Заметки на полях

Пролог. Ваня

Ярко освещенный школьный коридор будто пульсировал от энергии. Ослепительные лучи солнца, пробивающиеся через высокие окна, рисовали на линолеуме золотистые дорожки, по которым носились стайки взъерошенных учеников.

Учителя, с лицами, покрасневшими от бессилия, в сотый раз за день взывали к порядку и просили не носиться, сломя голову, но их голоса тонули в этом бурлящем котле подростковой энергии.

Воздух был густ от смеха, споров и едва уловимого аромата школьных завтраков.

Я стоял, прислонившись к прохладной стене, чувствуя, как шероховатая поверхность цепляется за ткань рубашки и давит на лопатки. Уголки губ непроизвольно дрогнули, когда я поймал взгляд друга — этот знакомый блеск в его глазах, смесь упрямства и детской наивности, всегда вызывал у меня улыбку.

Он нервно переминался с ноги на ногу, пальцы то и дело тянулись поправить воротник.

— Что, опять будешь ей про сочинение затирать? — вырвалось у меня, и собственный голос прозвучал каким-то неестественно звонким в этой толчее.

— Да я же серьёзно его сдавать планирую.. — Он закатил глаза так выразительно, что мне на мгновение показалось — они вот-вот останутся смотреть в потолок. Когда он повернулся, солнечный луч скользнул по его лицу, высветив мелкие веснушки у переносицы.

— Да нахрена тебе это надо? — Я нарочно растянул слова, чувствуя, как в горле застревает комок чего-то горького. — Неужели попытаешься вырваться из-под крыла отца, который спит и видит тебя в полицейской форме?

— Вообще-то он меня не заставляет. — Его голос дрогнул, будто гитарная струна, которую задели неосторожно.

— Ага, — я кивнул, и смешок вырвался сам собой, резкий и невесёлый. — Что ещё расскажешь? Будь его воля, он бы и Оксанку в полицию определил, если б она так не упёрлась в плавание.

— Она сама решила здесь остаться, — он вздохнул, и в этом звуке было столько усталости, что мне на мгновение стало неловко.

— Девушка, которая мечтала о спортивной карьере, сама решила остаться в нашем задрипанном городишке, а не ехать в Москву или Питер? — Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Ты сам в это веришь?

— Она сама разберётся. И мы вообще не о ней говорим. — Он резко повернулся, и тень от его фигуры легла на меня холодным пятном. — Ты уже подал документы в какие-нибудь университеты?

— А зачем? — Я усмехнулся, наблюдая, как он закатывает глаза, и в этот момент почувствовал странную пустоту в груди. — Может быть, тут останусь, с Геной будем бизнес развивать.

— Вы с таким бизнесом быстрее меня в полиции окажетесь и не в качестве сотрудников.

— Но ты же поможешь своим друзьям? — Я наклонился ближе, уловив запах его одеколона — что-то древесное, слишком взрослое для нашего возраста.

— Вань... — в его голосе появились предупреждающие нотки, низкие и вибрирующие.

— Да остынь ты, я ж шучу.

— А я серьёзно, нас…

Но закончить фразу ему не дала взявшаяся словно из ниоткуда Ульяна. Её появление всегда сопровождалось лёгким шлейфом чего-то сладкого — то ли жвачки, то ли дешёвых духов.

— Ребят, — она ткнула локтём в мой бок, и боль резко пронзила рёбра, — вы знаете, кто это?

Мой взгляд скользнул по направлению её жеста, и воздух словно загустел. Среди пёстрой подростковой массы, как белая цапля среди воробьев, шла Она.

И не просто шла, а будто плыла сквозь толпу, которая невольно расступалась перед ней.

Солнечный свет, падающий из окна, играл в её светлых волосах, собранных заколкой, создавая эффект сияющего ореола. Каждый её шаг был плавен, но одновременно с тем в движениях не было неуверенности. Спина прямая, ни намёка на сутулость. В руках стопка книг.

— Новенькая? — мой голос прозвучал нарочито равнодушно, но горло внезапно стало сухим, а взгляд всё равно задержался на ней дольше, чем нужно.

— Смотри-ка, Ванечка заинтересовался, — захихикала Ульяна, и её смех прозвучал как-то слишком громко в внезапно наступившей тишине.

Её пальцы игриво сжали мой локоть, а глаза блестели с неподдельным азартом.

Даже Валя, обычно такой невозмутимый, замер, его глаза расширились, взгляд прилип к незнакомке. Незнакомка шла по коридору с такой естественной грацией, будто вокруг было не грязное школьное пространство, а подиум. Она была абсолютно невозмутима, будто не замечала ни шёпота за спиной, ни любопытных взглядов.

Слишком... взрослая для школы. Слишком уверенная для новенькой.

Её пиджак, слегка мешковатый, вдруг казался самым стильным предметом гардероба в мире.

— Кто это вообще? — прошептал я, чувствуя, как у меня предательски подрагивает уголок губы.

Книги в её руках выглядели потрёпанными, но аккуратными — явно перечитаны не раз. Мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки, когда я заметил, как её собственные пальцы слегка сжимают корешок — нервно? Нет, скорее привычно, как музыкант сжимает медиатор во время игры.

— Может, это не школьница? — пробормотал Макеев. Его голос звучал приглушённо, будто через вату. — Слишком... взросло выглядит.

— Ага, особенно в этом пиджаке, — согласился я, но тут же поймал себя на мысли, что он ей идёт. Неброский, бежевый, слегка мешковатый — но почему-то казалось, что так и должно быть. Будто она нарочно прикрылась чем-то чужим, ненужным, чтобы не привлекать внимания.

Но не выходило.

Потому что, когда она повернула голову, и свет из окна упал на её лицо, время словно остановилось, и стало ясно — внимание она привлекала всегда.

— Бля... — вырвалось у меня, и слово повисло в воздухе, грубое и неуместное, но другого не нашлось.

Её глаза... Они были как два осколка льда, пронзительные и такие холодные, что от них по спине пробежали мурашки. Не голубые, не серые — а какие-то прозрачные, будто морозный узор на окне ранним утром.

И взгляд... Взгляд как удар тупым предметом — не больно, но после него в голове звенит.

Она заметила, что мы пялимся, и на секунду её брови чуть приподнялись — не удивлённо, а скорее с лёгким раздражением, будто она уже тысячу раз проходила этот квест под названием «привлечь внимание местных».

Глава 1. Ваня

Я сидел за последней партой, втиснутый в этот жёсткий пластиковый стул, который с каждым минутой всё глубже впивался в спину, оставляя на коже болезненные отметины. Мои ноги, небрежно закинутые на стол, предательски дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, которую я тщетно пытался скрыть. В горле стоял комок, горячий и колючий, будто я проглотил раскаленный уголёк.

Учебник лежал под телефоном — чистая формальность, прикрытие. Его страницы были раскрыты на середине, но слова расплывались перед глазами в бессмысленную кашу. Взгляд, предательски непослушный, каждые пять секунд соскальзывал к двери — к этому тёмному прямоугольнику, где в любой момент мог появиться её силуэт. Я ловил себя на том, что задерживаю дыхание, когда в коридоре раздаются шаги, и выдыхаю, когда они проходят мимо.

Валя сидел рядом, выбивая нервную дробь пальцами по столу. Его ноготь, обкусанный до мяса, оставлял на пластике липкие следы — раз-два-три, этот навязчивый ритм сливался с тиканьем часов над доской, отмеряющих последние секунды перед бурей. Каждый удар отдавался у меня в висках, как молоточек невролога, проверяющего рефлексы.

— Если ты сейчас что-то выкинешь, я тебя сам прибью, — прошипел он так тихо, будто слова вырывались у него из горла против воли, что я едва разобрал их, но в его голосе была та самая опасная нота, которая всегда означала: «Это уже не шутки». Его горячее дыхание обожгло мою щёку.

Я видел, как его глаза, обычно спокойные, теперь потемнели, стали почти чёрными, зрачки расширились, поглощая радужку. В них плавала настоящая паника, та, что заставляет сердце биться чаще, а пальцы непроизвольно сжиматься. Его челюсть напряглась, резко очертив скулы, и я понял: он действительно готов броситься на меня, схватить за плечи, встряхнуть — лишь бы остановить. Спасать меня от меня же самого.

Я махнул рукой, но жест вышел резким, неестественным, будто мои суставы вдруг стали деревянными. Пальцы сами собой сжались в кулак, ногти впились в ладонь, оставляя на коже полумесяцы.

— Расслабься, — голос звучал хрипло, будто сквозь слои ваты, сквозь туман, затянувший мозг. Я сглотнул, чувствуя, как пересохшее горло сопротивляется. — Я просто… изучаю новый педагогический состав.

Ульяна фыркнула. Её смешок прозвучал резко, как хлопок пробки, и тут же рассыпался в тишине.

— Изучаешь. Ага. — Она прищурилась, и в её взгляде мелькнуло что-то между восхищением и ужасом. — У тебя глаза сейчас, как у маньяка из дешёвого триллера, который нашёл себе новую жертву.

Я закатил глаза, пытаясь скрыть дрожь в голосе:

— Уль, тебе бы поменьше тру-крайм смотреть... — протянул я, но голос вдруг стал хриплым, сдавленным, будто кто-то сжал мне горло.

Тишина повисла между нами, густая, как сигаретный дым. Я чувствовал, как она обволакивает меня, проникает в лёгкие, смешивается с кровью. Где-то за окном пролетела птица – одинокий ёемный силуэт на фоне бледного неба. Её тень мелькнула на стене, резкая и неожиданная, и я невольно вздрогнул, почувствовав, как по спине пробежали мурашки.

И тут дверь открылась. Скрип петлей прозвучал, как выстрел в этой гнетущей тишине.

Она вошла. Не спеша, будто время вокруг неё замедлилось, подчиняясь её ритму. Воздух в классе словно загустел, наполнившись электричеством, которое щекотало кожу и заставляло волосы на затылке шевелиться.

Она двигалась легко, с той же лёгкой небрежностью, будто ей всё равно, что здесь происходит. Каждый шаг был точным, будто она знала, что все взгляды прикованы к ней, и наслаждалась этим.

Волосы теперь теперь были собраны в строгий хвост, открывая шею — бледную, с едва заметным биением пульса у основания горла. Пиджак слегка расстёгнут — под ним белая блузка, чуть помятая.

Класс затих. Даже воздух будто перестал колебаться, застыв в почтительном молчании. Последний шёпот замер на губах у самых болтливых, словно лишь один её взгляд мог обжечь.

В воздухе повисло напряжение — тяжёлое, сладкое, как предвкушение. Оно обволакивало кожу, заставляя сердце биться чаще, а ладони — слегка потеть.

Я задержал дыхание.

— Доброе утро, — её голос тихий, но чёткий разрезал тишину.

Она подняла глаза от журнала – медленно, будто давая каждому время осознать её присутствие, почувствовать тяжесть её внимания. Ресницы приподнялись, открывая взгляд — холодный, оценивающий, безжалостно точный. Он скользнул по рядам, и даже самые дерзкие непроизвольно съёжились, будто под прицелом.

— Меня зовут Елена Николаевна, я буду вести у вас английский язык.

Пауза. Она позволила этим словам раствориться в воздухе, давая им осесть в сознании. Губы её были подкрашены нейтральным оттенком, но в свете люминесцентных ламп на мгновение показались мне почти кроваво-красными.

— Надеюсь, вы не из тех, кто думает, что английский — это только «Лондон — столица Великобритании». Мы пойдём дальше.

Кто-то сдавленно хихикнул, но тут же замолк, будто испугался нарушить эту хрупкую тишину.

Она положила журнал на стол — аккуратно, почти нежно, но в этом жесте читалась железная решимость. Пальцы её скользнули по обложке, оставляя на глянцевой поверхности едва заметные отпечатки.

Руки скрестились на груди, подчёркивая строгость линий её фигуры. Пиджак слегка натянулся на плечах, обрисовывая чёткий силуэт. Пальцы — длинные, тонкие, без колец — сцепились так, что костяшки побелели от напряжения.

Я не мог отвести взгляд.

Казалось, она излучала что-то —манящее, опасное. Как огонь, который обжигает, но к которому невольно тянет руку.

— Хорошо, давайте познакомимся.

Её голос, низкий и бархатистый, обволакивал класс. Её взгляд скользил по рядам — медленно, неспешно, будто она не просто пересчитывала учеников, а вскрывала каждого из нас, как консервную банку, добираясь до самого нутра.

И остановился на мне на долю секунды. Но мне показалось, что прошла вечность.

Её глаза — прозрачные, как лёд на рассвете, с едва уловимыми золотистыми вкраплениями вокруг зрачков — пронзили меня насквозь. В них не было ни любопытства, ни удивления — только холодная, хищная осведомлённость, будто она уже прочитала меня, как открытую книгу.

Глава 2. Ваня

Перемена.

Шумная, как и всегда в этой школе, но для меня весь этот гам — лишь далекий фон. Где-то рядом кричали, смеялись, стучали дверьми, но в моих ушах — только собственное дыхание, чуть учащённое, неровное.

Я стоял у окна, кусая карандаш до щепок, что дерево трещало на зубах, и смотрел в пустой коридор. Солнечный свет лился через грязные стёкла, рисуя на полу длинные полосы, а мне чудилось, что вот сейчас — за этим поворотом — появится она.

Может быть, сейчас она пьёт кофе в учительской, откинув голову назад, чтобы эти чёртовы непослушные пряди наконец перестали лезть в глаза…

— Ты вообще вменяемый? — Валя схватил меня за плечо и встряхнул так, что позвонки хрустнули. Его пальцы впились в кожу, горячие и влажные от нервного пота. — Это же учительница!

— Ну и что? — я медленно повернулся к нему, чувствуя, как уголок рта сам собой поднимается в той самой ухмылке, которая всегда сводила его с ума. — Разве в правилах школы написано, что нельзя… интересоваться педагогическим составом?

Мои слова звучали нарочито легко, но внутри всё сжалось в тугой узел.

— Как бы твой интерес не вышел всем нам боком, — усмехнулся Глеб, но в его глазах — не смех, а напряженная тревога, будто он уже видел, как я лезу в петлю.

Я собрался парировать, но в этот момент коридор взорвался шёпотом.

Она. Шла всё так же не спеша, слегка отстранённо, будто окружена невидимым барьером, который отталкивает суету. В одной руке — термос, в другой — та самая потрёпанная книга, корешок которой она нервно поглаживала большим пальцем. На этот раз волосы распущены, и солнечный свет играл в них, как в утреннем тумане — переливаясь, мерцая, ослепляя — и я вдруг понял, что стиснул зубы так сильно, что аж челюсть свело.

Валя снова схватил меня за локоть, его ногти впились в кожу даже через ткань:

— Вань, я тебя умоляю, просто заткнись и стой смирно…

Но я уже делал шаг вперёд.

— Елена Николаевна! — мой голос звучал нарочито громко, эхом разлетаясь по коридору. Несколько учеников обернулись, их глаза округлились от любопытства.

Она остановилась, повернулась. И снова этот взгляд — будто лёд и пламя одновременно, пронизывающий, прожигающий насквозь.

— Иван, — кивнула она, и в её голосе не было ни тени раздражения, только лёгкая усталость, будто она уже знала, что я задумал. — У вас есть, что добавить к нашему уроку?

— Всё зависит от вас, — я ухмыльнулся, чувствуя, как Валя за спиной буквально излучает панику, его дыхание стало частым, прерывистым. Но это только подстёгивало. — Например, можно добавить… кофе? — указал на её термос. — Я знаю, в учительской он — дерьмо. А у Кудиновых за углом — как в Италии.

В коридоре кто-то ахнул. Глеб закатил глаза так, будто уже видел мою будущую эпитафию: «Погиб из-за тупой бравады».

А она… рассмеялась.

Негромко, едва слышно, но её губы дрогнули, а в глазах мелькнула искра — не то раздражения, не то тайного интереса.

— Часто в Италии бываете? — наконец спросила она, приподнимая бровь, и, не дожидаясь моего ответа, продолжила. — Я предпочитаю своё… «дерьмо», как вы выразились.

И прошла мимо.

— Всё, — Валя схватил меня за рукав, его пальцы сжали ткань так, что швы трещат. Такими темпами он точно что-нибудь мне порвёт. — Ты официально мёртв. Директриса тебя сожрёт за харассмент.

— Какой харассмент? — я развёл руками, но губы сами растянулись в улыбке. — Я просто предложил кофе!

— Ага, прямо из Италии, — хихикнула Ульяна, подмигивая. Её глаза блестели неподдельным восторгом.

— Сам лично привёз? — подошла Настя, кусая губу, чтобы не рассмеяться.

— Ой, да ну вас, — я отмахнулся от них, но в груди разгорался жар, будто от проглоченного уголька.

— Если ты сейчас пойдёшь за ней — я тебя прибью своими руками, — Валя схватил меня за руку, когда я сделал шаг в сторону. Его голос дрожал от бессилия — он действительно напуган.

Но я только усмехнулся, поправляя рюкзак на плече.

— Расслабься, я просто... погуляю.

Ульяна фыркнула, закатывая глаза:

— «Погуляю». Ага. Прямо до кабинета 205, да?

Я сделал вид, что не слышу, но в груди уже разливалось это знакомое, сладкое безумие — то самое, что всегда толкало меня на самые идиотские поступки.

И я знал — сегодня я не уйду, пока не услышу её голос снова.

***

Я случайно оказался у нужной двери как раз перед звонком на урок. Не то чтобы специально вычислил её расписание — просто так совпало.

Шум школы уже стих, оставив после себя лишь приглушённое эхо — где-то вдали хлопнула дверь, скрипнули половицы под шагами уборщицы, из учительской донёсся сдавленный смех, тут же оборвавшийся.

Я стоял у окна, притворяюсь, что разглядываю что-то на улице, но боковым зрением ловил её. Она шла по коридору — пиджак слегка помялся после уроков, волосы выбились из заколки (лучше бы оставила их распущенными), пара непокорных прядей касалась щеки, но ей это даже к лицу. Добавляло какой-то тёплой, человечной нотки.

Она приближалась, перекладывая стопку тетрадей в левую руку, а правой пытаясь нащупать ключ в сумке. Не замечала меня. Выглядела уставшей, но не раздражённой — скорее, слегка рассеянной, будто мысли её уже далеко отсюда.

— Вам помочь?

Я появился перед ней внезапно — так, что она вздрогнула, и ключи выскользнули из её пальцев, звякнув о пол. Она приглушённо ахнула, наклонилась, но я был быстрее. Поднял, намеренно задержав в пальцах на секунду дольше необходимого — металл холодный, но сохранивший остаточное тепло её кожи.

Глаза встретились. В её взгляде — не испуг, не раздражение, а мгновенная, холодная оценка.

— Спасибо, — голос с лёгкой хрипотцой, будто она только что пила кофе.

Дверь открылась. Она зашла, я — шагнул следом, будто так и было задумано.

— У вас сейчас английский?

— Внезапно появилось желание подтянуть знания — ответил я, чувствуя, как губы сами растягиваются в ухмылке.

Глава 3. Ваня

Я сидел на кухне, уставившись в девственно чистый лист бумаги, будто ожидая, что слова сами проступят сквозь белизну.

Рядом лежал учебник английского, раскрытый на главе «Эссе: структура и стиль» — страницы были испещрены моими неровными пометками, которые с каждым часом становились всё агрессивнее, и слегка помяты по углам от моих нервных перелистываний.

В комнате царил полумрак — только настольная лампа отбрасывала тёплый жёлтый круг света, в котором медленно кружились пылинки, словно пытаясь сложиться в нужные предложения.

Из наушников лилась незнакомая зарубежная песня — не потому что я внезапно проникся англоязычной культурой, а из смутной надежды, что где-то между аккордами затеряется нужная грамматическая конструкция, мозг впитает грамматику через ритм, как губка впитывает воду. Басовые ноты отдавались легкой вибрацией в висках, смешиваясь с нарастающей головной болью.

— Бля… — я провёл пальцами по взъерошенным волосам, закинув голову назад так, что позвонки неприятно хрустнули. — Какого чёрта она хочет?

Сочинение. Простое, казалось бы, задание: «Ваша мечта и как ее достичь.» Но проблема была в том, что у меня не было мечты.

Ну, если не считать мечты о том, чтобы она посмотрела на меня ещё раз так, как сегодня у кабинета. И чтобы её пальцы снова дрогнули, когда наши руки случайно соприкоснутся.

Ручка нервно постукивала по столу, оставляя мелкие чёрные точки на краю листа. Я задумался, уставившись в потолочную трещину, которая за годы наблюдений стала мне почти родной.

«Может быть, я мечтаю освободиться. Убежать от этого города, от ожиданий, от будущем.»

Слишком откровенно. Слишком... уязвимо.

«Может быть, я мечтаю снова рассмешить ее.»

Слишком очевидное. Слишком опасно.

Я яростно зачеркнул оба варианта, оставив на бумаге злые, рваные следы от ручки, и шумно выдохнул так глубоко, чувствуя, как горячий воздух обжигает губы, а ребра неприятно заныли.

— Ванёк, ты там не сдох?

Дверь распахнулась с характерным скрипом. Валя замер в дверном проёме, скрестив руки на груди — его тень растянулась по полу, достигнув моих ног. За его спиной маячила Ульяна, с хрустом разгрызая очередную чипсину из разноцветного пакета.

— Он явно ждёт вдохновения, — провозгласила она, метко швырнув в меня солёной картофельной стружкой, которая застряла в моих волосах.

— Нет, я просто пытаюсь придумать, как описать свою «мечту» так, чтобы не выглядеть полным дебилом.

— Серьёзно? — Валя вошёл, уселся напротив и положил свои здоровенные ладони на стол. — Ты, который последние три года писал все сочинения за пять минут перед уроком, сейчас сидишь и мучаешься над домашкой?

— Она не простая, — проворчал я.

— Ага, — друг ухмыльнулся, и в его глазах заплясали чёртики. — И дело тут не в сочинении, да?

Я швырнул в него смятым листком, который жалобно шлёпнулся об его футболку.

— Заткнись.

— О, так оно и есть! — он рассмеялся, и звук этот был таким заразительным, что даже Ульяна присоединилась. — Ванёк, ты реально влип.

— Я не влип.

— Ты пишешь сочинение для училки, которую видел один раз.

— Два, — поправил я, и тут же пожалел, увидев, как брови Вали поползли к линии волос.

— Ещё хуже.

Я резко откинулся на стуле, закинув ноги на стол — старая привычка, которая всегда бесила Макеева, и стул жалобно заскрипел под моим весом.

— Ладно, допустим, я немного заинтересовался. Ну и что?

— Ну и то, что ты играешь с огнём. — Его голос внезапно стал серьёзным. — Она — учитель. Ты — ученик. Даже если она на тебя посмотрит дважды, чем это закончится?

— Чем угодно, зато не скучно.

Он покачал головой, и свет лампы заиграл в его светлых волосах.

— Ты невозможен.

— Это комплимент?

— Это диагноз.

Я закурил, вдохнув дым так глубоко, что он обжёг лёгкие, откинувшись на стуле до предела, и закрыл глаза. В темноте всплыло её лицо — эти прозрачные глаза, едва уловимая усмешка, дрожь в длинных пальцах, когда она поправляла непослушную прядь…

А что, если…

Ручка скользнула по бумаге сама собой, будто ведомая какой-то неведомой силой.

«Я мечтаю найти что-то настоящее. Не просто слова в учебнике, не просто правила, которым нужно следовать. Что-то, что горит. Как спичка в темноте. Как голос, который не лжет. Может быть, это человек. Может быть, это место. Может быть, это просто момент, когда всё сходится. Но я знаю одну вещь: когда я найду это, я не отпущу.»

Я перечитал текст, усмехнулся своей собственной сентиментальности — криво, беззвучно — и аккуратно сложил лист пополам, ощущая, как бумага сопротивляется, пытаясь разогнуться.

Ну, Елена Николаевна, посмотрим, что вы на это скажете.

***

На следующий день я задержался после звонка, пока последние ученики не высыпали из класса, оставив после себя смятые бумажки и запах школьного завтрака. Она сидела за учительским столом, погруженная в проверку тетрадей, и даже не подняла головы, когда я подошёл. Луч солнца играл в её волосах, превращая их в жидкое золото.

— Принёс сочинение, — протянул я листок, и мои пальцы слегка дрогнули, когда бумага коснулась её кончиков пальцев.

— Неожиданно.

Её голос звучал ровно, но в уголках губ пряталась тень улыбки.

— В хорошем смысле?

Я опёрся о край стола, чувствуя, как дерево впивается в ладонь.

— В смысле, я думала, вы снова принесёте пустой лист.

Она наконец подняла глаза, и я увидел в них неожиданную теплоту — словно лёд наконец-то начал таять под весенним солнцем.

— Творческий кризис прошёл.

Моё сердце бешено заколотилось, когда она взяла бумагу, её пальцы медленно развернули лист, и я заметил, как на левом запястье снова мелькнула та татуировка — “Per aspera”.

Я наблюдал за её лицом, за каждым микроскопическим изменением. Сначала — лёгкое недоумение, когда брови чуть сдвинулись. Потом — одна бровь поползла вверх, оставляя на лбу едва заметную морщинку. И наконец...

Глава 4. Ваня

Я сидел на подоконнике в пустом коридоре, чувствуя, как холодное стекло давит мне в бок даже сквозь тонкую ткань рубашки. В пальцах дымилась сигарета (хотя это, конечно, было строго запрещено).

Я следил за тем, как силуэт Елены Николаевны растворяется в школьном дворе. Она шла быстро, чуть сгорбившись, будто пытаясь защититься от невидимого ветра, хотя мартовский воздух сегодня был непривычно тёплым и тяжёлым. В правой руке — перегруженная сумка с тетрадями, оттягивающая плечо вниз, в левой — тот самый потрёпанный термос, который я уже узнавал издалека.

«Они исчезли».

Эти слова висели в воздухе, как сигаретный дым, который я сейчас выдыхал. Была ли это угроза? Или что-то более личное — признание, вырвавшееся против её воли?

Пепел с сигареты осыпался на подоконник, оседая мелкой серой пылью. Я провёл пальцем по холодной поверхности, размазывая его в причудливые узоры — может быть, подсознательно пытаясь найти в них ответ. От прикосновения остался грязный след, будто метка, оставленная здесь моими сомнениями.

— Киселёв!

Голос ворвался в мои мысли, как нож в мягкое масло. Я вздрогнул так сильно, что чуть не выронил сигарету. Из-за поворота вынырнула Настя — её обычно аккуратная причёска была растрёпана, на щеках играл нездоровый румянец, а в широко раскрытых глазах читалась смесь паники и ярости. Она дышала прерывисто, словно бежала марафон на физре, но не остановилась и оказалась сейчас передо мной.

— Ты вообще в курсе, что весь класс ищет тебя? — она схватила меня за рукав, её пальцы впились в ткань, а голос дрожал от напряжения. — У нас же пробник!

— А, блин... — я спрыгнул с подоконника, чувствуя, как колени подкашиваются от долгого сидения в одной позе. Окурок с шипением погас под подошвой кроссовок, оставив после себя едкий запах горелого фильтра. — Забыл.

— Забыл, — она фыркнула, скрестив руки на груди. Её голос звучал резко, с металлическими нотками. — Конечно. Потому что ты последние три дня витаешь где-то в облаках. Как будто тебя подменили.

Я не стал спорить. В голове и правда не осталось места для пробников, консультаций и прочей школьной рутины. Только её слова, её взгляд, этот странный момент в пустом кабинете, когда между нами вдруг повисло что-то странное.

— Ты меня слушаешь? — Настя толкнула меня в плечо, и от этого неожиданного касания я вздрогнул. Её пальцы были удивительно холодными даже сквозь ткань.

— А?

— Я говорю, Борис Сергеевич в ярости. — она понизила голос до шёпота, но от этого слова стали только острее. — Если ты сейчас не явишься, он тебя...

Я глубоко вздохнул, в воздухе ещё витал едва уловимый шлейф её духов, смешанный с запахом табака.

— Ладно, ладно, иду, — пробормотал я, проводя рукой по лицу, пытаясь стряхнуть оцепенение. Кожа была неожиданно горячей на ощупь.

Настя схватила меня за руку и потащила за собой, словно я мог в любой момент сорваться с места, и ей было необходимо проконтролировать, что я следую за ней, именно таким способом. Её ладонь была влажной от волнения.

Но даже когда мы уже бежали по коридору, я не мог не обернуться — туда, где силуэт Елены Николаевны уже исчез.

***

Работу я, конечно, завалил.

Бумага с моими ответами легла в мусорное ведро с тихим шелестом, будто вздыхая от облегчения. Борис Сергеевич, наш алгебраист с лицом средневекового палача, бросил её туда с таким выражением, будто избавлялся от заразы. Его толстые пальцы, испачканные мелом, сжались в кулаки, когда он обвёл класс ледяным взглядом.

— Ноль баллов, Киселёв. Абсолютный ноль, — его голос прозвучал хрипло, словно он сдерживал ярость. — Ты вообще пытался? Или просто нарисовал каракули, пока остальные работали?

Я промолчал, чувствуя, как под рубашкой по спине стекает холодная капля пота. В тетради и правда не было ничего, кроме оборванных формул, перечёркнутых цифр и на полях — строчек, выведенных моей рукой почти бессознательно. Строчек, в которых угадывалось её имя.

— После урока останешься на разговор, — бросил он, швыряя остальные работы на парты, оставляя на листах отпечатки мела.

Валя, сидевший рядом, повернулся ко мне. Его глаза были полны чего-то острого — раздражения, досады, а может, даже страха.

— Это из-за неё, да?

— Из-за кого? — я сделал вид, что не понимаю, но голос дрогнул, выдавая меня с потрохами.

Друг пригнулся ниже, его голос стал шёпотом:

— Не прикидывайся! У тебя как будто крыша поехала. Ты пялишься на неё, как придурок, забываешь домашку, даже на базу перестал ходить. И теперь вот это... — Он кивнул на мусорку, где лежал мой позор.

Я хотел отшутиться, сказать что-то вроде «Просто алгебра — дерьмо», но язык будто прилип к гортани. Вместо этого потянулся за ручкой, будто собирался что-то записать, но пальцы дрогнули, и она со звоном упала на пол, покатившись под парту.

Борис Сергеевич прервал наш шёпот ледяным взглядом, и класс снова погрузился в тишину, нарушаемую лишь скрипом стульев. Я уставился в окно. Там, за стеклом, маячил тот же школьный двор, пустой теперь.

Когда звонок наконец прозвенел, я задержался в кабинете, наблюдая, как класс рассыпается по коридорам. Друзья заколебались у двери, словно хотели что-то сказать, но в итоге Валя лишь покачал головой, Глеб кивнул, а Ульяна с Настей как-то по-особенному печально на меня посмотрели.

Видеть такой взгляд от них было неприятно.

Борис Сергеевич устроился за столом, достал из ящика пачку сигарет (учителям, видимо, правила не писаны) и закурил, выпуская дым в сторону окна.

А потом сухо поинтересовался:

— Так. Объясни, что происходит.

Я пожал плечами, стараясь выглядеть беспечно.

— Не знаю.

— Не знаешь, — он затянулся, и дым заклубился в искусственном свете ламп. — А может, это как-то связано с тем, что ты третий день бегаешь за этой... Еленой?

Я резко поднял голову. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук слышен по всему кабинету.

Глава 5. Ваня

Я приземлился на кусты под окном (спасибо, школьные садовники). Ветки хлестали по рукам, оставляя красные полосы, но адреналин заглушил боль.

Я встряхнулся, чувствуя, как капли росы с листьев стекают за воротник, а несколько листьев застряли в волосах. Надо быстрее уходить, пока...

— Ромео вырос эгоистом, вижу.

Голос сверху прорезал воздух.

Она высунулась в окно, волосы вырвались из причёски и теперь колыхались вокруг её лица, золотистые на солнце, как языки пламени.

Я прикрыл глаза от света и крикнул вверх, чувствуя, как смех пузырится в груди:

— Джульетта вообще-то сглупила первой!

— И чем это закончилось? — её голос прозвучал резко, но в нём слышалась тревога.

— Вы предлагаете альтернативный финал?

Пауза. Её пальцы сжали подоконник.

— Может, стоит спуститься и обсудить? — крикнул я, но ветер унёл половину слов.

Она исчезла из окна.

«Ну всё, сейчас выбежит и добьёт меня указкой,» — подумал я, отряхивая колени.

Листья оставляли мокрые пятна на джинсах. Руки дрожали — то ли от приземления, то ли от её взгляда, который до сих пор жёг кожу.

Но дверь школы не распахнулась, вместо этого раздался резкий скрип рамы — окно кабинета английского захлопнулось.

Я стоял среди кустов, мокрый от росы, с адреналином, всё ещё гуляющим в крови. Сердце билось так, будто пыталось вырваться из груди.

Над головой снова скрип — ставня приоткрылась ровно настолько, чтобы оттуда вылетел смятый листок. Он кружился в воздухе, как осенний лист, и упал мне под ноги.

Я поднял его. Бумага теплая, будто только что была сжата в чьей-то ладони. Раскрыл.

Аккуратным почерком было выведено:

«Conditional: Если бы вы не выпрыгнули из окна, мне бы не пришлось сообщать о пропаже ученика.

Future Simple: Завтра вы вернётесь в класс.

Imperative: Больше никогда так не делайте.»

Внизу, почти неразборчиво, будто добавлено в последний момент:

«P.S. Ещё чуть-чуть — и сломал бы шею.»

Я рассмеялся, чувствуя, как напряжение наконец отпускает. Завтрашний урок будет интересным.

А пока я сунул записку в карман и пошёл прочь, оставляя за собой следы на мокрой траве.

***

Сегодня она выглядела особенно строго. Волосы собраны в тугой узел, не оставляя ни единой непослушной пряди, а на переносице очки в тонкой золотистой оправе, придающие её взгляду ледяную проницательность. Они скользили вниз, когда она наклонялась над тетрадями, и она раздражённо подталкивала их пальцем обратно.

Серьёзная. Строгая. Почти чужая.

«Интересно, она их для вида нацепила?» — мелькнула мысль, пока я наблюдал, как солнечные блики играют на линзах, скрывая её настоящий взгляд.

— Киселёв, — её голос, как всегда, бил точно в цель, заставляя вздрогнуть, хотя я прекрасно знал, что это произойдёт. — Где ваша работа?

Я медленно поднялся, чувствуя, как под ладонями скользит поверхность парты. Шаги гулко отдавались в тишине замершего в ожидании класса, пока я шёл к её столу. За спиной слышны приглушённые перешёптывания, смешки, но всё это тонуло в гуле крови в ушах.

— Вот, — протянул листок, исписанный неровным почерком, с помятыми краями. — Писал всю ночь. Вдохновение, понимаете ли, пришло.

Она взяла работу, и её пальцы на мгновение коснулись моих — холодные, но мягкие. Брови медленно поползли вверх, но губы оставались плотно сжатыми.

Внезапно она сняла очки — медленно, почти театрально — и положила их на стол. Когда она встала, её тень упала на меня, и я невольно откинулся назад.

— Киселёв, — произнесла она тихо, но так, что слышно каждое слово. — Вы либо сейчас садитесь и пишете нормальный ответ на задание, либо идёте к директору объяснять, почему считаете уместным хамить преподавателям.

Я замер. В её глазах — не злость, а разочарование, и это неожиданно ударило сильнее любого крика. Где-то под рёбрами сжалось что-то тёплое и колючее одновременно.

— Я… — начал говорить, но она перебила, и в голосе её — сталь.

— Так я и думала. Тогда первое: завтра приносите переписанную работу. Без намёков на бунт.

— Иначе? — вырвалось у меня, хотя ответ я уже знал.

Она наклонилась ближе.

— Иначе, — её голос низкий, как шёпот ветра перед штормом, — ты будешь каждый день после уроков переписывать правила школы. На английском. Пока не выучишь их наизусть.

Я наклонился ещё ближе, так что наши лица оказались в сантиметрах друг от друга.

— А если я скажу, что мне нравится, когда вы злитесь? — прошептал я, наблюдая, как её зрачки расширяются.

Её глаза вспыхнули, но она не отступила:

— Тогда второе: если ты ещё раз перейдёшь черту — я лично отведу тебя в кабинет директора, где мы проложим этот разговор.

Пауза. Воздух между нами наэлектризован.

— Договорились?

Я задержал взгляд на её сжатых губах, на едва заметной дрожи у виска, на пальцах, вцепившихся в край стола.

— Договорились, — наконец ответил я и отошёл к парте, оставляя между нами пространство, наполненное напряжением.

Но ухмылка не сходила с моего лица, потому что я уже знал — завтра принесу новую работу, и она снова будет не такой, как все.

***

Я закуривал у школьного забора, прислонившись спиной к холодным железным прутьям. Сигаретный дым клубился в воздухе, смешиваясь с паром от дыхания. Внезапно Макеев врезался в меня плечом так резко, что пепел осыпался на мои потрёпанные кеды, оставляя серые пятна.

— Ты совсем ебнулся? — шипел он. Его пальцы вцепились в мою куртку так, что швы затрещали под давлением.

Я усмехнулся, медленно выдыхая дым ему в лицо, но не сопротивлялся — в его глазах горела настоящая тревога, та самая, что появляется, когда он действительно напуган.

— О, папины гены проснулись? — дразнился я. — И ты теперь за правила?

— Не за правила, долбоёб, а за банальную логику! — он резко швырнул свой рюкзак на асфальт, и учебники с грохотом рассыпались вокруг. — Ты вообще понимаешь, чем это может кончиться?

Глава 6. Ваня

Чёрная металлическая лестница на крышу скрипела под нашим весом, будто недовольная вторжением. Каждый шаг отдавался глухим эхом в узком проходе, словно само здание предостерегало нас. Я шёл позади, заворожённый её движением — лёгким, почти невесомым. Её пальто развевалось на холодном ветру, то прилипая к стройным ногам, то взмывая вверх, обнажая то мимолётный проблеск лодыжки, то соблазнительный изгиб бедра.

Запах её духов — древесный, с горьковатой ноткой, как осенний парк после дождя — смешивался с резким ароматом ржавого металла, создавая странно возбуждающий контраст. Это сводило с ума: нечто живое и тёплое среди холодного, мёртвого.

«Если она оступится...» — мелькнула бессознательная мысль, и тут же моя рука сама потянулась вперёд, чтобы подстраховать. Но пальцы лишь сжали пустоту — она шла уверенно, не оглядываясь, её пальто развевалось тёмным знаменем, будто брошенный вызов и мне, и ветру, и самой высоте.

Мы вышли на плоскую часть крыши, и ветер сразу ударил в лицо, обжигая кожу ледяными пальцами. Щёки вспыхнули румянцем, а дыхание спёрло в груди от неожиданной силы порыва. Он пробирался под одежду, заставляя мурашки бежать по спине, но я не мог пошевелиться — вид парализовал.

Весь город лежал перед нами — серые, поржавевшие крыши, блестящие стёкла офисов, в которых отражались клочковатые облака, будто небо упало и разбилось. Далёкие машины ползли, как букашки, а тёмное море сливалось с горизонтом, свинцовое, неумолимое. Воздух был густым от предчувствия дождя, влажным, обволакивающим, как чьё-то тяжёлое дыхание.

Она подошла к самому краю. Без тени страха, будто это был не обрыв четырёхэтажного здания, а всего лишь порог класса. Её пальто трепетало на ветру, как крылья птицы, готовой сорваться в полёт.

— Ну что, бунтарь? — её голос звучал иронично, но в уголках глаз пряталась искорка азарта, тлеющая, как уголёк. — Всё ещё считаешь, что высота — это романтично?

Мой первый шаг был неуверенным — бетон под ногами казался зыбким, ненадёжным. Второй — твёрже. Край крыши оказался ближе, чем казалось снизу. Высота ударила в виски, заставив сердце колотиться так, будто оно вот-вот вырвется наружу. Ладони стали влажными, а в горле застрял ком.

— Боишься? — спросила она, не поворачиваясь.

— Вы проверяете?

— Я спрашиваю.

Её профиль на фоне свинцового неба выглядел нереально чётким, как гравюра.

— Да, — признался я, чувствуя, как слово застревает в горле. — Но не высоты.

— Тогда чего?

Я не ответил. Вместо этого шагнул вперёд, пока носок ботинка не оказался в сантиметре от края. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук разносится эхом по всей крыше.

— Знаешь, в чём разница между тобой и мной? — Её рука внезапно схватила меня за запястье. Тёплые пальцы, несмотря на холод, впились в мою кожу, оставляя на ней следы, которые, казалось, будут гореть ещё долго, как татуировка.

— В чём?

— Я знаю, где проходит грань между смелостью и идиотизмом.

Я почувствовал, как её ноготь слегка впивается мне в запястье — настолько, чтобы оставить белёсый след, но не больно. Только метку.

— А я эту грань ищу, — выдохнул я, замечая, как её зрачки расширяются, поглощая радужку. — Методом проб и ошибок.

— Поиски проходят успешно? — усмехнулась она, отворачиваясь. Её взгляд устремился куда-то вдаль.

— Если я сделаю шаг вперёд... — начал я, чувствуя, как кровь стучит в висках, а в груди разливается что-то странное тёпло, густое, как смола.

— Не сделаешь.

— Почему вы так уверены?

Она повернулась ко мне. Ветер трепал её волосы, высвобождая прядь, которая теперь танцевала у щеки, как живая. Солнце, пробиваясь сквозь облака, отражалось в её глазах — два золотых осколка во льду.

— Потому что настоящая смелость — не в безрассудстве. — Её голос звучал чётко, перекрывая шум ветра. — А в умении остановиться.

Её дыхание было ровным, спокойным. В отличие от моего — прерывистого, сбивчивого. Я видел, как её грудь плавно поднимается и опускается под тонкой тканью блузки, и мне вдруг захотелось прикоснуться, почувствовать это тепло.

Я посмотрел вниз. Асфальт казался таким далёким и таким твёрдым, манящим и пугающим одновременно. В животе похолодело, будто кто-то вылил туда лёд.

— Оставь эти глупости. — Её рука легла мне на плечо, и от этого прикосновения по спине пробежали мурашки. — Ты умнее, чем пытаешься казаться. Зачем тратить потенциал на эти дурацкие игры?

— Вы правы, — сказал я тихо, и мои слова тут же унесло новым порывом, как будто ветер спешил стереть их.

Ветер усилился, принеся с собой первые капли дождя. Она вздрогнула, и я невольно шагнул ближе, закрывая её от порыва своим телом, чувствуя, как её тепло смешивается с моим холодом.

— Вы промокнете, — пробормотал я, глядя, как капля дождя скатывается по её щеке, как слеза.

— И ты тоже, — она провела пальцем по моей мокрой брови, и этот жест был настолько неожиданно нежным, что у меня перехватило дыхание. — Завтра в восемь. С эссе. И без дурацких выходок.

— А тема?

Она улыбнулась, и в этот момент тучи разошлись, осветив её лицо солнцем — и я увидел, как в её глазах вспыхивают искорки.

— «Как отличить храбрость от глупости».

Она уже повернулась, чтобы уйти, скользнув каблуком по бетону, когда я вдруг спросил:

— Почему вы вообще решили подняться сюда?

Елена Николаевна остановилась. Не оборачиваясь, ответила, и ветер донёс её слова до меня, уже почти сорвав их:

— Чтобы ты понял: некоторые границы лучше не переступать.

Когда её шаги затихли на лестнице, я остался стоять на краю, чувствуя, как холодный ветер пронизывает насквозь, забираясь под одежду, цепляясь за кожу. Её слова крутились в голове, как назойливая мелодия, а на запястье всё ещё горели следы от её пальцев. Я закрыл глаза, вдохнул полной грудью воздух, пахнущий морем и её духами, и только тогда медленно отошёл от края.

Дождь усиливался, но мне было всё равно. На губах оставался солоноватый вкус — то ли от дождя, то ли от той единственной капли, что скатилась с её пальца.

Глава 7. Ваня

Уснуть у Гены, где за тонкой стеной была её комната, оказалось невозможным.

В четыре часа утра я тихо поднялся с дивана, стараясь не скрипеть половицами, оделся и выскользнул на пустынные улицы, надеясь, что холодный воздух и долгая дорога домой прогонят наваждение. Но даже когда я уже запер за собой дверь своей комнаты, она продолжала преследовать меня.

Комната тонула в сизом полумраке, лишь желтоватый отблеск света от уличного фонаря пробивался сквозь щель в шторах, рисуя на стене трепещущие тени. Я сбросил одежду на стул и рухнул на кровать, но простыня тут же сбилась в мятую кучу — будто и неживая ткань не выносила моего беспокойства.

Сон не шёл. Вместо этого перед глазами снова и снова всплывал её образ. Снова она.

Её халат, распахнутый от резкого движения, обнажающий голые бёдра. Тонкие бретельки ночной сорочки, соскальзывающие с хрупких плеч. Капли воды на шее, медленно стекающие в вырез…

Я зажмурился, но картинки стали только ярче, чётче, невыносимее.

Вот она наклоняется — вырез предательски открывает округлость груди. Вот она смеётся, запрокидывая голову, и губы её — такие мягкие, такие мокрые…

Горячая волна прокатилась по телу. Я почувствовал, как низ живота наполняется тяжестью, как тело предательски отзывается под одеялом. Штаны стали тесными, ткань напряглась, выдавая моё состояние. Рука сама потянулась вниз, пальцы нервно зацепили резинку трусов.

Сердце забилось чаще, дыхание стало прерывистым, шумным.

Когда пальцы скользнули под ткань и наткнулись на уже твёрдый член, из груди вырвался стон. По телу пробежала искра, прожигающая до самых пят.

Ладонь обхватила набухшую плоть, и фантазия ожила ярче реальности с пугающей яркостью:

Её пальцы в моих волосах...

Её голос, шепчущий что-то запретное, стыдное...

Её тело, прижимающееся ко мне, жаркое, податливое, дрожащее...

Ритм ускорился. Кровь стучала в висках, пульсировала внизу живота, разливалась раскалённым металлом по всему телу.

Я стиснул зубы, но не от стыда — от невыносимого напряжения, от сладкого предвкушения.

Фантазия рисовала новые картины:

Вот она стоит передо мной, медленно развязывая пояс халата.

Вот она опускается на колени, глаза горят во тьме.

Вот её губы…

Последний рывок — и мир взрорвался белым светом. Волны удовольствия накрыли с головой, оставляя после себя тяжесть в конечностях, липкий жар, частое сбитое дыхание и дрожь в кончиках пальцев.

Когда я открыл глаза, потолок плыл перед взглядом.

Стыд? Нет, не сейчас. Только сладкая истома и смутная надежда, что завтра на уроке она не заметит моего горящего взгляда, не уловит дрожи в голосе, не догадается, что именно — вернее, кто именно — был в моих мыслях этой ночью.

Пальцы нащупали телефон — липкий от пота, горячий, будто всю ночь его сжимали в конвульсиях. Я швырнул его на подушку, заглушив пронзительный сигнали тут...

Воспоминания нахлынули, яркие, обжигающие:

Её халат, едва прикрывающий изгибы тела...

Мои дрожащие руки, впившиеся в подушку...

Фантазии, такие живые, что от них до сих пор горят щёки...

Я медленно поднялся с кровати, ощущая странную пустоту в груди и лёгкость в голове, будто после долгого плача. Душ. Срочно нужен душ.

Ледяные струи обрушились на тело, заставляя кожу покрываться мурашками, но они не могли смыть навязчивые образы. Я запрокинул голову назад, закрыл глаза, позволяя воде стекать по лицу, шее, груди. Точно так же, как тогда капли скользили по её коже...

Первый урок — английский. Контрольная. И она.

Может, стоит и правда остаться дома?

Нет, если я останусь, значит, признаю своё поражение. Хотелось доказать ей, но что именно? Я пока что не понимал.

Пальцы дрожали, когда я натягивал худи. Когда чистил зубы, в зеркале встретил собственный взгляд — глаза горели каким-то странным, лихорадочным блеском. Собирая учебники, внезапно замер, представив, как она вчера стояла перед зеркалом, поправляя эту проклятую сорочку...

— Черт!

Тетрадь со свистом пролетела по комнате, шлёпнувшись об стену. Я тут же подхватил её, разглаживая помятые страницы дрожащими пальцами. Так нельзя. Совсем нельзя. Надо взять себя в руки.

На кухне кофе горько пах в чашке, но ком в горле не давал сделать ни глотка. Я прилип к окну, смотря, как на мокром после дождя асфальте играют солнечные зайчики. Обычное утро. Обычный день. Всё как всегда.

Последняя проверка в зеркале прихожей — бледное лицо, тени под глазами, но в целом... Нормально. Выгляжу нормально.

Если не считать этого бешеного пульса, стучащего в висках, и лёгкой дрожи в коленях, когда я представлял, как она сегодня войдёт в класс...

***

Звонок на урок прозвенел пять минут назад, а я всё ещё прижимался к холодной стене в коридоре, будто она — единственное, что удерживало меня от падения. Через дверь доносился её голос — ровный, спокойный, профессиональный, словно вчерашнего вечера никогда не существовало.

— Разложите листочки. На работу — 40 минут. Шпаргалки и телефоны уберите, я всё вижу.

Я вдохнул так глубоко, что грудь распирало, выдохнул — медленно, через стиснутые зубы. Пальцы впивались в ладони, оставляя на коже полумесяцы от ногтей, но боль не помогает.

Заходи. Просто зайди. Сядь. Не смотри на неё.

Но когда дверь поддалась под моей дрожащей рукой, всё внутри оборвалось,
время остановилось.

Она у доски. На ней чёрный пиджак, обтягивающий фигуру так, что виден каждый изгиб. Юбка чуть выше колен, которая при каждом шаге открывала ещё сантиметр бедра. Каблуки, от которых ноги казались бесконечно длинными, искусно подчёркивали каждую линию и превращающие её походку в смертоносное оружие. И этот проклятый галстук — узкий, строгий, который так и просился в мои пальцы, чтобы...

— Опоздали, Киселёв. Садитесь.

Голос — лёд. Но уголок её рта подрагивал — едва заметно, почти неуловимо, но я заметил. Она помнит вчерашнее. Она всё знает.