Замок страданий

Пролог

Семнадцать лет до восстания

Туман поднимался от Болот Забвения, как дыхание самой земли — тяжелое, влажное, пропитанное гнилью и чем-то еще, чему нет названия. Он стелился по полям белыми змеями, обвивал стволы деревьев, просачивался в щели между камнями и ложился на крыши убогих хижин у подножия холма густым, непроницаемым одеялом.

Старики говорили, что туман этот — не простой. Что в нем живут души тех, кто не смог выбраться из замка, кто сгинул в его подземельях, кто был продан, убит или просто исчез, растворился в каменных коридорах, как капля крови в холодной воде. И теперь они бродят по ночам, ищут дорогу домой, но не находят — потому что дома уже нет, есть только туман и вечная сырость.

Девочка не знала этих историй. Ей было двенадцать лет, и мир для нее делился на простое и понятное: мама — добрая, папа — сильный, брат — маленький и смешной, а еще есть солнце, трава, река и огромный черный замок на холме, на который почему-то нельзя смотреть.

Но она смотрела.

Каждый вечер, когда мать отпускала ее поиграть во дворе перед сном, девочка садилась на завалинку, обхватывала коленки худыми руками и смотрела на замок. Он возвышался на черной скале, как огромный хищный зверь, приготовившийся к прыжку. Его башни пронзали низкое небо острыми иглами, бойницы смотрели на мир пустыми глазницами, а над главной башней вился тонкий дымок — там, в своих покоях, лорд ужинал, даже не подозревая о существовании маленькой девочки, которая смотрит на его дом.

«Как там, наверное, красиво», — думала она. — «Какие там, наверное, комнаты. Какие платья носят те, кто там живет».

Она представляла себе длинные залы с золотыми свечами, мягкие ковры, на которых приятно валяться, вкусную еду на серебряных тарелках — не то что их пустая похлебка и черствый хлеб. Она представляла себе девочек в красивых платьях, которые бегают по этим залам и смеются, и никто не заставляет их работать в поле, таскать воду, убирать за скотиной.

— Майя! — позвали из хижины. — Иди есть!

Она вздрогнула, отрываясь от своих грез. Мать стояла на пороге, вытирая руки о залатанный фартук. Лицо у нее было усталое — вечно усталое, как у всех женщин в поселке. Темные волосы, когда-то красивые, теперь тусклые и редкие, выбивались из-под платка. Глаза, когда-то сиявшие, теперь смотрели куда-то внутрь себя, словно мать постоянно о чем-то думала, чего-то боялась, чего-то ждала.

— Иду, мам, — Майя вскочила и побежала к двери.

Но на пороге мать остановила ее. Взяла за подбородок, повернула лицом к себе, вгляделась в глаза — долго, пристально, словно пыталась что-то прочесть в их серо-голубой глубине.

— Ты опять смотрела на замок? — спросила она тихо.

Майя виновато опустила глаза.

— Не ври мне, — голос матери стал жестче. — Я вижу. Ты всегда на него смотришь. Я же говорила тебе: не смотри на замок.

— Почему? — девочка подняла глаза. — Он красивый. Там, наверное, хорошо живут.

Мать вздрогнула, словно от удара. Прижала дочь к себе, обняла крепко, почти до боли.

— Не надо, — прошептала она в макушку Майи. — Не надо так думать. Там никто хорошо не живет. Там живут... другие. Не такие, как мы.

— А какие?

Мать долго молчала. Где-то далеко, на стене замка, зажглись факелы — день был таким хмурым, что даже днем там жгли огонь. Отблески плясали на черных камнях, делая замок похожим на ожившего дракона.

— Ты видела когда-нибудь повозки, которые приходят в поселок? — спросила мать. — Те, что всегда закрыты тканью?

Майя кивнула. Она видела. Иногда по дороге, ведущей к замку, проезжали повозки — всегда на закате, всегда в сторону замка, никогда обратно. Они были закрыты со всех сторон плотной тканью, но если ветер откидывал край, можно было увидеть внутри девичьи лица — бледные, испуганные, прижатые друг к другу.

— Кто это? — спросила Майя однажды у отца.

Отец тогда отвернулся и ничего не ответил. Только погладил ее по голове шершавой ладонью и ушел в поле, хотя было уже темно.

— Это девочки, — сказала мать теперь. — Такие же, как ты. Их увозят в замок, и они уже никогда не возвращаются.

— Почему?

— Потому что замок забирает. — Мать говорила тихо, почти шепотом, оглядываясь на соседние хижины, словно боялась, что кто-то подслушает. — Он смотрит на нас, и если мы посмотрим в ответ — он заберет. Заберет тех, кто красивее, кто моложе, кто сильнее. Чтобы они работали на него. Чтобы служили ему.

— Служили?

— Не спрашивай, — мать снова прижала ее к себе. — Просто запомни: никогда не смотри на замок подолгу. Никогда не говори, что он красивый. Никогда не думай, что там хорошо. Потому что мысли имеют силу. И если ты будешь слишком часто о нем думать — он услышит. И придет за тобой.

Майя замерла. Ей стало страшно — впервые в жизни по-настоящему страшно. Не от того, что мать сказала, а от того, как она это сказала. С такой уверенностью, с такой болью, словно сама когда-то смотрела на замок слишком долго.

— Мам, а ты... — начала Майя.

— Хватит, — оборвала мать. — Иди есть. И больше никогда не смотри туда. Слышишь? Никогда.

Она затащила Майю в хижину и захлопнула дверь, словно пытаясь отгородиться не только от тумана и холода, но и от того черного силуэта на холме, который нависал над всем поселком, над всей их жизнью, над каждым их днем.

В хижине было темно и тесно. Отец уже вернулся с поля и сидел за столом, устало потирая виски. Рядом с ним возился младший брат Мирон — трехлетний крепыш с отцовскими карими глазами и мамиными ямочками на щеках.

— Ну что, дочь, — отец попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. — Садись есть.

На столе стояла глиняная миска с пустой похлебкой — вода, в которой плавали несколько кусочков репы и пара листьев какой-то зелени. И краюха черного хлеба, разделенная на четверых.

Майя села на лавку, взяла свою долю хлеба и принялась макать его в похлебку, стараясь не смотреть на отца. Она знала, что он отдает ей и Мирону почти всю еду, что сам ест меньше всех, что с каждым месяцем становится все худее и бледнее.