Запах маракуйи. Ты меня не найдешь

Глава 1. Катя

Снег бьет в лицо ледяной крупой, а я думаю только об одном: как бы не уронить этот чертов пакет с кофе. И кому приспичило перед боем курантов срочно попить кофе? Последний заказ в году. Идиотская идея.

Лиза умоляла глазами, размером с блюдце: «Кать, Серёжка ждет, мы уже должны быть на вечеринке. Адрес рядом с нашим районом! Я тебе все чаевые отдам, честно-честно!». И протянула свой служебный телефон. Я посмотрела на часы. До двенадцати – сорок минут. До квартиры подружек, где меня ждали с оливье и шампанским, – час минимум. Все равно опоздаю. А деньги… деньги пахнут не оливье. Они пахнут оплатой за съемную квартиру, долгами за учебу и вечным страхом звонка из деканата.

Поэтому я здесь. Перед парадной, где даже дверь выглядит как произведение искусства из стекла и полированного металла. Консьержка в кружевном воротничке оценила меня взглядом – от промокших сапог до малинового от мороза носа – и молча указала на лифт. Тринадцатый этаж. Ирония судьбы, хоть и не пятница.

Лифт бесшумный, как призрак. Я сжимаю пакет и ловлю в зеркальной стене свое отражение: кучерявые белесые пряди, выбившиеся из-под шапки, глаза, похожие на два осколка зимнего неба, но с темными кругами под ними. Усталые. Я быстро отвожу взгляд.

Дверь открывается почти сразу, кофе явно ждали. И на секунду я забываю, как дышать.

Он красив. Невероятно красив, как восточный принц. Лет под сорок. Волосы темные, слегка растрепаны. В глазах – не праздничное веселье, а какая-то усталая глубина и легкий хмельной блеск. В руке он держит хрустальный стакан с остатками чего-то янтарного. На нем темные брюки и рубашка, сидящая на его плечах так, что становится ясно – спортзал для него не пустой звук. Я быстро отвожу глаза.

– Доставка, – выдавливаю я, протягивая пакет. Голос звучит сипло от холода.

Он берет пакет, его пальцы слегка касаются моих. Теплые. Он берет телефон, и в смартфоне Лизы тихо звякает уведомление о переводе. Я бросаю взгляд на экран. Сумма чаевых заставляет сердце екнуть. Это больше, чем я получаю за две смены в ресторане.

– Кофе? – спрашивает он, не глядя на пакет, а глядя прямо на меня.

Вежливость берет верх над окоченением.

– Нет, спасибо, всё оплачено. С наступающим.

Он, наконец, отрывает взгляд от моего лица и смотрит куда-то за мою спину, в пустой коридор.

– Я имел в виду – сварите мне кофе? – Его голос низкий, с легкой, едва уловимой хрипотцой. В нем нет просьбы. Есть спокойное, почти скучное предложение.

Возмущение поднимается во мне горячей волной, растапливая лед внутри.

– Вы что, серьезно? Я не горничная и не сервисная служба отеля. Я доставила ваш заказ. Точка.

Он возвращает взгляд на меня. В уголках его глаз появляются легкие лучики морщин – не от улыбки, а от какой-то внутренней усмешки.

– Я ценю ваше время. Пятьдесят тысяч. За то, чтобы сварить кофе в этой чертовой машине, – он кивает головой в сторону квартиры. – И отогреться. Выглядите так, будто вас только что вытащили из проруби.

Пятьдесят тысяч. Цифра звенит в воздухе, как удар хрустального колокольчика. Я чувствую, как предательская слабость от холода и усталости размягчает мои колени. Нет, Катя. Это унизительно. Развернись и уйди.

Но я не ухожу. Я смотрю на него. На его лицо, в котором нет ни капли пошлости или угрозы. Только холодная, циничная скука богатого человека в новогоднюю ночь. И невероятная, магнетическая притягательность.

– Наличными, – добавляет он, словно читая мои сомнения о переводе. – Сразу. Без всяких «если».

Он отступает вглубь прихожей, к строгой консоли, и одним движением выдвигает ящик. Я не вижу, что там, но слышу шелест пачки. Он возвращается и протягивает мне аккуратную стопку купюр, перехваченную бумажным бандером. Они выглядят нереально, как реквизит из фильма.

– Я не… я не за этим пришла, – говорю я, но в голосе уже нет прежней твердости. Мои глаза прилипли к этим деньгам. Они пахнут. Пахнут свободой от одного долга, пахнут возможностью не съезжать с квартиры. И ужасно, до тошноты, пахнут ценой.

– Я знаю, – его голос звучит почти мягко. – Вы принесли кофе. И я предлагаю вам работу. Кофеварка – сложный аппарат. Я, пожалуй, не справлюсь. Или вы боитесь, что я неадекватен? – Он делает шаг назад, приглашая войти. – В постель силой никого не таскаю. Если сама не захочет.

Я смотрю на деньги. На его руку, которая всё ещё протянута. Гордость кричит во мне, но холод сводит скулы.

– Хорошо, – выдавливаю я, отводя взгляд от пачки. – Я…сварю вам кофе. Деньги потом.

Легкая, почти невидимая улыбка трогает его губы.

– Как скажете, – он кладет деньги обратно на консоль, поворачивается спиной, демонстративно оставляя их на виду. Живой, дразнящий аргумент.

Я делаю шаг вперед. Потом еще один. Дверь тихо закрывается за моей спиной.

Квартира большая, но бездушная. Строгие линии, холодный паркет, минималистичная мебель. Больше похожа на офис, в котором временно поселились диван и телевизор. В гостиной у окна – маленький столик, сервированный на одного. Одинокая тарелка, один бокал. Картина такого тоскливого одиночества, что мне становится почти жаль его.

Он ведет меня на кухню, кивает на кофемашину. Я достаю из принесенного мною же пакета кофе в зернах, вопросительно смотрю на него – чем перемолоть?

Он понимает без слов и достает из шкафчика небольшую кофемолку. Я так же молча насыпаю зерна, перемалываю, и по кухне разносится одуряющий аромат дорогого кофе.

Смотрю на кофемашину – что-то из последних моделей. У нас в ресторане, где я подрабатываю официанткой, другие. Но набор кнопок аналогичный, справлюсь.

Чувствую за спиной горячее дыхание. Сердце ёкает – сейчас начнется домогательство. Разворачиваюсь, чтобы дать достойный отпор.

– Держите, – говорит он, протягивая мне бокал с шампанским, – Согревайтесь. До боя курантов – две минуты.

Я беру бокал. Пальцы все еще одеревеневшие. Шампанское искрится, пузырьки щекочут нос. По телевизору начинает отсчет. Он подходит ближе. Не вплотную, но достаточно, чтобы я почувствовала исходящее от него тепло и тонкий, волнующий аромат – дорогого дерева, кожи и чего-то пряного. Запах власти, денег и… чистого, не замутненного ничем мужского желания. Оно витает в воздухе, накаляя атмосферу.

Глава 2. Дамир

Тишина.

Она гудит в ушах после того, как я оборвал связь. Экран ноутбука потемнел, отразив мое искаженное лицо. Отец исчез. Его последние слова – «безответственный романтик» – все еще висят в стерильном воздухе квартиры, как ядовитый газ.

Безответственный. Романтик.

Он произносит это как приговор. Как диагноз. Потому что я отказался от слияния с его немецким партнером, который видит в людях расходный материал. Потому что я осмелился говорить о лояльности команды и долгосрочной репутации. Для отца это слабость. Сентиментальность. Русская болезнь, доставшаяся мне от матери.

Кая Озкан. Мой отец. Не человек – континент. Глыба, отбрасывающая тень на всю мою жизнь. Владелец турецкой сети отелей «Demir Group», которую выковал еще мой дед. Сталь. Именно в честь деда и этого несгибаемого металла меня и назвали – Демир. Это не имя, это фамильное клеймо. План на жизнь, отлитый в двух слогах.

Моя русская мать, сломавшаяся под тяжестью этого наследия, после развода сбежала со мной обратно в Россию. Её тихий бунт выразился в паспортном столе: она отсекла «и» и сделала из меня более славянского Дамира. А вместо звучного Озкан дала свою девичью фамилию – Рудин. И для окончательного разрыва со страной моего рождения – отчество своего отца. Александрович. Демир Озкан стал «почти русским» Дамиром Александровичем Рудиным. Защитная окраска. Камуфляж.

Отец, человек старой закалки, считавший семью, даже распавшуюся, делом чести, обеспечил ей безбедное существование и моё безупречное содержание. Так у меня с детства выработался собственный, чёткий миграционный график: учебный год в Москве, все каникулы – в Стамбуле или Анталье. Я был идеально разделённым активом. Полукровка по крови, билингва по языку и законченный прагматик по мироощущению.

Ирония в том, что московская половина моей жизни оказалась единственным пространством, где мое смешанное происхождение не стало мишенью. Ни в элитной школе, ни в престижном вузе. Отчасти – благодаря положению матери, которая, имея за спиной финансовую мощь отца, быстро обрела свой вес в определённых кругах. Но в основном – благодаря самому этому городу. Москва, этот холодный, циничный гигант, с равнодушием проглотил ещё одну полукровку. Здесь я был просто Рудиным. Сначала – сыном влиятельной женщины с турецкими капиталами, потом – перспективным управленцем. Турок во мне интересовал всех лишь как экзотическая деталь, повод для пары вопросов о курортах. Отторжения не было. Было равнодушие, в котором, как ни парадоксально, я и обрёл свою первую, хрупкую свободу.

Я встаю, и пустой хрустальный стакан в моей руке внезапно кажется непереносимо тяжелым. Во всем теле – свинцовая усталость выгорания. Я управляю сотнями людей, миллионами, но сегодня не могу заставить себя налить виски. Даже это требует энергии, которой нет.

Мне нужно что-то простое. Примитивное. Ритуал.

Кофе. Горячий, черный, обжигающий горло. Он вернет ощущение контроля. По крайней мере, над чашкой.

Иду на кухню служебной квартиры, в которой я попытался спрятаться ото всех надоевших мне компаньонов, друзей, женщин, но не смог спрятаться от отца. Где-то, я знаю, здесь должен быть кофе и турка. Перерыв все шкафчики, понимаю, что нет ни того, ни другого. Чёрт! Бесит всё. По крайней мере, есть хотя бы кофемашина. Без кофе.

Заказываю кофе в зернах в приложении – это действие, точка принятия решения. «Полуночный экспресс». Дорого, быстро, безлично. Идеально.

Когда раздается звонок в дверь, я достаточно раздражен. Нарушение тишины. Я открываю, готовый взять пакет и захлопнуть дверь.

И вижу ее.

Она стоит в промокшей куртке курьера, прижимая к груди пакет. В свете коридора снежинки на ее ресницах тают, оставляя мокрые дорожки. Она похожа на заблудившегося птенца, залетевшего в небоскреб. И от нее…

От нее пахнет. Не холодом улицы. Не дешевой синтетикой. А чем-то диким, тропическим, наглым в своей сладости. Маракуйя. Взрыв тропического солнца посреди моей арктической пустыни.

Этот запах пронзает меня, вызывая какой-то сбой. Аварийное отключение всех защитных программ.

Я беру пакет, но вижу только ее. Голубые глаза, полные усталой иронии и вызова. Она не опускает взгляд. Смотрит прямо и… с нескрываемым интересом.

И в этот миг мое решение созревает мгновенно, ясно и цинично, как бизнес-план. Мне нужен этот сбой. Мне нужно это нарушение. Я хочу разломать этот идеальный, вымерзший вечер. Хочу, чтобы этот дикий, сладкий запах заполнил пустоту.

Я предлагаю деньги. Прямо, грубо, наличными. Пусть это будет сделка. Четкая, понятная. Услуга за оплату. Так я сохраняю контроль даже над хаосом, который собираюсь пригласить в дом.

Она отказывается от денег сейчас. Умная девчонка. Хочет сохранить лицо. Играет в «посмотрим». Я позволяю ей эту иллюзию. Потому что уже знаю – она останется.

И она остается.

Когда я подхожу к ней с бокалом шампанского за две минуты до боя курантов, она резко поворачивается, отвлекаясь от кофемашины. В ее глазах – страх и что-то еще. Хочу вытащить это «что-то» и рассмотреть поближе.

Мы чокаемся под бой курантов, она выпивает бокал почти залпом. Наливаю еще. Она не против. Щеки розовеют – согревается.

Прикасаюсь к ее подбородку, слегка приподнимая голову. Смотрю в глаза – страх, удивление и… желание.

Когда я целую ее, это акт вандализма. Я сознательно разрушаю собственные правила, свой священный «режим тотального контроля». Ее тело под моими руками – не просто женское тело. Это мятеж. Воплощение всего, что я должен подавлять в себе: спонтанность, огонь, иррациональность.

Она трогательно неопытна, но страстна. Отдается вся, полностью, без остатка. Запах маракуйи от ее волос возбуждает, сводит с ума, напоминая об Анталье.

Я теряюсь в ней, как в шторме. Настоящем, соленом, сбивающем с ног. Это не нежность. Это поглощение. Я хочу стереть ею память о сегодняшнем дне, об отце, о цифрах в отчетах. Хочу забыть. На одну ночь.

Глава 3. Катя

Я сижу на кухне, вцепившись пальцами в чашку с чаем, который давно остыл. За окном – серое, бессолнечное первое января. Город похож на вымерший. Я пытаюсь смотреть в эту серую муть, но вижу только его. Чувствую только его прикосновения, как ожоги на коже.

Дверь щелкает, впуская поток холодного воздуха и Лизу. Она пахнет морозом, дешевым шампанским и счастьем. Расплывшаяся в улыбке, с припухшими от недосыпа, но сияющими глазами.

Лизка – свежий ветер в моей жизни. Несмотря на то, что учимся мы с ней в совершенно разных вузах – она в художке, а я на туризме, и характеры наши диаметрально противоположные, за пять лет совместного проживания в съемной квартире она стала мне как сестра.

– Кать, привет! Я умираю, дай чаю! – Она сбрасывает сапоги и плюхается на стул напротив. – Ну, ты как, как твоя вечеринка? Успела к девчонкам? Я вчера…

Она тянется через стол к своему рабочему смартфону, который так и лежит там, где я его оставила. Я замираю. Процесс загрузки, короткая вибрация. И я вижу, как её лицо меняется. Улыбка сползает, глаза округляются, брови уползают под чёлку.

– Офигеть… – выдыхает она, уставившись на экран. – Катя… Ты что ему доставила? Кофе из чистого золота?

Я ничего не отвечаю. Просто смотрю на неё. Мое молчание – громче любого крика.

Лиза медленно опускает телефон. Её взгляд ползает по моему лицу, по моей сгорбленной позе, по тёмным кругам, которые, я знаю, у меня под глазами.

– Катя, – её голос становится тише, без прежней беспечности. – Что случилось?

«Себя доставила», – слышу я свой собственный, отрешенный и чужой голос.

Два слова. Но в них – вся история. Вся ночь. Весь позор. Оно падает между нами, как камень в колодец.

Лиза замирает на секунду. Потом её лицо снова оживляется, но уже другим выражением – не шоком, а диким, неподдельным любопытством.

– Обалдеть! Ну ты даёшь! Так, в подробностях, быстро! – Она хватает со стола пачку печенья, устраивается поудобнее, глядя на меня, как на лучший в мире сериал.

Я отвожу взгляд. Рассказываю. Вкратце, отрывисто, избегая деталей. Про адрес, про дверь, про деньги на консоли, которые я так и не взяла. Про шампанское. Про то, как я сбежала на рассвете.

Лиза слушает, задумчиво жуя печенье. Когда я заканчиваю, она тяжело вздыхает.

– Боже, Кать, ну из-за чего, собственно, такой трагизм? Ты похожа на героиню Достоевского, честное слово.

– Лиза, я… я продалась, – выдавливаю я, и от этих слов в горле встаёт ком.

– Продалась? – Лиза фыркает. – Дорогая моя, ты себя в зеркало видела? Ты – красивая, молодая девушка. Он – красивый, богатый мужик. Новый год, шампанское, химия. Ты получила море удовольствия, судя по твоим намёкам, кстати! А в придачу – такие деньжищи отхватила! Это не продажа. Это, прости за цинизм, взаимовыгодный обмен на высшем уровне. Отличное новогоднее приключение! О котором будешь в семьдесят лет внукам рассказывать.

Её логика проста, как гвоздь. И от этого мне ещё хуже. Потому что в её мире всё так и есть. В её мире нет этого внутреннего стыда, этого ощущения, что ты продала саму себя.

– У меня есть совесть, – тихо говорю я.

– А совесть свою с невинностью запихни куда подальше! – отмахивается Лиза, наливая себе остывший чай. – Серьёзно, Катя. Жизнь коротка, чертовка. Наслаждайся каждым днём. И каждым красавчиком с бархатным голосом и полным кошельком. Кстати, о голосе…

Она делает театральную паузу, её глаза хитро блестят.

– Он мне звонил. С утра. Я взяла трубку, а там… ммм. Такой голос. Низкий, с хрипотцой, бархатный прямо. «Мне нужно связаться с курьером, который был у меня сегодня ночью». Я чуть не села в лужу! Сказала, что болела, телефоном пользовалась подруга. Он настоятельно попросил твой контакт. Я, конечно, отказала. Откуда же я знала, что он не по поводу жалобы? Он что-то пробормотал не очень вежливое и бросил трубку.

Новый виток паники сжимает мне горло. Он звонил. Ему не было достаточно моего унижения, ему нужно больше. Зачем? Чтобы упрекнуть? Чтобы потребовать объяснений? Чтобы… предложить новую сделку?

– Зачем? – спрашиваю я вслух, и мой голос звучит потерянно. – Зачем ночному красавцу понадобилось меня разыскивать? Чтобы сказать «спасибо»? Не верю.

– Ну, может, ты ему так понравилась, что он хочет продолжения банкета? – предполагает Лиза, подмигивая. – Я бы на его месте тоже искала. Ты же конфетка, когда не корчишь из себя мученицу. А он… – она мечтательно закатывает глаза, – он звучал как грех на палочке. Я бы точно не отказалась от второго раунда. Особенно с таким гонораром.

– Перестань, – резко обрываю я её. Меня тошнит от её меркантильного веселья. Она не понимает. Она не может понять, что для меня эти деньги – не удача, а клеймо. Что эта ночь – не приключение, а падение. Что его голос в трубке – не комплимент, а угроза.

– Ладно, ладно, не кипятись, – вздыхает Лиза, видя мою реакцию. – Делай, как знаешь. Деньги, кстати, я тебе переведу. Они твои по праву. Ты их, считай, заработала.

– Не надо, – почти кричу я. – Оставь их себе. За молчание.

Наступает неловкая пауза. Лиза смотрит на меня с внезапной, непривычной серьёзностью.

– Кать. Ты не шлюха. Ты – девушка, которая однажды вечером пошла на поводу у желания. Со взрослым, красивым мужчиной. Без обязательств. В этом нет криминала. Прекрати себя разрушать.

Я молчу. Её слова отскакивают от меня, как горох от стенки. Она встаёт, подходит, обнимает меня за плечи.

– Всё будет хорошо. Забудь. Он – забудет. Это всего лишь одна ночь. А эти деньги я потрачу на оплату нашей с тобой квартиры. Пусть будет польза.

Но когда она уходит в свою комнату, оставив меня на кухне с холодным чаем и жутким стыдом, я понимаю, что не смогу забыть. Потому что я не знаю, кого забывать. У него нет имени. Только голос и тело. И головокружительный запах, который теперь будет преследовать мои мысли. Запах непоправимой ошибки.

Я тянусь к карману джинсов, чтобы достать свой талисман – брелок-самолётик, который младший братишка вручил мне перед поступлением на «Туризм и гостиничный сервис» со словами: «Чтобы летала высоко и только туда, куда сама захочешь». Но в кармане его нет. Внутри недобро холодеет. Бегу в прихожую, обшариваю куртку. Нет! Потеряла по дороге? Нет, из плотного кармана джинсов точно не выпадет. Выпал, когда… он раздевал меня?

Глава 4. Дамир

Девятое января. Первый рабочий день года, и он уже прогнил насквозь. Я сижу в своём кабинете на двадцать восьмом этаже башни «Меркурий Сити» и наблюдаю, как Москва внизу медленно, неохотно отползает от праздничного ступора. Идеальная метафора для моего состояния: похмелье без интоксикации, только чистая, концентрированная ярость.

Я давлю на кнопку селектора.

– Альберт. Ко мне.

Он появляется через минуту, безупречный, как будто и не было девяти дней всеобщего обжорства и пьянства. Мой собственный маленький робот в костюме от «Китон».

– Первый рабочий день начинается с дерьма, Альберт, – говорю я, не отрываясь от окна. – Помнишь тот новогодний заказ?

– Кофе из «Полуночного Экспресса». Помню, босс.

– Нужно найти девушку, которая его привезла. Не ту, что тряслась от страха в трубку. Её подругу.

Альберт делает едва заметную паузу, переваривая бредовость задачи.

– Частная служба доставки, Дамир Александрович. Данные курьеров конфиденциальны…

– Взломать, купить, запугать, – обрываю я его, наконец, поворачиваясь. – К их базе получил доступ посторонний человек с чужими логинами. Это кибервзлом, нарушение пользовательского соглашения и персональных данных. Скажешь, что наш юрист готовит иск на полмиллиона евро за репутационный ущерб и нарушение моей приватности. Или… предложишь директору этой конторы сумму, от которой у него закружится голова, за «содействие в расследовании инцидента». Давление и деньги. Классика. Или ты забыл, как это работает?

Лёгкая тень мелькает на его лице – не сомнение, а расчёт. Он уже просчитывает каналы, связи, уязвимости.

– Понял. Что именно нужно?

– Всё. Полное имя, подтверждённая фамилия, фото, где можно разглядеть лицо. Место учёбы, работы, адрес. Соцсети. Короче, я хочу знать о ней больше, чем её собственная мать. И я хочу этого сегодня.

Я не объясняю причин. Я плачу ему за то, чтобы причины не были нужны.

– Сделаю всё возможное, – кивает он и растворяется так же бесшумно, как и появился.

Первое в году оперативное совещание в десять утра. Зал заседаний пропах кофе, дезодорантом и едва приглушённым страхом. У всех в глазах – остатки праздника и ужас перед горой отчётов. Идеальная среда для террора.

Я не даю им опомниться. Я – холодный душ, лезвие, срезающее оправдания.

– Василий, отчёт по выручке за каникулы в «Гранд Ривьере» выглядит как попытка скрыть провал красивым графиком. Почему средний чек упал на пятнадцать процентов? Люди меньше ели? Или ваш шеф-повар решил, что гурманы в Новый год предпочитают доширак?

– Эмиль, ваш прогноз по заполняемости отеля в Сочи на февраль основан на чём? На молитвах? Пересчитать. С учётом того, что в прошлом году в это время там был ураган, а половина ваших VIP-клиентов – суеверные идиоты.

– Этот договор с поставщиком текстиля – насмешка над моим интеллектом. Цены прошлогодние, а качество, судя по жалобам, уже будущего года – отвратительное. Разорвать. Вчера. Найти нового. На двадцать процентов дешевле и с такими штрафами за просрочку, чтобы у него аж затряслось.

Мой голос – не крик. Он – ровный, холодный, как скальпель. Я вбрасываю в пространство напряжение, и оно подчиняется мне, как стадо. Я ищу в их глазах не понимание, а страх ошибиться. Это – единственный работающий мотиватор.

И пока я разношу в пух и прах чьи-то квартальные планы, часть моего сознания, словно отдельный, зависший процесс, лихорадочно ищет. Сканирует. Среди женщин в конференц-зале – ни одной светловолосой. Глупо. Она не здесь. Она где-то там, в этом сером городе, прячется. Или, что ещё смешнее, не прячется вовсе. Просто живёт своей маленькой, нищей жизнью, уже забыв.

Мысль об этом – новая порция адреналина в и без того отравленную систему. Она будет помнить.

Альберт возвращается после трёх. Информации – как скупой слезы нищего.

– Екатерина Сокольская. Студентка. Проживает предположительно в районе… – он называет спальный муравейник недалеко от той служебной квартиры. Моё лицо, должно быть, выразило всё, что я думаю об этом. – Фотографий в открытом доступе практически нет. Соцсети неактивны. Есть несколько архивных, нечётких снимков в компании других девушек. Идентификация затруднена.

Он кладёт передо мной распечатку. Размытое фото. Пляж, дешёвое коктейльное ведро, куча загорелых тел. Одна из них – светловолосая. Лицо наполовину в тени, наполовину залито вспышкой. Может быть, она. А может, любая другая.

Я отодвигаю лист, будто он испачкан.

– Это всё, на что способны твои каналы? «Предположительно». «Затруднена». «Неактивны». Альберт, я не настолько стар, чтобы довольствоваться наречиями. Мне нужны существительные. Имена. Адреса. Факты. Время истекло вчера.

Он не моргнул. Просто дал мне понять, что сообщение получено и понято на уровне ДНК.

– Давление усилено. Будет больше.

Когда он уходит, я снова смотрю на эту жалкую распечатку. Ничего. Только призрачное ощущение того запаха в ноздрях. Маракуйя. Он въелся в обивку дивана в служебной квартире. Я уже отдал приказ выбросить всю мебель и сделать химчистку всего, но запах будто прилип ко мне. Фантомная конечность, которую я не могу ампутировать.

Моя квартира. Не та клетка с видом на спальные районы. Моё. Пентхаус на Тверской с панорамным остеклением от пола до потолка. Минимализм, выверенный дизайнером из Милана, холодный камень, тёплое дерево, встроенная техника, которая не издаёт звуков. Совершенство. И абсолютная, выхолощенная пустота.

Я наливаю виски, пью его стоя, глядя на реку огней внизу. Контроль должен быть тотальным. На работе – над цифрами и страхами подчинённых. Здесь – над каждой деталью пространства. А сейчас моё внимание удерживает кусок дешёвого металла.

Я достаю его из внутреннего кармана пиджака. Брелок-самолётик. Уже тёплый от тела. Я перекатываю его в пальцах, чувствуя каждую грубую грань. Вот и всё вещественное доказательство. Её паническое бегство, застывшее в форме детской безделушки.