгалтера.

Но вошла она.
Женщина.
Нет, не так. Вошла Стихия.

Высокая, стройная, в безупречном сером брючном костюме, который стоил дороже, чем вся мебель в этом кабинете. Волосы собраны в строгий узел, открывая тонкую шею. Темные очки скрывали глаза, но даже сквозь них чувствовалась сила взгляда.
Она двигалась хищно, уверенно. Как клинок, который вынули из ножен.

Секретарша Леночка что-то пищала сзади про совещание, но незнакомка отшила ее одной фразой. Спокойно, холодно, без крика. Просто размазала.
Я невольно выпрямился в кресле. Стало интересно.

Максим вскочил, пытаясь изобразить хозяина положения. Получилось жалко.
— Ты кто такая?! — заорал он.

Я наблюдал. Обычно в таких ситуациях женщины начинают либо истерить, либо оправдываться. Эта — молчала. Она сняла очки, и я увидел ее глаза.
Умные. Холодные. Цвета стали.
Она смотрела на Максима не как на мужчину, и даже не как на врага. Она смотрела на него как на грязное пятно на скатерти, которое нужно застирать.

— Здравствуй, Максим, — произнесла она.

Голос у нее был низкий, грудной. Красивый. Таким голосом нужно читать приговоры. Или сказки на ночь.
Сцена узнавания была достойна «Оскара». Максим сначала хамил, потом побледнел, потом попытался унизить ее, назвав эскортницей.
Я поморщился. Низко. Мужчина, который оскорбляет женщину, — не мужчина.

— Василиса Маркелова, — представилась она.
Маркелова. Фамилия мне ни о чем не говорила, но то, как она это произнесла, звучало весомее, чем «Кулагин».

Дальше началось избиение младенца.
Она разносила его по фактам. Статьи Гражданского кодекса, Уголовного кодекса, сроки аренды, поддельные подписи. Она знала все. Она подготовилась.
Я слушал и мысленно аплодировал.
Юрист. Профессионал.
И, судя по реакции Максима, она била в точку. Он потел, бледнел, пытался огрызаться, но выглядел как школьник, пойманный с сигаретой директором.

— …я знаю про поддельные подписи твоего отца…
— …твои слова при свидетелях — это явка с повинной…

Вот это поворот.
Значит, сынок не просто продает наследство. Он подставил отца. Сдал его органам, чтобы получить доверенность на управление.
Гниль.
Я почувствовал прилив брезгливости. Я мог вести дела с дураками, с жадинами, даже с бандитами. Но с предателями, которые топят собственных родителей ради денег, — увольте.

Когда она пригрозила ему прокуратурой, Максим сдулся окончательно.
Пора было вмешаться. Мне нужно было познакомиться с этой валькирией.

Я встал. Медленно, чтобы не спугнуть момент.
— Браво, — сказал я, выходя из тени.

Она повернулась ко мне.
Вблизи она была еще красивее. Никакого силикона, никаких «утиных губ», которыми так гордился Максим. Живая, естественная красота, но закрытая на сто замков.
Я протянул руку.
— Сергей Трифонов. Инвестор.

Она посмотрела на мою ладонь. Секунду, две. И не подала своей.
В ее взгляде читалось презрение. Для нее я был таким же, как Максим. Рейдером. Стервятником, прилетевшим клевать мертвый колхоз.
Это задело. Честно. Я привык, что женщины смотрят на меня с интересом, оценивая костюм, часы, статус. А эта смотрела как на соучастника преступления.

— Я не представляю интересы, — отрезала она. — Я представляю закон.

Ох, как она это сказала!
Гордая. Неприступная.
— Вы очень убедительны, — признал я, опуская руку.
— Я профессионал, — парировала она.

И ушла. Хлопнув дверью так, что в кабинете звякнули стекла.

Я остался стоять посреди кабинета, чувствуя странное послевкусие. Смесь восхищения и… досады.
Мне захотелось догнать ее. Объяснить, что я не такой. Что я здесь, чтобы спасти этот чертов колхоз, а не уничтожить его. Что я на ее стороне.
Но я сдержался. Сейчас не время. Она не поверит.

Глава 6

Я сидела в машине на парковке у правления, вцепившись в руль так, что кожаная оплетка скрипела под пальцами. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь гулкими ударами в висках.
Адреналин. Чертов адреналин, который всегда накрывал меня после сложных переговоров, сейчас был вдвойне сильнее.

Я посмотрела в зеркало заднего вида. Здание правления стояло незыблемо, красным кирпичным монстром, равнодушным к моим эмоциям. Там, за толстыми стенами, остался Максим. Мой бывший. Мой враг. Человек, который только что пытался смешать меня с грязью, но сам оказался по уши в дерьме.

Но думала я не о нем.
Перед глазами стоял образ мужчины в сером костюме. Сергей Трифонов.
Инвестор.
Его взгляд, внимательный и оценивающий, все еще жег мне спину. Он не был похож на тех рейдеров, с которыми я сталкивалась в Москве. Те обычно были суетливыми, жадными, с бегающими глазами. Трифонов был другим. Спокойным. Опасным.
Как удав, который смотрит на кролика и решает: съесть сейчас или поиграть?

Я тряхнула головой, прогоняя наваждение. Не время думать о мужиках, даже если они носят костюмы от Brioni и смотрят на тебя так, будто видят насквозь. У меня есть проблемы посерьезнее.

Телефон на пассажирском сиденье завибрировал, разрывая тишину салона.
На экране высветилось имя: «Володя СК».
Мой старый знакомый, однокурсник, который теперь работал следователем в областном управлении. Я позвонила ему еще утром, по дороге в деревню, с просьбой пробить информацию по делу Петра Кулагина.

— Да, Володь, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Привет, Вася. Ну, что сказать… — голос Володи был усталым, фоном слышался стук клавиш. — Дело тухлое. Твоего председателя взяли крепко. Статья 160, часть 4. Растрата в особо крупном. Доказательная база есть: платежки, переводы на левые фирмы. Все подписано им лично.

— А защита? Кто адвокат?
— Назначенный, — хмыкнул Володя. — Какой-то Иванов. Молодой парень, вчерашний студент. Он там чисто для мебели. Я слышал, он уже уговаривает старика признать вину и пойти на особый порядок. Типа, дадут условку, учитывая возраст и здоровье.

Я похолодела.
— Особый порядок? Володя, ты понимаешь, что это значит?
— Конечно. Признание вины — царица доказательств. Суд пройдет быстро, без исследования улик.

— И без возможности оспорить гражданские иски, — закончила я за него. — Если Кулагин признает, что воровал, то все сделки, совершенные колхозом за этот период, можно будет признать недействительными. А на имущество наложат арест.

— Именно, — подтвердил следователь. — Колхоз банкротят, активы продают с молотка, чтобы покрыть ущерб. Обычная схема. А тебе-то что? Ты же говорила, у тебя там родители? Им-то какая разница?

— Большая разница, Володь. Огромная. Если колхоз признают банкротом из-за хищений председателя, то земельные паи моих родителей пойдут в конкурсную массу. Их просто отберут. Или продадут за копейки тому же инвестору, который сейчас крутится вокруг сынка Кулагина.

Володя помолчал.
— Хреново. Слушай, Вась, я тут покопал еще немного… Неофициально. Там странная история с этими платежками. Половина из них датирована апрелем.

— И что?
— А то, что в апреле твой Петр Кулагин лежал в областной кардиологии с микроинсультом. Он ложку-то с трудом держал, не то что документы подписывать.

Я ударила ладонью по рулю.
— Я так и знала! Максим. Это Максим подписывал.
— Доказать сложно, — вздохнул Володя. — Экспертиза нужна. А назначенный адвокат ходатайствовать о ней не будет. Ему велено сидеть тихо и кивать.

— Спасибо, Володя. Ты настоящий друг. С меня коньяк.
— Лучше поужинаем, когда в Москве будешь. Удачи, Вася. Не лезь на рожон.

Я сбросила вызов и откинулась на подголовник.
Картинка сложилась. Мерзкая, грязная картинка.
Максим, пользуясь болезнью отца, выводил деньги на свои счета (или на покрытие долгов). Подделывал подписи. А когда запахло жареным, сдал отца с потрохами, надеясь, что старик возьмет все на себя ради «любимого сыночка». А сам Максим тем временем продаст землю инвестору и свалит в закат.

Идеальный план. Если бы не одно «но».
Если бы в уравнение не вмешалась я.

Я завела мотор. Мозг работал четко, как калькулятор, отсекая эмоции.
Чтобы спасти родителей, я должна разрушить план Максима.
Чтобы разрушить план Максима, я должна доказать, что подписи поддельные.
Чтобы доказать это, нужно назначить почерковедческую экспертизу.
Сделать это может только адвокат обвиняемого.
Назначенный Иванов этого делать не будет.

Вывод был парадоксальным, абсурдным, тошнотворным.
Чтобы спасти свою семью, я должна спасти своего врага.
Я должна стать адвокатом Петра Кулагина. Человека, который десять лет назад уничтожил мою жизнь.

Я рассмеялась. Горько, зло.
Ирония судьбы 80-го уровня. Бумеранг, который я так хотела запустить в Кулагиных, теперь должен описать дугу и вернуться ко мне в руки, чтобы я могла защитить того, кого мечтала наказать.

— Ну что ж, Петр Ильич, — прошептала я, выруливая с парковки. — Готовьтесь. Ваша «нищенка» идет вас спасать. И это будет стоить вам очень дорого. Не денег. Гордости.

Дорога до родительского дома заняла пять минут, но мне они показались вечностью. Я репетировала речь. Как объяснить маме, что я собираюсь защищать человека, которого мы все ненавидим?

Дом встретил меня тишиной и запахом куриного бульона. Мама стояла у плиты, помешивая варево. Она выглядела уставшей, плечи опущены, платок сбился набок.
Отец, судя по звукам, смотрел телевизор в спальне.

— Вернулась? — мама обернулась, вытирая руки о передник. — Ну как? Видела его?

Я села на табурет, сняла туфли. Ноги гудели.
— Видела, мам. И Максима, и… инвестора.
— И что? — в глазах матери застыл страх. — Что они сказали? Заберут землю?

— Пытаются, — честно ответила я. — Максим хочет продать все быстро. Он уверен, что отца посадят, и никто не будет разбираться в деталях.

Глава 7

СИЗО — это место, где даже воздух пахнет безнадежностью. Смесью хлорки, дешевого табака, несвежей еды и человеческого пота. Этот запах пропитывает одежду, волосы, мысли. Я знала его наизусть. За годы практики мне приходилось бывать в разных «казенных домах» — от элитных спецблоков до провинциальных изоляторов, где штукатурка сыпалась на голову.

СИЗО нашего райцентра относилось ко второй категории.
Здание 19 века постройки, красные кирпичные стены, увенчанные колючей проволокой, мрачные решетки на окнах. Оно стояло на окраине города, словно зачумленный барак, который старались обходить стороной.

Я прошла через первый КПП. Молодой прапорщик долго вертел в руках мое адвокатское удостоверение, сверяя фотографию с оригиналом. Видимо, не мог поверить, что эта холеная столичная дама в дорогом пальто — действительно защитник, а не жена какого-нибудь авторитета.

— Телефон, ключи, диктофон, — буркнул он, пододвигая металлический лоток.
Я молча выложила содержимое сумки.
— Проходите.

Тяжелая железная дверь лязгнула за спиной, отсекая меня от внешнего мира. Теперь я была внутри системы. Здесь действовали свои законы, и главным из них был закон силы.

Меня провели по длинному коридору, выкрашенному в тошнотворный зеленый цвет. Под ногами гулко стучал бетон. Где-то вдалеке лаяла собака.
Следственный кабинет номер четыре.
Маленькая комната без окон. Стол, привинченный к полу, два стула, лампа под потолком, забранная решеткой. Стандартный набор для душевных бесед.

Я села на стул, положила перед собой папку с документами и ордер, который мне передал перепуганный Иванов.
Ждать пришлось недолго.
Минут через пять в коридоре послышались шаркающие шаги и звон ключей.
Дверь открылась.

— Заходи, Кулагин. Руки за спину.

В комнату вошел Петр Ильич.
Если бы я встретила его на улице, я бы не узнала.
Десять лет назад это был монумент. Человек-гора. Широкие плечи, властный взгляд, голос, от которого дрожали стекла в правлении. Он носил дорогие костюмы, пах коньяком и силой. Он был хозяином жизни.

Сейчас передо мной стоял старик.
Ссутулившийся, посеревший, в казенной робе, которая висела на нем мешком. Лицо осунулось, под глазами залегли черные круги, щеки покрыла седая щетина. Руки, которые он держал за спиной, мелко тряслись.
Единственное, что осталось прежним — это взгляд. Колючий, злой, затравленный.

Конвоир снял с него наручники и кивнул мне:
— У вас двадцать минут.

Дверь закрылась. Мы остались одни.
Петр Ильич потер запястья, поморщился и поднял глаза. Он ожидал увидеть своего назначенного адвоката, того мальчика для битья, Иванова.
Но увидел меня.

Он замер. Его глаза расширились, рот приоткрылся. Он несколько секунд смотрел на меня, не мигая, словно пытаясь понять: галлюцинация это или реальность.
— Ты? — хрипло выдохнул он. Голос был сорванным, каркающим. — Маркелова?

Я спокойно кивнула, не вставая.
— Здравствуйте, Петр Ильич. Присаживайтесь.

Он не сел. Он выпрямился, насколько позволяла больная спина, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который я помнила. Огонь презрения.
— Что ты здесь делаешь? — прошипел он. — Пришла полюбоваться? Поплясать на костях? Пришла посмотреть, как «хозяина» в клетку посадили? Ну давай, смейся! Радуйся! Твоя взяла, нищенка!

Слова вылетали из него с брызгами слюны. Он ненавидел меня. Ненавидел за то, что я видела его слабость. За то, что я выжила и поднялась, а он упал на самое дно.

Я смотрела на него без эмоций. Жалости не было. Была только профессиональная собранность.
— Сядьте, — повторила я жестче. — У нас мало времени, а обсудить нужно многое.

— Мне нечего с тобой обсуждать! — рявкнул он. — Пошла вон! Где мой адвокат? Где этот… Иванов?
— Иванов больше не ваш адвокат, — я постучала пальцем по ордеру. — Теперь ваши интересы представляю я.

Кулагин покачнулся, схватившись рукой за край стола.
— Ты? Ты — мой адвокат? — он рассмеялся, но смех перешел в кашель. Сухой, надрывный кашель курильщика. — Ты издеваешься? Ты же меня ненавидишь! Ты же спишь и видишь, как я сгнию здесь!

— Верно, — согласилась я. — Я вас не люблю. И, честно говоря, с удовольствием посмотрела бы, как вы отвечаете за свои грехи. Но есть одна проблема.

Я сделала паузу, давая ему отдышаться. Он все-таки сел на стул, тяжело дыша.
— Какая проблема? — буркнул он, глядя исподлобья.

— Проблема в том, что если вас посадят за хищения, то колхоз обанкротят. Активы продадут с молотка, чтобы покрыть ущерб. В том числе земельные паи. Паи моих родителей, Петр Ильич. И еще сотни таких же стариков, которых вы обещали защищать.

Он фыркнул.
— Никто ничего не продаст. Максим разберется. Он умный парень. Он найдет деньги, погасит долги. Я возьму вину на себя, получу условку по состоянию здоровья, а он продолжит дело.

Я смотрела на него и не верила своим ушам.
Господи, какая слепота. Какая наивная, глупая отцовская слепота. Он действительно верил в своего сына. Верил в того трусливого, жадного мальчика, которого вырастил.

— Максим? — переспросила я с усмешкой. — Максим разберется? Вы серьезно?

— Не смей трогать моего сына! — Кулагин ударил кулаком по столу. — Он хороший парень! Он просто запутался немного, но он меня не бросит!

— Он вас уже бросил, Петр Ильич.
Мои слова упали в тишину камеры, как камни в колодец. Глухо. Тяжело.

Кулагин замер.
— Что ты несешь?
— Вчера я была в правлении, — начала я, глядя ему прямо в глаза. — Максим пытался продать колхоз инвестору. Московскому агрохолдингу. Он готов слить все: землю, технику, людей. За пятьдесят миллионов. Чтобы закрыть свои личные долги в столице.

— Врешь… — прошептал старик. Лицо его побелело. — Он не мог… Это земля дедов…

— Мог. И это еще не все.
Я наклонилась вперед.
— Вчера в магазине, покупая ящик дорогого виски, ваш сын хвастался перед продавщицей и местными алкашами. Знаете, что он сказал? Он сказал: «Отец свое отжил. Я сдал его, чтобы самому рулить. Пусть старик сидит, а я буду делать бизнес».

Глава 8

Моя комната в родительском доме превратилась в филиал следственного комитета. На старом письменном столе, исцарапанном циркулем еще в мои школьные годы, высились горы бумаг. Копии договоров, выписки со счетов, акты выполненных работ — все то, что мне передал перепуганный адвокат Иванов, обрадованный возможностью спихнуть «дохлое дело» столичной акуле.

За окном была глубокая ночь. Сосновка спала. Даже неугомонные деревенские собаки, лаявшие на каждый шорох, наконец угомонились. Только сверчки стрекотали в траве, да где-то далеко, на трассе, шумели фуры.

Я потерла уставшие глаза. Кофе в чашке давно остыл и покрылся неприятной пленкой, но идти на кухню греть чайник не хотелось. Я боялась потерять нить.
Бухгалтерия — это как музыка. Если ты умеешь читать ноты, ты услышишь мелодию. В случае с колхозом «Заря» мелодия была фальшивой, какофоничной и откровенно воровской.

— Ну что, Петр Ильич, — прошептала я, глядя на экран ноутбука, где был открыт файл с движением средств по расчетному счету. — Давайте посмотрим, куда утекли ваши миллионы.

Хаос. Первое слово, которое приходило на ум при взгляде на документы.
Бухгалтер «Зари», Нина Семеновна, женщина старой закалки, вела дела по принципу «пишем два, три в уме». Но даже она не могла скрыть то, что происходило в последние полгода.

Я выделила цветом несколько строк в таблице.
ООО «СтройМастер». ООО «АгроТех-2024». ООО «Вектор-М».
Названия звучали солидно. Почти как настоящие компании. Но дьявол крылся в деталях.

Я открыла базу данных контрагентов — мой верный помощник во всех корпоративных войнах.
— Так, проверим вас, господа бизнесмены, — пальцы быстро застучали по клавиатуре.

«СтройМастер». Зарегистрировано в Москве по адресу массовой регистрации. Уставной капитал — десять тысяч рублей. Директор — некий Пупкин Иван Иванович.
Я пробила директора. Двадцатилетний студент из общежития, на котором висит еще пятьдесят таких же «рога и копыта».
«АгроТех-2024». Та же история. Учредитель — гражданин без определенного места жительства.
«Вектор-М». А вот это интересно. Название явно мимикрировало под известный агрохолдинг «Вектор», который представлял Сергей Трифонов. Расчет на то, что в суматохе никто не заметит разницу? Умно. Но примитивно.

Все эти фирмы-пустышки получали от колхоза деньги за мифические услуги: «консультирование по вопросам ландшафтного дизайна», «поставка элитных семян» (в апреле, когда посевная уже закончилась!), «ремонт техники».
Суммы были впечатляющими. Миллион. Три миллиона. Пять.
Всего за полгода со счетов «Зари» исчезло около сорока миллионов рублей.

И самое интересное — даты.
Я сверила даты переводов с медицинскими документами, которые затребовала в больнице через мамину знакомую медсестру.
10 апреля. Перевод на два миллиона. В этот день у Петра Кулагина был гипертонический криз, он лежал под капельницей.
15 апреля. Перевод на три миллиона. Петр Ильич все еще в стационаре, состояние стабильно тяжелое.
20 апреля. Пять миллионов ушли на счета «Вектор-М». Кулагина выписали только 25-го.

— Бинго, — выдохнула я, откидываясь на спинку жесткого стула.

Алиби железное. Человек, который не может самостоятельно дойти до туалета, вряд ли способен управлять интернет-банкингом и подписывать платежки.
Значит, кто-то делал это за него. Кто-то, у кого был доступ к токену, паролям и печати.

Я открыла сканы платежных поручений. На каждом из них стояла размашистая подпись: Кулагин.
С первого взгляда — идеально. Тот же наклон, тот же росчерк в конце.
Но я не зря столько лет варилась в судах. Я знала, куда смотреть.

Я порылась в ящике стола и нашла старую грамоту за победу в школьной олимпиаде по литературе. «Награждается Маркелова Василиса…». Внизу подпись: Председатель колхоза П.И. Кулагин.
Десятилетней давности, но рука та же.

Я положила грамоту рядом с экраном ноутбука. Увеличила скан апрельской платежки.
— Ну-ка…
Разница была едва уловимой, но она была.
У настоящего Петра Ильича буква «К» начиналась с мягкого закругления. Здесь же штрих был острым, резким, словно человек торопился или злился.
И нажим. На скане было видно, что ручка вдавливалась в бумагу с силой. Кулагин писал легко, размашисто. А этот «автор» словно выцарапывал буквы.

И еще одна деталь. Дрожь.
В конце подписи, на длинном хвостике, линия шла неровно. Не старческая дрожь, нет. Это была дрожь неуверенности. Дрожь человека, который копирует чужой автограф, стараясь попасть в линии, и боится ошибиться.

— Привет, Максимка, — я криво усмехнулась. — Вот ты и попался. Художник из тебя так себе.

Я взяла телефон. Час ночи. В Москве это детский время, но звонить людям все равно неприлично.
Впрочем, когда речь идет о спасении семьи, приличия отходят на второй план.

Я набрала номер Миши Резника, лучшего почерковеда, которого я знала. Миша был гением, совой и трудоголиком.
— Маркелова? — раздался в трубке сонный, но бодрый голос. — Ты чего не спишь? Опять мир спасаешь?
— Спасаю, Миш. И мне нужна твоя помощь. Я тебе на почту скинула два файла. Скан старой грамоты и скан платежки. Глянь одним глазом. Это одна рука?

— Сейчас, секунду… — послышалось шуршание, звук клавиш. — Так, открываю. Ага… Угу…
Пауза затянулась. Я слышала только его дыхание и клики мышки.

— Вась, ты меня обижаешь, — наконец произнес он. — Тут даже микроскоп не нужен. Это грубая работа. Угол наклона другой. Динамика штриха другая. Тот, кто подписывал платежку, явно моложе и энергичнее, но рука у него «не набита». Он рисовал подпись, а не писал ее автоматически. Однозначно подделка.

— Спасибо, Миша. Ты лучший. Сможешь сделать официальное заключение по сканам?
— Для суда оригинал нужен, сама знаешь. Но предварительную справку напишу. К утру будет у тебя.
— С меня ужин в «Пушкине».
— Ловлю на слове. Спокойной ночи, Вася.

Глава 9(Максим)

(от лица Максима)

Голова гудела так, словно внутри черепной коробки кто-то устроил ремонт и долбил перфоратором прямо по мозжечку. Я с трудом разлепил глаза. Комната плыла. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель в плотных шторах, резал глаза, как лазер.
Я застонал и потянулся к тумбочке за водой. Стакана не было. Зато был телефон.

Экран горел красным от уведомлений.
Пять пропущенных от «Армена». Три сообщения в Вотсапе от него же. И еще одно — от банка, напоминающее о просрочке по кредитке.

— Сука… — прохрипел я, откидываясь на подушки.

Вчерашний день всплыл в памяти урывками, как кадры из плохого кино.
Вот я сижу в кабинете отца, чувствуя себя королем мира. Передо мной сидит этот лощеный инвестор, Трифонов, и мы почти ударили по рукам. Пятьдесят миллионов. Этих денег хватило бы, чтобы закрыть долги перед Арменом, выкупить закладную на квартиру в Сити и еще осталось бы на месяц тусовки в Дубае.

А потом пришла она.
Васька.
Маркелова.
Деревенская замарашка, которую я вышвырнул из своей жизни десять лет назад, как старый кроссовок.

Я скрипнул зубами. Кто бы мог подумать, что эта серая мышь превратится в такую стерву? Костюмчик за пару штук баксов, взгляд как у прокурора, и наглость… Господи, сколько наглости.
«Я тебя посажу, Максим».
«Я знаю про подписи».

Меня передернуло. Откуда она знает? Кто слил?
Я же все делал чисто. Пока батя валялся в больничке, я аккуратно выводил бабки через фирмы однокурсников. Никто не должен был заметить. Бухгалтерша, Нина Семеновна, тупая как пробка, она только штампы ставила.
А тут явилась эта «мисс Марпл» и все испортила. Трифонов сорвался с крючка. Сделка на паузе. А часики тикают.

Телефон в руке снова завибрировал.
Армен.

Я сглотнул вязкую слюну. Не ответить нельзя. Армен — это не банк, он коллекторов не присылает. Он присылает ребят с паяльниками.

— Да, Арменчик! — я постарался придать голосу бодрости, хотя внутри все сжалось. — Как дела, дорогой?

— Дела у прокурора, Максимка, — голос в трубке был тихим, вкрадчивым, с легким акцентом. — А у нас с тобой бизнес. Где мои бабки? Ты обещал вчера закрыть вопрос.

— Все под контролем! — соврал я, садясь на кровати. — Покупатель есть, серьезный дядька, москвич. Агрохолдинг «Вектор». Слышал про таких?

— Слышал. И что?
— Мы почти подписали. Просто заминка с документами, бюрократия, сам понимаешь. Юристы копаются. Через неделю, максимум дней десять, деньги будут у тебя. С процентами, как договаривались.

В трубке повисла тишина. Я слышал, как Армен затягивается сигаретой.
— Неделя, Максим, — наконец произнес он. — Ровно семь дней. Если в следующую пятницу денег не будет… Я приеду. Лично. И мы будем разговаривать по-другому. Твой папа, говорят, в тюрьме? Ему там может стать очень неуютно. Да и тебе здоровье еще пригодится. Ты меня понял?

— Понял, Арменчик, понял! Все будет!

Связь оборвалась.
Я швырнул телефон на одеяло. Руки тряслись так, что я не мог попасть ногой в тапочек.
Семь дней.
За семь дней мне нужно продать этот чертов колхоз, получить кэш и свалить. А Васька… эта тварь встала у меня на пути. Она копает. Она хочет доказать, что подписи поддельные. Если она это сделает, сделка накроется окончательно. И тогда меня не просто посадят. Меня закопают в лесу кредиторы.

Я встал и поплелся в душ. Холодная вода немного привела меня в чувство, но страх никуда не делся. Он сидел в животе ледяным комом.
Мне нужно было действовать.
Если я не могу продать колхоз официально, через Трифонова, придется продавать по кускам. Технику, зерно, скот. За нал. Быстро. Пока никто не чухнулся.

Я оделся и спустился на кухню.
Мать сидела за столом, пила кофе из крошечной чашечки. Она выглядела безупречно, как всегда: укладка, макияж, халат с перьями. Марина Петровна Кулагина, первая леди Сосновки. Она даже не подозревала, что ее «империя» — это карточный домик, который уже горит с четырех углов.

— Доброе утро, сынок, — она улыбнулась мне, но улыбка была натянутой. — Ты поздно вчера пришел. Опять дела?

— Дела, мам, — буркнул я, наливая себе апельсиновый сок. — Бизнес не ждет.

— Ты был у отца? — спросила она осторожно. — Адвокат звонил, этот, Иванов. Говорит, странные вещи происходят. Какая-то женщина в дело лезет. Говорит, хочет взять защиту на себя.

Я поперхнулся соком.
— Женщина?
— Да. Маркелова. Дочка Андрея-тракториста. Помнишь их?

Я грохнул стаканом об стол.
— Помню ли я?! Мам, это Васька! Моя бывшая! Та самая, которую отец выгнал!

Мать нахмурилась, вспоминая.
— А, эта… С косичками? Которая пузом тебя припереть хотела? И что ей надо? Денег?

— Хуже, мам. Она мстит.
Я подошел к ней, сел на корточки, взял за руки. Мне нужно было сделать ее своим союзником. Натравить на Ваську, чтобы та не могла шагу ступить в деревне без плевков в спину.

— Мама, послушай меня внимательно. Эта Маркелова — она не просто адвокат. Она монстр. Она приехала из Москвы, чтобы уничтожить нашу семью. Она хочет посадить отца. Надолго. И меня хочет подставить.

— Как подставить? — ахнула мать.

— Она всем рассказывает, что это я воровал деньги колхоза, а отец меня покрывал. Представляешь? Наговаривает на родного сына! Хочет стравить нас с отцом. Хочет, чтобы мы все потеряли, а она, нищебродка, радовалась.

Лицо матери исказилось от гнева.
— Ах она дрянь! Да как она смеет?! Мы ее семью кормили годами! Отца ее на тракторе держал из жалости!

— Вот именно! — поддакнул я. — Мам, ты должна мне помочь. Ты авторитет в деревне. Люди тебя слушают. Сходи в магазин, на почту. Расскажи всем, кто она такая. Что она шлюха столичная, что она приехала отца добить, чтобы наследство отжать или просто из зависти. Пусть люди знают правду. Пусть ей жизни здесь не дадут.

Мать встала, расправляя плечи. В ее глазах горел фанатичный огонь. Она любила меня до безумия. Ради меня она была готова перегрызть глотку кому угодно. И она верила каждому моему слову.
Святая женщина. Идеальная дура.

Глава 10

Утро началось с суматохи. Я бегала по дому, собирая документы в папку, и параллельно говорила по телефону с Мишей, моим экспертом-почерковедом.
— Да, оригинал нужен срочно. Я понимаю, Миш. Сегодня подам ходатайство, судья запросит банк. Главное, чтобы ты был готов.

Я захлопнула ноутбук, сунула его в сумку и выбежала в прихожую.
— Мам, я уехала! Буду к обеду!

Мама стояла у зеркала, повязывая платок. На ней было ее «выходное» пальто — серое, драповое, купленное еще лет пять назад, но аккуратно вычищенное.
— А я в магазин схожу, — сказала она, поправляя узел на шее. — Хлеб кончился, да и соли надо взять.

Я замерла, уже взявшись за ручку двери.
— Мам, может, не надо? Я на обратном пути заеду, все куплю. Зачем тебе туда идти?
— Зачем? — мама повернулась ко мне, и в ее глазах я увидела неожиданную твердость. — А затем, Вася, что я не воровка и не преступница, чтобы по углам прятаться. Я всю жизнь в этой деревне прожила. И если кто-то думает, что мы Кулагиных испугались, то пусть думает. А я за хлебом пойду.

Я вздохнула. Спорить с Еленой Петровной Маркеловой, когда она что-то решила, было бесполезно. Это у нас семейное. Упрямство, передающееся половым путем, как шутил папа.
— Ладно. Только обещай, что не будешь с ними связываться. Если кто-то косо посмотрит — просто проходи мимо.
— Да кому я нужна, — отмахнулась она. — Иди, опоздаешь.

Я села в машину и выехала со двора.
До райцентра было двадцать километров. Дорога петляла среди полей, которые когда-то были гордостью колхоза «Заря». Теперь они стояли неухоженные, заросшие бурьяном. Чернозем, способный кормить половину области, пропадал зря.
«Ничего, — подумала я, сжимая руль. — Мы это исправим. Вернем землю тем, кто умеет на ней работать».

В суде все прошло гладко. Секретарша, увидев мой столичный ордер и удостоверение, забегала быстрее, чем таракан на кухне при включенном свете. Ходатайство приняли, дату заседания назначили через два дня.
Я вышла из здания суда с чувством выполненного долга. Первый этап плана сработал.
Теперь нужно было заехать в прокуратуру и оставить заявление о проверке деятельности фирм-однодневок.

Я уже садилась в машину, когда взгляд упал на заднее сиденье.
Папка.
Синяя папка с оригиналами договоров аренды родителей. Я забыла ее дома.
Черт!
Она нужна была мне для прокуратуры, чтобы подтвердить статус потерпевших.
Придется возвращаться.

Я развернула машину и нажала на газ. Двадцать километров обратно. Потеря времени. Но, может, оно и к лучшему? Заодно перехвачу маму из магазина, чтобы она не тащила сумки.

Когда я въехала в Сосновку, было около одиннадцати утра. Солнце уже припекало, разгоняя вчерашние лужи.
Я свернула к центру, к магазину «Продукты».
И сразу поняла: что-то не так.

У крыльца собралась толпа. Человек пятнадцать — для нашей деревни это почти митинг. Женщины в халатах и куртках, пара мужиков с пивом, даже дети на велосипедах остановились.
Все они смотрели на крыльцо.
А там, возвышаясь над толпой, как памятник самодурству, стояла Марина Кулагина.

Мать Максима была в своей стихии. Несмотря на плюсовую температуру, она надела норковую шубу нараспашку, под которой сверкало золотом какое-то безвкусное платье. На пальцах перстни, на шее цепь.
Она стояла, уперев руки в бока, и орала.
А перед ней, сжавшись в комок, стояла моя мама. С авоськой, в которой сиротливо лежал батон хлеба.

Я не слышала слов из-за закрытых окон машины, но видела лицо мамы. Она плакала.
Я вдавила педаль тормоза так, что «BMW» клюнул носом, подняв фонтан брызг.
Выскочила из машины, даже не заглушив мотор. Дверью хлопнула так, что вороны взлетели с проводов.

Звук хлопка заставил толпу обернуться. Люди расступились, образуя коридор.
Я шла по нему, чувствуя, как внутри закипает ледяная ярость.
Теперь я слышала каждое слово.

— …голодранцы неблагодарные! — визжала Марина, брызгая слюной. — Мы вас с помойки вытащили! Мой муж твоему алкашу работу дал, когда его нигде не брали! А вы змею вырастили! Дочка твоя — шалава столичная! Приехала сюда, чтобы моего мужа в гроб загнать! Наследство ей подавай!

Мама пыталась что-то сказать, но ее голос тонул в визге Кулагиной.
— Сама нагуляла десять лет назад, опозорилась, а теперь мстит честным людям! Думает, если в Москве перед мужиками ноги раздвигала, то теперь барыней стала? Да я ее…

— Марина Петровна! — мой голос прорезал воздух, как хлыст.

Кулагина поперхнулась на полуслове. Она повернула голову и увидела меня.
Я стояла в трех метрах. В своем сером костюме, на шпильках, которые делали меня выше ее на голову. Я сняла очки медленно, демонстративно.

В толпе повисла тишина. Даже тетя Люба, которая выглядывала из дверей магазина, перестала жевать жвачку.

— Явилась! — взвизгнула Марина, пытаясь вернуть инициативу. — Вот она, стерва! Полюбуйтесь, люди добрые! Приехала отца родного продать!

Я сделала шаг вперед. Спокойно. Уверенно.
— Спектакль окончен, Марина Петровна. Или вы хотите продолжить его в суде?

— В каком суде? — она растерялась, но тут же надулась от важности. — Ты меня судом не пугай, пигалица! У нас адвокаты получше твоих будут!

— Правда? — я улыбнулась. Улыбкой, от которой моим оппонентам обычно становилось холодно. — Тогда ваши адвокаты должны были объяснить вам значение статьи 128.1 Уголовного кодекса Российской Федерации. Клевета. Часть вторая: клевета, содержащаяся в публичном выступлении.

Я обвела взглядом толпу.
— У нас здесь человек двадцать свидетелей. Вы только что публично назвали меня «шалавой», обвинили в мошенничестве и оскорбили мою мать. Это штраф до одного миллиона рублей или обязательные работы на срок до двухсот сорока часов. Представляете себя с метлой, Марина Петровна? Убирающей мусор на этой площади? В вашей норковой шубе?

Толпа хихикнула. Кто-то прыснул в кулак. Образ «барыни» с метлой был слишком соблазнительным.
Лицо Кулагиной пошло красными пятнами.
— Ты… да как ты смеешь! Я жена председателя! Я здесь власть!

Глава 11(Сергей)

(от лица Сергея)

Телефон завибрировал на приборной панели, нарушая уютную тишину салона. Я бросил взгляд на экран.
«Маркелова».
Точнее, я сам так записал этот номер, который моя служба безопасности добыла вчера за пять минут. Я набрал ее, хотя знал, что, скорее всего, буду послан. Эта женщина не из тех, кто сразу бросается в объятия, даже деловые.

— Слушаю, — голос Василисы был сухим, деловым. Никакого «алло», никакого кокетства. Сразу к делу. Мне это нравилось.

— Доброе утро, Василиса Андреевна. Это Сергей Трифонов. Надеюсь, не разбудил?

Пауза. Я слышал, как она стучит по клавиатуре. Работает. В десять утра.
— Вы меня не разбудили, Сергей Владимирович. Но, боюсь, у меня нет времени на светские беседы. Если вы по поводу сделки с Максимом, то я уже все сказала: она незаконна.

— Я звоню не по поводу сделки, — я включил поворотник, выезжая с парковки гостиницы. — Мои юристы закончили предварительный аудит. Те документы, о которых вы говорили… Мы нашли подтверждение. И еще кое-что. На Максима есть компромат, который выходит за рамки простого мошенничества.

— Поздравляю, — в ее голосе звучал сарказм. — Рада, что вы прозрели.

— Я предлагаю объединить усилия, Василиса. У вас есть доступ к Петру Кулагину и знание местной специфики. У меня — ресурсы и связи в Москве. Вместе мы сможем закрыть этот вопрос быстрее и эффективнее.

— Я привыкла работать одна, Сергей Владимирович. И, при всем уважении, я не доверяю людям, которые еще вчера собирались купить краденое имущество моих родителей. Спасибо за предложение, но нет.

Она сбросила вызов.
Я усмехнулся, глядя на погасший экран.
Гордая. Колючая. Как еж, которого пытаются погладить.
Она считает меня врагом. Рейдером. Что ж, имеет право. Я действительно приехал сюда не благотворительностью заниматься. Но чем больше я узнавал о ситуации, тем меньше мне хотелось иметь дело с Максимом и тем больше — с ней.

Я вырулил на трассу, ведущую в райцентр. У меня была встреча с главой местной администрации, но мысли все время возвращались к Маркеловой.
Она «сделала себя сама». Мои безопасники накопали на нее досье толщиной с «Войну и мир». Золотая медаль в школе, красный диплом МГЮА, стажировка в Лондоне (ирония судьбы — там же, где учился Максим, только он кутил, а она пахала). Партнер в крупном бюро. Мать-одиночка.
Сыну девять лет. Отец в графе прочерк.
Интересно. Десять лет назад она уехала из деревни беременной. Максим остался.
Сложить два плюс два было несложно.
«Ах ты ж сукин сын», — подумал я про Кулагина-младшего. Бросить беременную девчонку — это дно.

Дорога была пустой. Поля, перелески, редкие встречные машины.
Километрах в десяти от Сосновки я увидел на обочине черный BMW. Капот открыт, из-под него валит сизый дым.
Возле машины, скрестив руки на груди, стояла она.
Василиса.
В своем безупречном сером костюме, который на фоне грязной обочины смотрелся вызывающе стильно. Она смотрела на дымящийся двигатель так, словно собиралась его засудить за неповиновение.

Я сбросил скорость и плавно притормозил рядом.
Опустил стекло.
— Кажется, немецкий автопром не выдержал суровых русских реалий? — спросил я, стараясь не улыбаться слишком широко.

Она обернулась. В ее глазах мелькнуло раздражение, смешанное с облегчением.
— Просто перегрелся. Или датчик полетел. Электроника, — буркнула она, захлопывая капот. — Сейчас остынет и поедет.

— Сомневаюсь, — я вышел из машины. — Судя по запаху, там что-то посерьезнее. Антифриз вытек?

Она вздохнула, отряхивая руки (хотя они были чистыми).
— Вытек. Я вызову эвакуатор.
— Связи нет, — я показал ей свой телефон. — Одна палочка, и та мигает. Мы в «мертвой зоне». До города десять километров, до деревни столько же. Пешком на шпильках — сомнительное удовольствие.

Она посмотрела на свои туфли, потом на дорогу, уходящую в горизонт.
— Я подожду попутку.

— Василиса, — я подошел ближе, но соблюдая дистанцию. — Не упрямьтесь. Я не кусаюсь. По крайней мере, до обеда. Садитесь. Я как раз еду в райцентр. Подброшу вас до сервиса или куда вам нужно.

Она колебалась. Гордость боролась с прагматизмом. Прагматизм победил.
— Хорошо, — кивнула она. — Только до города. И без лекций о пользе партнерства.
— Договорились.

Я открыл перед ней пассажирскую дверь. Она села, поджав ноги, стараясь не испачкать салон. Я обошел машину, сел за руль.
Внутри пахло моей кожей и ее духами — чем-то прохладным, цитрусовым, с ноткой горечи.
Я включил климат-контроль посильнее.

— Куда именно в городе? — спросил я, выруливая на асфальт.
— В прокуратуру. И в банк.
— Серьезный маршрут. Копаете под Максима?

Она метнула на меня острый взгляд.
— Мы же договорились без разговоров о деле.
— Я просто поддерживаю беседу. Ехать минут двадцать. В тишине будет скучно.

Она отвернулась к окну, разглядывая проплывающие мимо березы.
— Я посмотрел ваше досье, — сказал я, решив идти ва-банк.

Она резко повернулась.
— Что? Вы собирали на меня досье?
— Это стандартная процедура, Василиса. Я бизнесмен. Я должен знать, с кем имею дело. И знаете, что меня удивило?

— Что у меня нет судимостей?
— Нет. То, что вы сделали себя сами. Девочка из глухой деревни, без связей, без денег, с ребенком на руках… Стать партнером в топовом бюро в Москве — это сильно. Я уважаю таких людей.

Ее плечи чуть расслабились. Лесть? Нет, она слишком умна для лести. Она поняла, что я говорю искренне.
— Я тоже из деревни, — продолжил я, глядя на дорогу. — Рязанская область. Отец пил, мать тянула нас троих. Я знаю, каково это — носить обноски и мечтать о кроссовках. Знаю, как смотрят городские. Как приходится грызть землю, чтобы доказать, что ты чего-то стоишь.

— Поэтому вы стали инвестором? — спросила она тихо. — Чтобы доказать?
— Сначала — да. Хотел купить весь мир и ткнуть им в лицо тем, кто смеялся. А потом… Потом понял, что деньги ради денег — это скучно. Я люблю землю, Василиса. Я аграрий, а не спекулянт. Я строю фермы, элеваторы. Создаю рабочие места.

Глава 12

Домой я добралась уже в сумерках. Мой многострадальный «BMW» остался в сервисе райцентра, ожидая запчасти из области, так что пришлось воспользоваться услугами местного такси — раздолбанной «Лады», в салоне которой пахло дешевым табаком и шансоном.
Водитель, дядя Вася (в нашей деревне каждый второй был Васей, включая меня), всю дорогу пытался выведать, правда ли, что я «того самого Кулагина» в тюрьму сажать приехала. Я отмалчивалась, глядя на мелькающие за окном березы. Сплетни в Сосновке распространялись быстрее, чем вирус гриппа в детском саду.

Мама встретила меня на крыльце, тревожно вглядываясь в лицо.
— Устала? Есть будешь?
— Буду, мам. Слона съем. Только сначала поработаю немного.

Я прошла в свою комнату, бросила на стол папку, которую мне передал Сергей. Тяжелая, кожаная, с тисненым логотипом «Вектор». Даже папка кричала о том, что ее владелец — человек серьезный.
Я поужинала наспех, почти не чувствуя вкуса котлет, и заперлась в комнате.
Настало время узнать, что же накопали ищейки Трифонова.

Я включила настольную лампу, создав уютный круг света, и открыла папку.
Внутри лежали аккуратно подшитые листы. Выписки, справки, отчеты. Никакого хаоса, в отличие от бумаг колхозной бухгалтерии. Здесь работали профессионалы.

— Ну что, Сергей Владимирович, удивите меня, — пробормотала я, беря первый лист.

И он удивил.
Я читала и не верила своим глазам. Это был не просто аудит. Это было полноценное досье на финансовую деятельность Максима Кулагина за последние полгода. Как служба безопасности «Вектора» достала эти данные так быстро? Банковская тайна? Для людей уровня Трифонова, видимо, это понятие условное.

Вот они, переводы на фирмы-однодневки. Те самые «СтройМастер» и «Вектор-М».
Но здесь были детали, которых не было в официальной бухгалтерии.
IP-адреса, с которых осуществлялся вход в банк-клиент.
Геолокация.

Я провела пальцем по строчке.
15 апреля. Перевод трех миллионов рублей на счет ООО «Рога и Копыта» (условно). Вход в систему осуществлен с IP-адреса, зарегистрированного в Москве, провайдер МГТС.
В этот день Петр Ильич лежал в реанимации нашей областной больницы под капельницей. Он физически не мог находиться в Москве.

— Значит, токен был в столице, — прошептала я. — Кто у нас жил в Москве в апреле? Правильно, Максим.

Я перевернула страницу.
Выписка по корпоративной карте колхоза. Эта карта была привязана к расчетному счету и предназначалась для представительских расходов председателя. Бензин, командировки, обеды с партнерами.
Но судя по распечатке, Петр Ильич в свои шестьдесят лет вел жизнь рок-звезды.

10 апреля. Снятие наличных. 150 000 рублей. Банкомат «Сбербанка», Москва, Кутузовский проспект, дом 12.
12 апреля. Оплата счета в ресторане «Турандот». 85 000 рублей.
14 апреля. Покупка в бутике ЦУМа. 200 000 рублей.
20 апреля. Снятие наличных. 300 000 рублей. Банкомат в лобби отеля «Ритц-Карлтон».

Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как губы растягиваются в хищной улыбке.
— Идиот, — сказала я вслух. — Какой же ты сказочный идиот, Максим.

Он даже не пытался скрываться. Он тратил деньги колхоза — деньги, которые его отец зарабатывал горбом, деньги, которые должны были пойти на зарплаты трактористам и дояркам, — на шмотки, рестораны и красивую жизнь. И делал это, пока отец умирал в больнице.

Я представила Петра Ильича. Старого, больного, лежащего на казенной койке, пока его сынок проедает миллионы в «Турандоте».
Это было мерзко. Грязно. Но для меня — это был джекпот.

Мне нужно было одно звено, чтобы замкнуть цепь.
Как карта попала к Максиму?
Петр Ильич — человек старой закалки. Он не доверял банкам, но вынужден был пользоваться картами. Пин-код он наверняка не помнил. Где он его хранил?

Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить кабинет председателя десятилетней давности.
Сейф. Огромный, зеленый, стоящий в углу за фикусом. Петр Ильич всегда держал там печать, наличку и… маленькую черную записную книжку. «Склерозник», как он ее называл. Там были телефоны районного начальства, дни рождения внуков (которых он хотел, но не признал) и, скорее всего, пароли.

Если Максим забрал карту, он должен был забрать ее из сейфа.
Но как он его открыл?
Ключи. Ключи от сейфа всегда висели на поясе у Петра Ильича. Или лежали в кармане пиджака.
Когда отца увезли в больницу с инсультом, его вещи… Вещи отдали родственникам. Жене или сыну.

Я схватила телефон. Десять вечера. Поздно. Но адвокат Иванов, этот мальчик для битья, должен быть на связи. Он теперь работает на меня.
Гудки шли долго. Наконец, сонный голос ответил:
— Алло? Василиса Андреевна? Что-то случилось?

— Иванов, проснись и пой. У меня вопрос на миллион. В материалах дела есть протокол обыска в кабинете Кулагина?
— Э-э… да, есть. Следователь изымал документы в день ареста.
— Сейф был открыт или взломан?
— Открыт. Ключи выдал добровольно Максим Петрович. Он сказал, что отец передал ему ключи для ведения дел, пока болеет.

— Отлично, — я почувствовала прилив торжества. — Зафиксируй это. Максим сам признал, что имел доступ к сейфу и ключам в период болезни отца. Это есть в протоколе допроса?
— Да, кажется… Он говорил, что помогал отцу.
— Он помогал себе, Иванов. Он помогал себе грабить кассу. Завтра с утра запроси выписку по движению средств с корпоративной карты. И ходатайствуй о запросе видео с камер банкоматов в Москве по адресам, которые я тебе скину смской.
— Видео? Зачем?
— Затем, что на видео будет не Петр Ильич, а его любящий сын. Это железное алиби для старика и статья для Максима. Все понял?
— Да! Понял! Сделаю!

Я положила трубку.
Пазл сложился. Осталось только получить картинку. Видеозапись, где Максим снимает деньги, станет последним гвоздем в крышку его гроба. И тогда никакой «особый порядок» Петру Ильичу не понадобится. Его оправдают за отсутствием состава преступления. А вот Максиму придется примерить тюремную робу.

Глава 13

Остаток ночи прошел в каком-то липком тумане. Я так и не сомкнула глаз. Сидела на кухне, глядя, как медленно сереет небо за окном, и прислушивалась к каждому шороху. Мне казалось, что «Гелендваген» может вернуться в любую минуту. Что Максим, подогретый алкоголем и обидой, решит взять реванш за свой позорный побег.

Полкан, наш старый пес, тоже не спал. Он ворочался в будке, время от времени издавая глухое рычание, словно чувствовал, что угроза не ушла, а просто затаилась.

Родители тоже не спали. Я слышала, как отец ворочается в спальне, как скрипит кровать, как мама тихо шепчет ему что-то успокаивающее.
Я чувствовала вину. Вину за то, что привезла эту войну в их дом. За то, что их старость, которая должна была быть тихой и спокойной, превратилась в линию фронта.

Когда солнце наконец взошло, залив кухню холодным утренним светом, я встала и вылила в раковину остатки остывшего кофе. Хватит рефлексировать. Страх — плохой советчик. Злость — гораздо лучше.

— Доброе утро, — на кухню вошла мама. Глаза красные, лицо осунувшееся.
— Доброе, мам. Как папа?
— Давление сбили. Лежит. Вася… — она подошла ко мне и взяла за руку. — Может, уедешь? Он ведь не отстанет. Он больной на всю голову, этот Максим.

— Не уеду, — твердо сказала я. — Если я уеду, он сожрет вас. И колхоз. И вообще, с какой стати я должна бежать? Это мой дом.

Я быстро умылась, наложила легкий макияж, чтобы скрыть следы бессонной ночи, и оделась. Сегодня мой «доспех» был чуть проще — темно-синие джинсы и белая рубашка. Но туфли остались те же. Шпильки — это мое оружие.

— Я в суд, — бросила я маме. — Подам ходатайства. Потом заеду в полицию, напишу заявление о ночном визите. Пусть участковый будет в курсе.

— Будь осторожна, дочка.
— Не волнуйся. Днем он не сунется. Вампиры боятся солнечного света.

Я вызвала такси (мой BMW все еще томился в сервисе) и поехала в райцентр.
День обещал быть жарким. И в прямом, и в переносном смысле.

В суде меня уже знали. Секретарша, принимавшая документы, смотрела на меня с благоговейным ужасом. Слухи о том, как столичная адвокатесса «умыла» Кулагину-старшую у магазина, уже разлетелись по району.
Я подала ходатайство о назначении почерковедческой экспертизы и запрос на истребование видеозаписей из банков.
Все шло по плану. Механизм правосудия, скрипучий и неповоротливый, начал вращаться.

На выходе я столкнулась с Ивановым. Бывший адвокат Петра Ильича выглядел так, словно не спал неделю.
— Василиса Андреевна! — он кинулся ко мне, как к родной. — Я все передал! Следователь в шоке, конечно, но бумаги принял. Только…
— Что «только»? — я остановилась, надевая солнечные очки.

— Он сказал, что на него давят. Сверху. Звонили из области. Кто-то очень хочет, чтобы дело закрыли быстро и тихо.
Я усмехнулась.
— Максимка суетится. Пытается задействовать папины связи. Не переживай, Иванов. Связи работают, пока есть деньги. А у Максима с этим скоро будут большие проблемы.

Я оставила перепуганного коллегу переваривать информацию и поехала домой.
Нужно было отдохнуть перед следующим раундом.

Такси высадило меня у ворот около часа дня. Солнце палило немилосердно.
Я расплатилась с водителем и уже собиралась войти во двор, когда увидела его.
Черный «Гелендваген» снова стоял у нашего забора.
Только на этот раз не поперек дороги, как ночью, а аккуратно припаркованный в тени старой липы.

Я замерла, сжимая ручку сумки. Внутри все сжалось. Опять?
Но дверь машины открылась, и оттуда вышел Максим.
Трезвый. Выбритый. В свежей рубашке поло и джинсах.
И с огромным букетом красных роз.

Я моргнула. Это что еще за цирк?
Вчера он ломился в дверь с перекошенным лицом, обещая уничтожить меня. А сегодня стоит с цветами, как первоклассник на линейке?

— Вася! — он улыбнулся. Широко, белозубо, той самой улыбкой, от которой десять лет назад у меня подкашивались колени. — Привет. А я тебя жду.

Я медленно подошла к калитке, но не стала ее открывать. Забор был невысоким, мы видели друг друга прекрасно.
— Чего тебе, Максим? — спросила я устало. — Ночного концерта было мало? Решил дневное представление устроить?

— Вась, ну прости, — он сделал виноватое лицо, опустив глаза на букет. — Перебрал вчера. Нервы, сам понимаешь. Отец в тюрьме, бизнес горит… Сорвался. Я не хотел тебя пугать. Правда.

Он протянул букет через забор. Розы были шикарные, голландские, на длинных стеблях. Пахли они одуряюще сладко, перебивая запах пыли.
— Возьми. В знак примирения.

Я смотрела на цветы и чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.
Это было так… типично. Так по-кулагински. Сначала ударить, унизить, растоптать, а потом купить прощение дорогим подарком. Он думал, что все в этом мире работает по этой схеме. Что меня можно купить веником роз, пусть и дорогим.

— Убери, — сказала я холодно. — У меня аллергия. На дешевые спектакли.

Максим не убрал цветы. Наоборот, он придвинулся ближе к забору, заглядывая мне в глаза.
— Ну чего ты такая колючая? Вась, давай поговорим нормально. Без адвокатов, без судов. Мы же не чужие люди.
— Мы чужие, Максим. Мы стали чужими десять лет назад, когда ты спрятался за папину спину.

— Да брось ты! — он махнул рукой, отчего розы качнулись. — Молодые были, глупые. Я испугался, да. Признаю. Но сейчас-то мы взрослые. Я смотрю на тебя и думаю: какая же ты стала… шикарная. Правда. Москва тебе на пользу пошла. Ты там, наверное, всех мужиков с ума сводишь?

Он понизил голос до интимного шепота.
— Признайся, ты ведь скучала. Поэтому приехала. Не ради паев этих дурацких, а ради меня. Хотела увидеть, какой я стал. Ну вот он я. Смотри.

Меня передернуло от омерзения. Какая же у него в голове каша. Какой эгоцентризм. Он искренне верил, что весь мир вертится вокруг его персоны. Что я, успешный адвокат, бросила все дела и примчалась в эту дыру только ради того, чтобы посмотреть на его пьяную физиономию.