Записки Черного Повара: Пир для Дракона

Глава 1: Будни «Золотого Грифона»

21 день Сытня, 1103 год

Кнехт, таверна «Золотой Грифон».

Прошла неделя.

Целая неделя с того пира. Когда делили золото и прощались. Кто-то ушел насовсем, кто-то — до следующего заказа.

А мы остались.

Я, Олаф, Гроб да Сглаз.

Остались в таверне «Золотой Грифон». Лучшая дыра в этом городе, если верить хозяину. Не «Дырявый Кошель», конечно, тут хоть крысы по столам не бегают. Вроде.

Золото карман тянет.

Тяжелое, приятное. Но толку с него? Лежит на дне кошеля и лежит.

А руки без дела ноют. Мои — по рукояти «дрына» да по ножу кухонному. У Гроба — по дубине. У Олафа…, а хрен его знает, по чему у него руки ноют. По топору, наверное. Он вообще весь как один большой топор. Сидит в углу, молчит, пиво цедит. Наблюдает. Всегда наблюдает.

Скука.

Вот она, главная беда наемника в отпуске. Не вражеский меч, не яд в вине, а она. Скука. Вязкая, как болото. Засасывает. Мысли дурные в голову лезут.

Гроб уже третий день мрачнее тучи. Только и делает, что рыгает да кружкой по столу стучит.

Сглаз, тот вообще с ума сходит. Перебирает свои кости, побрякушки, что-то шепчет. Вчера пытался с тараканом договориться, чтоб тот ему пива принес. Таракан оказался несговорчивый.

А я…, а что я?

Я пью это кислое пиво и думаю. Думаю, что даже в походе, все наши блюда были с душой.

А тут без души все. И еда, и пиво, и жизнь эта.

Вечер.

В таверну ввалилась орава. Пять бугаев. В доспехах блестящих, новехоньких. С гербами какими-то на плащах. Баронские рыцари видать. Шумные, сытые, рожи заносчивые.

Прошлись по залу, как будто им все тут принадлежит. Хозяин перед ними лебезит, девка-служанка юлой вертится.

Один из них, самый говорливый, с усиками жидкими, заметил Гроба. Гроб как раз очередную кружку осушил и на стол ее с грохотом поставил. Рыцарь ухмыляется.

— Смотрите, господа! — кричит, значит, на весь зал. — Орк пытается пить из кружки, а не из лужи! Какая нелепица!

Его дружки гогочут. Громко, противно.

Гроб медленно повернул свою зеленую башку. Глаза у него маленькие, красные, как угли. Смотрит на рыцаря.

Так, что смех в зале потихоньку смолкает.

— Я из твоей черепушки пить буду, если рот не закроешь, — голос у Гроба тихий, но тяжелый. Как могильная плита.

Рыцарь на миг бледнеет, но потом хорохорится. Видать, решил, что их пятеро, сдюжат. Делает шаг к нашему столу.

— Ты что сказа…

Не договаривает. Олаф, что до этого сидел неподвижно, как скала, встает во весь рост. Встает и просто смотрит на них. Холодно, как зима на Севере.

— Он это сделает, — говорит Олаф так же тихо, как и Гроб. Зловеще, скрепяще. В его голосе сталь. — А Брюква потом из остатков сварит похлебку. Хотите войти в сегодняшнее меню?

Рыцари переглянулись.

Видят Олафа, его шрамы, его топор у пояса.

На меня глянули — а я что, я не маленький.

Глянули на Сглаза, тот скалится во всю пасть, гнилые зубы показывает.

Но, видать, дурь и выпивка уже сделали свое дело. Говорливый машет рукой.

— Да они охренели там все что ли?!

Это последнее, что он говорит внятно.

Его дружок кидается на Гроба. Тот просто ловит руку рыцаря, летящую ему в лицо, и сжимает. Хруст. Такой сочный, как от куриных косточек. Рыцарь воет. Глядя на свою руку, вывернутую под странным углом. Заваливается на пол.

Говорливый выхватывает меч и кидается на Олафа.

А Олаф… он вжик в сторону и подножку. А вслед по хребту на отмашь. Коротко, жестко.

Рыцарь складывается пополам, свистит, сопит, булькает. Меч на пол выронил. Тот звенит как сковородки на кухне.

Остальные трое замерли. На главаря смотрят - тот все вдохнуть пытается. Да на второго своего, что руку баюкает сломанную.

Видать что-то в мозгах включилось. Поняли, что это не та драка, что им нужна. Подхватывают своих и позорно сваливают за дверь.

В таверне тишина. Только Гроб пивом булькает, горло пересохло видать.

Олаф хмыкнул, подошел к хозяину. Вытащил из-за пояса мешочек. Небольшой. Кинул его трактирщику.

— Мы остаемся. На месяц, — говорит он. — Эта таверна теперь наша. Посетителей не пускать. Еду и выпивку — нам. Вопросы есть?

А хозяин что? Ему только в радость. Тут же лебезит начал, посудник.

Я головой раскинул. Раз начали, нужно продолжать.

Пошел на кухню, нашел главного повара.

В глазах ужас. Весь дрожит.

Глава 2: Гонец в Огне

21 день Сытня, 1103 год

Ночь. Таверна «Золотой Грифон».

Жаркое зашло хорошо.

После него в таверне тихо стало.

Даже Гроб, завалился спать на лавке. Храпит как-то мирно. Громко, конечно, как всегда, но без злости.

Сглаз в углу шуршит своими амулетами.

Олаф наточил топор. Прикорнул у очага. Спокойно сидит, голову повесил. Но я-то знаю, он не спит. Никогда не спит.

Я убрался на кухне. Приятно, когда работа сделана. И сделана хорошо.

Сел в зале, сижу, смотрю на огонь, на своих.

Ляпота, спокойствие. Тишина да покой...

А потом грохот.

Дверь в таверну не открыли. Ее выбили. Просто вынесли к чертям, будто бык рогом боднул.

Внутрь ввалился мужик. Весь в кровище, одежа в клочья. Упал, попытался встать. Не смог. Только хрипит и кровью на пол плюет.

За ним в проем двое сунулись. Тихо, как тени.

Черная кожа, капюшоны натянуты. В руках кинжалы длинные, почти мечи. С них что-то черное капает. То ли кровь, то ли яд, хрен поймешь.

Гроб уже на ногах, рычит.

Олаф свой топор в сторону откинул, меч выхватил.

Раненый мужик голову поднял, глазами ищет кого-то. Олафа увидел, расслабился.

— Олаф… — хрипит. — Черное Отребье… Барон фон Штрудель… Дракон… Они за мной…

Те двое ждать не стали. Рванули вперед. Один на Гроба, второй на Олафа.

Профи. Двигаются быстро, без шума.

Зазвенела сталь.

Гроб первого на себя принял, дубиной своей отмахивается.

Олаф второго к гонцу не пускает, мечом отбивается.

— Брюква, воды и тряпок! — крикнул Олаф, а сам еле успевает кинжал отбивать. — Сглаз, не дай ему сдохнуть, он нам еще не все рассказал!

Сглаз уже у гонца, рвет на нем рубаху. Мазью какой-то вонючей раны замазывает, бормочет.

Я к бочке с водой. Только обернулся, а тот, что с Гробом дрался, кинжал метнул. Не в орка. В гонца.

Гроб развернулся, подставил грудь. Кинжал в ребра ткнулся, глубоко не вошел.

Орк взревел и кулаком убийце в харю заехал. Смачно так.

Тот башкой об стену шмяк и обмяк.

Второй хотел свалить, но его Олаф догнал. Ткнул мечем вдогонку. Убийца захрипел и развалился на полу. Из спины кровь хлещет. Весь пол залил.

Я к очагу. Там кочерга стояла. Здоровая, чугунная. То что надо.

Первый убийца, которого Гроб оглушил - в себя приходит. За ножом потянулся.

Ну я подошел и этой кочергой его по башке и приложил.

Звякнуло знатно, будто не по черепушке, а по котлу вдарил.

Но у него голова то не чугунная, лопнула. Тоже завалился на пол.

В таверне воняет кровью и потом.

И гонец на полу хрипит. Все тише и тише.

Готовка

Это не еда. Это лекарство.

Раненый на лавке лежит. Холодный, как лед. Сглаз своими припарками кровь остановил, это да. Но жизнь из мужика уходит с каждым вздохом, как вода сквозь пальцы. Ему нужно было тепло. Не от огня, не от одеял. Внутреннее. Ему нужна была сила, которую не дадут никакие бинты.

Я не думал. Я действовал. Знания, что вложил в меня Мастер, всплыли в голове сами собой, четкие и ясные, как рецепт в поваренной книге.

Цель: не набить брюхо, а запустить сердце, не утолить голод, а обмануть смерть.

В кладовой таверны, после нашего жаркого, остались кости. Большие, говяжьи, с остатками мяса. То, что нужно. В них — вся суть, весь костный мозг, вся глубинная сила животного. Еще я нашел куриные потроха, что местный повар отложил, видать собакам. Сердечки, печенка, желудки. Мастер учил, что в них — искра жизни, быстрая энергия.

Я раздул огонь в очаге до ревущего пламени.

Кости бросил прямо на угли. Не варить, нет. Сначала — обжечь. Огонь лизал их, вытапливая жир, запечатывая снаружи, «раскрывая» их душу. По кухне поплыл густой, тяжелый дух жареного мяса и кости. Это был первый шаг. Пробуждение.

Пока кости проходили крещение огнем, я готовил остальное.

Коренья — морковь, корень пастернака — почистил и нарезал крупно. Их задача — отдать свою земляную сладость и силу. И травы. Из своего личного, заветного мешочка. Не те, что для вкуса. Другие. Пучок сушеного «Кровостока» — жесткой, горькой травы, что, по словам Мастера, способна заставить кровь загустеть даже внутри тела. И щепотка «Зимогрея» — мелких, серых листьев, которые при варке отдают все свое накопленное за лето тепло. Это была почти алхимия.

Обжаренные, потемневшие кости я переложил в глубокий котел. Туда же — потроха и коренья. Залил чистой, холодной водой. Поставил на самый слабый огонь, на самый край очага. Бульон не должен кипеть. Он должен томиться. Часами. Медленно, терпеливо, вытягивая из каждого ингредиента его последнюю каплю сути. Это процесс не варки, а экстракции.