Заморозь меня, Морозко!

Пролог

Холод медленно входил через подошвы, как вода просачивается сквозь прогнившее дерево.

Я стояла у порога нашей избы, где пахло дымом и кислым тестом, и смотрела на свои руки. Пальцы дрожали не от мороза, а от того, что было зажато в правой ладони: щепка. Обугленная, чёрная, как воронье крыло. Края её были неровными, острыми, словно кто-то отломил её торопливо. Эта щепка жгла кожу.

С этого момента моя жизнь разделилась на «до» и «после».

— Марьюшка, — мачеха схватила меня за плечи, но я не чувствовала её прикосновения. Только голос, доносившийся откуда-то издалека, будто из глубокого колодца. — Марьюшка, слышь...

Я не слышала её. Слышала, как трещала лучина, отбрасывая дрожащие тени на закопчённые стены. Как сопела младшая сестрёнка, прижавшись к печи. Как скрипела половица под ногой старосты.

Он всё ещё был здесь. Стоял в дверях, огромный, пропахший брагой и потом, и смотрел на меня. В его взгляде читалось облегчение — не его дочь пойдёт в лес. И ещё что-то: стыд, смешанный с покорностью судьбе.

Щепка впивалась в ладонь. Я сжимала кулак сильнее, до боли, чтобы убедиться, что я ещё не там, не в лесу, не в ЕГО руках. Кровь пульсировала в висках. А в груди, там, куда страх ещё не добрался, шевельнулось странное любопытство: кто он — тот, чей знак я вышивала три года, не зная его имени? Почему пальцы, выводя эти линии, не дрожали? Почему узор ложился так легко, будто я знала его всю жизнь?

— Жребий есть жребий, — пробормотал староста, и я подняла на него глаза. Он уставился в угол, где висели сушёные травы и связки лука. — Таков уклад, таков порядок.

Я хотела рассмеяться, но горло сдавило, будто кто-то обмотал его мокрой тряпкой. Воздух застревал в груди.

— Порядок, — повторила я. Голос прозвучал чужим, хриплым. — Мной вы покупаете себе весну.

Мачеха ахнула, прижав руку ко рту. Сестрёнка, проснувшись от моего голоса, всхлипнула тихо, жалобно. Староста налился краснотой, шея его вздулась.

— Девка, — прошипел он, наклоняясь ко мне так, что я почувствовала запах перегара. — Язык укороти! ОН не прощает дерзости!

— Он не бог, — выдохнула я, глядя прямо на него. – Бог не требует крови невинных. Это чудовище, которое вы сами вскормили своим страхом.

Тишина упала на светлицу, даже пламя в лучине, казалось, замерло, перестав плясать.

Потом — удар. Мачеха влепила мне пощёчину, но не от ярости, а от ужаса. Её ладонь была горячей, влажной от пота, и этот жар обжёг больнее огня. Голова моя дёрнулась в сторону, перед глазами вспыхнули искры.

— Молчи! — шикнула она, хватая меня за руки. — Ты накличешь беду на нас! Вспомни, что стало с Берёзовкой?

Я не забыла. Берёзовка вымерзла за одну ночь, когда её жители отказались от жертвы. Говорили, там до сих пор стоят ледяные люди с лицами, искажёнными последним криком. Говорили, что если пройти мимо на рассвете, можно увидеть, как в окнах мелькают тени-призраки.

— Я помню, — сказала я тихо, чувствуя, как на щеке расцветает жар. — Но я не хочу быть ещё одним узором на сосне. Я хочу знать — за что людям нести такую кару от богов?

Мачеха отвернулась, её плечи содрогнулись в беззвучных рыданиях. Староста, пробормотав что-то невнятное про непокорных девок и дурные времена, ушёл, громко хлопнув дверью. В избу ворвался ветер — колючий, пахнущий чёрным отчаянием. Он закружился по углам, заставив лучину затрещать сильнее.

Я разжала кулак. Щепка лежала на покрасневшей ладони – обугленное дерево с узором. Тем самым, который я вышивала три зимы подряд. Мачеха говорила: это на удачу, оберег от дурного глаза. Но теперь я поняла: это метка. И я сама поставила её на себе.

Сердце билось так, будто хотело выпрыгнуть и ускакать прочь, в тёплые края, туда, где нет снега и леса, где не живут чудовища, требующие жертву.

— Машенька, — сестрёнка Зарянка приникла ко мне, маленькая, тёплая. — Ты... ты ведь вернёшься?

Я обняла её, уткнувшись носом в волосы, пахнущие коровьим молоком и печным дымом.

— Конечно, — соврала я.

Позже, когда всё стихло, и сестрёнка заснула на печи, свернувшись калачиком под овчиной, я подошла к окну. Деревня спала, прикрытая снежным одеялом. Огни в окнах казались такими хрупкими, словно могли погаснуть от одного дуновения ветра.

А там, за последней избой, начинался лес. Тьма в нём была не просто отсутствием света, она была живой.

Она дышала и терпеливо ждала меня, как зверь, притаившийся в засаде.

Дорогие читатели!

Приготовьтесь: этот роман заморозит ваше сердце, чтобы потом заставить его биться чаще!❄️

Ледяная магия, искры «от ненависти до любви» и тот самый опасный красавчик из славянских сказок, от которого мурашки по коже.

Глава 1

Меня одевали на заре. Белая рубаха с вышивкой, синий сарафан – как для свадьбы, которую мне не суждено было сыграть.

Старухи причитали, вплетая в косы красные ленты.

— Прими, Студенец-батюшка, дары наши... не взыщи, что девка худа да бледна... Одну возьми, многих пощади... на милость твою уповаем...

Их слова были как острые камешки. Они не утешали, а лишали последних крох самообладания.

Старуха Федосья дёргала за косу так, что слёзы выступали сами собой. Её узловатые пальцы путались в волосах, выдирая отдельные прядки. Каждое прикосновение напоминало о том, что я больше не принадлежу себе. Сарафан лёг на плечи тяжело, будто не ткань, а земля. Ткань пахла пылью — это был праздничный наряд, который берегли для особых случаев.

В углу, отвернувшись к печи, стояла мачеха. Я видела, как она прижимает кулак ко рту, пытаясь заглушить всхлипы. Хотела подойти, обнять её, сказать, что не держу зла, что понимаю — она не виновата в жребии, но Федосья перехватила мой взгляд и мотнула головой.

– Прощаться нельзя – это разгневает ЕГО. Жертва должна идти покорно. Так велось испокон веков, так завещали деды.

— Хватит, — крикнула я. Тишина наступила мгновенно. — Я не собираюсь молчать и делать вид, будто мечтала о такой участи.

Старухи переглянулись. В их взглядах мелькнуло раздражение — ОН может не захотеть принять непокорной жертвы. В их морщинистых лицах читалось недовольство. Они боялись, что моя дерзость навлечёт гнев на деревню, что Студенец обрушит на них свой гнев.

— Дерзкая, — прошипела самая старая. — Уж ОН-то сломит твою спесь. Видала я таких – гордых да непокорных. Все они в лесу остались, все до единой.

— Ну, это мы ещё посмотрим, — бросила я в ответ, чувствуя, как внутри разгорается упрямство, последний огонёк сопротивления перед неизбежным. Я увидела, как староста в углу побледнел и начал быстро-быстро шептать заговор, водя пальцем по воздуху, вычерчивая невидимые защитные знаки. Губы его шевелились, бормоча слова, которые я не могла разобрать, но в них слышалась паника.

На улице холод обрушился всей своей силой. Он не кусал, он впивался, проникал через ткань. Воздух обжигал горло при каждом вдохе. Снег хрустел под ногами так громко, что казалось, это скрипят мои суставы.

Деревня провожала меня молча. Мужики стояли, уставившись в землю, не смея поднять глаз, бабы прятали лица в платки, дети смотрели широкими, непонимающими глазами.

Я шла по этому безмолвному коридору и видела в их лицах облегчение: они были рады, что в этот раз жребий пал не на их дочерей и сестёр.

Только Дуняша, подруга детства, вырвалась из толпы и сунула мне в руки узелок.

— Хлебушка... и соли, — выдохнула она. Глаза её были красными от слёз. — Прости... прости, Марьюшка.

Я кивнула, не в силах произнести ни слова, боясь, что голос предаст меня, и я разрыдаюсь прямо здесь, на глазах у всех. Из-за угла высунулась рыжая морда Волчка, нашего дворового пса. Он заскулил, прижал уши и метнулся обратно, поджав хвост. Даже животные чуяли смерть.

Узелок я сжимала так крепко, что пальцы онемели – тепло хлеба было последним приветом из мира живых.

Лес приближался. Сосны становились выше, темнее. Их ветви, покрытые снегом, казались костлявыми пальцами, тянущимися ко мне.

Я остановилась на опушке. Воздух здесь стоял неподвижный, тяжёлый, пахнущий хвоей. Ветви ближайших деревьев были увешаны лентами.

Разноцветные лоскуты ткани колыхались на ветру, словно живые. Алые, зелёные, синие — одни яркие, будто свежие, другие выцветшие, истлевшие почти до нитей, серые от времени и снега. Они шелестели, цепляясь друг за друга.

Я смотрела на них, и ужас сковал грудь. Каждая лента — это жизнь, оборванная здесь. Обрывок судьбы, оставленный на границе миров.

Их было много. Слишком много. От этого зрелища перехватывало дыхание. Мой взгляд скользил от одной ленты к другой, считая безмолвные жертвы – вереница ушедших невест.

— Иди, чего встала? – Староста замер в шаге от меня. Рука его дрожала — толкнуть или нет. Я увидела борьбу в его глазах: желание поскорее избавиться от меня и страх прикоснуться к жертве. Словно я заболела смертельной хворью.

Я посмотрела ему в глаза.

— Не надо. Я сама.

Я сделала шаг с дороги и остановилась перед ближайшей сосной. Ветви низко клонились к земле, увешанные чужими лентами. Я подняла руку к своей косе. Пальцы нащупали узел красной ленты. Развязала. Ткань скользнула по волосам.

Я повязала ленту на сухой сук, рядом с истлевшей зелёной лентой. Узел затянулся туго. Прощание без слов.