Запретное притяжение

Пролог

Говорят, судьба не делает ошибок.
Врут.

Она просто выбирает момент, когда ты меньше всего готова — и бьёт. Без предупреждения. Без права увернуться.

В тот вечер я была обычной девушкой. Не дочерью мафии. Не разменной монетой. Не чьей-то ошибкой.

Просто Финой.

Я смеялась. Пила слишком сладкий коктейль. Думала о завтрашних лекциях и о том, как быстро летит жизнь, когда веришь, что она принадлежит тебе.

А потом — темнота.

Чужие руки. Запах алкоголя и опасности. Голос, который я запомнила… и прикосновения, которые тело помнит лучше, чем разум.

Самое страшное — не боль. Самое страшное — пустота после.

Он не помнил меня. А я не могла забыть.

Его брат предложил сделку. Молчание — в обмен на защиту. Я согласилась. Потому что в нашем мире молчание иногда стоит дешевле, чем правда.

Я думала, что выживу. Ошибалась.

Потому что прошлое не уходит.
Оно ждёт. Смотрит. И однажды возвращается — с моим именем на губах.

Меня зовут Афина.
И это история о том, как одна ночь может разрушить всё…
и связать навсегда.

Я делаю шаг вперёд. Платье путается между ног — и я почти лечу лицом вниз, но сильные руки ловят меня за талию и резко припечатывают к твёрдой груди.

— Пусти, — я дёргаюсь и, вырвавшись, делаю шаг назад, резко разворачиваясь.

— Что не так, милая? Сегодня наш день, — Алекс спокойно проходит вглубь комнаты и садится в кресло, будто мы обсуждаем погоду.

— Пошёл ты, — срывается у меня. Он и так мучал меня весь день.

— Язык, — его рокочущий голос режет воздух. — Ещё одно оскорбление — и я согну тебя на этой кровати.

Я замолкаю. Потому что знаю — он не угрожает.
Псих чёртов.

— Выйди. Я хочу переодеться, — говорю, глядя в окно.

— Ты моя жена, — ухмылка на его губах раздражает до дрожи.

— Фиктивная. Так что выйди, — я скрещиваю руки на груди.

Он встаёт и медленно подходит. Я отступаю, пока не упираюсь в кровать. Его резкое движение — и я, испугавшись, падаю на матрас. Он тут же нависает сверху, перекрывая воздух.

— Пусти меня. Встань, — я пытаюсь оттолкнуть его, но это бесполезно.

— Я должен показать кровь. Таковы обычаи, сладкая.

Дорогие мои читатели, я принесла новинку.
Эта история доведёт вас до предела и точно не отпустит.
Страсть, фиктивный брак, братская любовь и предательство
всё, за что вы любите мои книги.

Поддержите пожалуйста историю звездой, добавьте её в библиотеку и подписывайтесь, чтобы первыми узнавать о новых историях!

Глава 1

Афина

Закрыв дверь своей спальни, я на секунду остаюсь неподвижной, будто проверяю, не догонит ли меня коридорная суета, голоса, чужие шаги. Но нет, здесь тишина держится крепко, как дорогая ткань, которую нельзя порвать резким движением. Я прохожу внутрь и смотрю на пространство так, словно вижу его в последний раз, хотя ещё не готова признаться себе, что именно так и есть.

Всё лежит так же, как я оставляла. Книги для спасения, потому что иногда единственным способом выжить в правильной семье становится умение спрятаться в чужие мысли и чужие сюжеты. Папки, грамоты, аккуратно сложенные бумаги — свидетельства того, что я старалась быть не просто дочерью, а человеком, которого можно уважать без приставки “чья-то”. На тумбочке стоит портрет. Мама, папа, я и Дэймон. Мне там лет пятнадцать, и я улыбаюсь так, как улыбаются те, кто ещё не понимает цену улыбки.

Я не касаюсь рамки, хотя хочется. Не потому что сентиментальность, а потому что прикосновение — это признание. А сегодня мне нельзя признавать слабость даже перед собой.

Оставляя всё как есть, я медленными шагами направляюсь в ванную комнату. Внутри меня ходит тяжёлое молчание. Я знаю: если начну думать слишком быстро, меня разнесёт на куски.

Я закрываю дверь ванной, скидываю с себя одежду. Вхожу в душевую, поворачиваю кран, и вода льётся по мне теплом, почти ласково, словно мелкое одеяло, которое укрывает. Я закрываю глаза. Струи сбегают по плечам, по ключицам, по спине, собираются на талии и исчезают, и вместе с ними будто уходит часть напряжения, которое я держала в груди весь день. Я мою тело привычными движениями, но мысль всё равно прорывается сквозь тепловую завесу: что будет дальше. Не “что будет на ужине” — это слишком мелко. Что будет со мной после того, как меня официально поставят на нужную клетку.

Когда я выключаю воду, воздух кажется резким, прохладным, почти грубым. Я выхожу, оборачиваюсь полотенцем, ткань впитывает влагу и оставляет на коже ощущение защиты, хотя мы обе знаем, что это иллюзия. Я вытираю волосы, прохожу обратно в спальню и сразу замечаю на кровати мешок с платьем. Значит, Сафия уже приходила.

Я прохожу мимо мешка. Сначала бельё — светлое, гладкое, дорогое, выбранное так, чтобы не оставлять ощущение подростковой наивности. Потом фен, потом расчёска, потом локоны, которые ложатся на плечи мягкими волнами. Я делаю всё аккуратно, с той привычной собранностью, которой меня учили с детства: если ты не можешь управлять своей судьбой, управлять хотя бы деталями. Если ты не можешь отменить встречу, будь безупречной на ней. Безупречность — это тоже оружие.

Я подхожу к зеркалу и начинаю краситься. Смотрю на себя в зеркало. Светлые локоны падают по плечам, обрамляют лицо, и на секунду я вижу в отражении ту самую девочку с фотографии, только теперь её улыбку будто выжгли временем.

Я открываю мешок и вытаскиваю платье. Ткань плотная, гладкая, без единой лишней детали, красная, дорогая. Я надеваю его медленно и чувствую, как оно садится по талии так, будто шили по моим меркам. Платье обнимает фигуру уверенно, подчёркивает всё нужное.

Сегодня я знакомлюсь со своим будущим мужем.

Слово “муж” звучит в голове тяжело, как чужой металл, и я ловлю себя на том, что мне хочется рассмеяться от абсурдности, но смех не приходит. Приходит другое: холодная, взрослая ясность. Мужем, которого выбрал мой отец. Не потому что он заботится о моём счастье, а потому что он умеет строить связи так, как строят мосты: из людей, из обещаний, из долгов, из страхов. А я для него — не только дочь. Я актив. Я гарантия. Я подпись на договоре, который невозможно разорвать без крови.

И я не могу отказаться.

Не потому что я слабая, не потому что я не умею говорить “нет”, а потому что когда-то я уже сказала “да”. Три года назад. Я дала слово, как дают слово там, где слово важнее любых бумаг. Я тогда испугалась и уговорила отца отпустить меня — на условиях. Я хотела свободы так отчаянно, что согласилась на сделку, смысл которой до конца не осознала. Я думала, что время растянется, что “когда придёт время” будет чем-то далёким, почти нереальным, как тень на горизонте.

Время пришло.

И теперь я смотрю на себя в зеркале — в красном платье, с красной помадой, с идеальными стрелками — и понимаю одну неприятную вещь: сожаление не отменяет обещания. Оно только делает его больнее.

И всё равно, где-то глубоко внутри, под этой выученной безупречностью, шевелится то самое чувство, от которого не спасают ни горячий душ, ни дорогое платье, ни идеально нанесённая помада.

Страх.

Этот страх про прошлое.

Про то, что со мной уже произошло. Я боюсь не самого факта, я боюсь реакции. В мафии прошлое не бывает просто прошлым. Оно всегда становится оружием. Им бьют, им торгуют, им ломают, им заставляют молчать.

Но сильнее всего я боюсь за Дэймона.

Потому что свободу мне выдали не в подарок, а под расписку. Под ответственность. Под чужую шею, которую можно сдавить, если я посмею сделать что-то не так. Отец не отпустил меня, он просто перенёс поводок с моей шеи на шею брата, и Дэймон согласился. Он согласился, потому что я умоляла. И он сделал то, что делают старшие братья: взял удар на себя.

Стук в дверь звучит резко, и я вздрагиваю всем телом. На долю секунды дыхание сбивается, сердце делает лишний толчок. Я заставляю лицо остаться спокойным.

— Да, — отвечаю я.

Я умею скрывать эмоции. Меня учили этому с детства. Быть принцессой мафии — это не про красивые платья и дорогие ужины. Это про контроль. Про дисциплину. Про способность улыбаться тогда, когда внутри хочется выть. Про умение держать себя так, чтобы никто не понял, где у тебя болит.

Дверь открывается, и в комнату заходит Дэймон.

Он останавливается в проёме, будто нарочно даёт мне секунду привыкнуть к его присутствию. Потом его взгляд проходит по мне сверху вниз — медленно, внимательно, И ещё там есть лёгкая ухмылка, которая появляется, как спасательный круг: чтобы я не утонула в собственных мыслях.

Глава 2

Если бы отец решил использовать меня ещё жестче, мама бы не спорила. Она бы приняла это, как принимают выгодную сделку.

И в этот момент, когда я смотрю на неё, мне особенно ясно, за что я благодарна судьбе: за Дэймона.

— Сынок, ты прекрасно выглядишь, — мама улыбается Дэймону, и улыбка у неё становится живее, теплее. Потом её взгляд спокойно скользит на меня.

— Афина, ты слишком долго, — говорит она уже иначе. Голос ровный, строгий, без капли нежности. — И я надеюсь, что сегодня всё будет так, как планировалось.

Я киваю и выдавливаю из себя улыбку. Дэймон слегка сжимает мою руку. Это крошечное давление пальцев, но оно говорит больше, чем любые слова: “Я здесь.”

Я бросаю на него взгляд, и он подмигивает мне легко, по-мальчишески.

— Вы готовы? — звучит голос отца за спиной, и я чувствую, как у меня внутри всё мгновенно собирается в ледяной ком.

Мы одновременно смотрим наверх.

Отец спускается к нам размеренно, уверенно. На нём чёрный костюм, сидящий идеально. Чёрные волосы уложены на бок. В нём есть что-то холодно-красивое, аккуратное, опасное.

— Да, Томас, можем ехать, — отвечает мама и кивает нам.

Отец подходит ближе, и его взгляд на мне не задерживается долго. Он говорит спокойно, но в этой спокойной интонации всегда слышится приказ.

— Я надеюсь, что ты будешь вести себя как подобает. Познакомьшься со своим будущим мужем. Нам нужен союз.

“Нам.” Не “тебе”. Не “вам”. “Нам”.

— Да, отец. Конечно, — отвечаю я тихо и опускаю взгляд вниз.

Мы выходим из дома, и холодный воздух сразу цепляется за кожу, за открытые участки шеи и ключиц, Я иду рядом с Дэймоном, чувствую его присутствие буквально телом, и это единственное, что удерживает меня от того, чтобы сорваться на бегство прямо сейчас.

Лимузин ждёт у ворот, длинный, глянцевый, как обещание роскоши. Водитель открывает дверь, внутри пахнет кожей, дорогим освежителем. Мы садимся. В стекле отражаются огни, улицы, чужие лица, и никто не видит, насколько тебе хочется исчезнуть.

Напротив нас устраиваются мама и отец. Мама сидит идеально прямо, словно её позвоночник сделан из правил. Отец занимает место так, будто это не кресло, а трон.

Я смотрю в окно, наблюдаю за тем, как город проскальзывает мимо, как свет фонарей размазывается тонкими линиями. И где-то рядом, на другом конце салона, звучат голоса отца и Дэймона — мужской разговор.

Я слышу фрагменты, обрывки, которые цепляются за сознание независимо от моего желания. Слова о союзе. О необходимости. О фамилии. О том, кто такие Романовы и почему этот союз выгоден. Я ловлю отдельные факты, как ловят щепки в воде: у них двое братьев, мой будущий муж — старший, будущий глава русской мафии. Самые крупные поставки. Огромные деньги. Влияние.

Дальше я уже почти не слышу. Потому что мои мысли становятся громче всего остального. Мы подъезжаем.

Лимузин плавно останавливается, водитель открывает дверь, и меня снова встречает холодный воздух. Отец и мама выходят первыми и сразу идут вперёд. Перед нами лестница. Широкая, парадная, освещённая так, чтобы каждый шаг был виден. Я беру Дэймона за локоть. Его рука под моей ладонью тёплая и уверенная.

Охраны здесь много. Люди в строгих костюмах, с оружием, с наушниками. Всё пространство пропитано безопасностью такого уровня, который не для защиты гостей, а для защиты власти.

Здание огромное. Высокие стены, массивные колонны, много света, много мрамора и металла. Оно похоже на роскошный зал, где богатые люди отмечают свадьбы, юбилеи, победы. Красота здесь не для уюта, а для впечатления. Для того, чтобы ты сразу понял: ты в месте, где деньги умеют говорить громче людей.

Перед нами распахиваются большие двери. Мы входим.

Посередине зала накрыт большой стол, длинный, сервировка безупречная — белоснежные скатерти, блеск приборов, стекло бокалов, которое ловит свет.

Несколько людей уже здесь, кто-то разговаривает вполголоса, кто-то улыбается, кто-то наблюдает. И мы, следом за отцом, подходим к высокому мужчине. Он крупный, уверенный, с той спокойной властностью, которую не нужно доказывать громкостью. Его взгляд цепкий, внимательный.

— Томас Уокер, добро пожаловать, — говорит он, и голос у него низкий.

Отец пожимает ему руку.

— Эвелин Уокер… вы как всегда прекрасны, — добавляет мужчина, и мама чуть наклоняет голову, позволяя ему поцеловать руку. Она принимает комплимент как должное. Её лицо не меняется, но в её осанке появляется та самая удовлетворённая правильность: да, её видят, да, её оценивают, да, она на месте.

Потом мужчина здоровается с Дэймоном. Рукопожатие, короткий взгляд. И только потом мужчина переводит взгляд на меня.

Этот взгляд не просто скользит. Он задерживается. Он изучает. Он сравнивает ожидания с реальностью. Я ощущаю это почти физически, как прикосновение к коже, и мне приходится усилием удерживать лицо неподвижным, улыбку.

— Добро пожаловать, прекрасная Афина, — произносит он так, будто смакует моё имя. — В реальности с вашей красотой ничто не сравнится.

Он берёт мою руку и целует её. Его губы касаются кожи чуть дольше, чем нужно для вежливости.

— Очень приятно, господин, — отвечаю я сдержанно, улыбаясь.

— Я Владимир Романов, — представляется он.

— Приятно познакомиться, — говорю я ровно.

— Проходите за стол, — продолжает Владимир, делая широкий жест рукой. — Все здесь только ради вас. Мой сын подойдёт скоро. Ему не терпится познакомиться со своей будущей женой.

Мы садимся. Я веду себя так, будто очень рада оказаться здесь. Я смеюсь там, где нужно. Я киваю там, где ожидается согласие.

Проходит минут десять. Мужчины разговаривают о своём. Мама быстро находит себе собеседницу, с которой можно обсуждать правильные вещи: платья, благотворительные вечера, дома, украшения. Она оживает в этой среде, потому что это её стихия — холодная, ухоженная роскошь, где чувства неуместны.

А я просто сижу.

Сижу с прямой спиной, с бокалом, которого почти не касаюсь, с улыбкой, которую держу, будто мышцу. Мне нужно пространство. Мне нужно воздух. Мне нужно пять минут, чтобы не сорваться.

Глава 3

Прошлое
Афина

Я ненавижу каникулы.
Ненавижу возвращаться к родителям. Ненавижу дорогу туда и ещё больше — обратно, когда внутри остаётся липкое чувство вины, будто я снова в чём-то не дотянула.

И вот сегодня — первый день после каникул.
Я едва выдержала бесконечные упрёки матери: как я должна выглядеть, как ходить, как есть. Что я недостаточно хороша. Что делаю всё не так. Всегда — не так.

Поэтому я счастлива. По-настоящему счастлива, что Дэймон когда-то уговорил отца позволить мне учиться в Гарварде, а не запереть дома с частными преподавателями и правилами.
Здесь у меня есть жизнь. Настоящая.
Я нашла подругу. Нашла друзей. Узнала, что мир может быть не только тесным и давящим.

Уже второй курс — и это до сих пор кажется чудом.

— Ты долго? — Кайла стоит у двери с сумкой, явно наготове.

Мы с ней одного роста — сто семьдесят два. Она высокая, уверенная, с каштановыми волосами, которые свободно падают на плечи. На ней тёмный свитшот с лаконичной надписью, белая плиссированная юбка — короткая, дерзкая — и высокие чёрные сапоги.
Она смотрит на меня хмуро, будто я украла у неё пару минут жизни.

— Всё, я готова, — отвечаю я, поправляя чёрное платье строгого кроя.

Золотые пуговицы выстроены в идеальный ряд, подчёркивая талию. Чёрные высокие сапоги, волосы собраны в высокий хвост. Я беру сумку, и мы выходим из комнаты, спускаясь вниз по лестнице.

— Как ты провела каникулы? — спрашиваю я, глядя на Кайлу.
Мы не виделись два месяца. Хотя писали друг другу каждый день — длинные сообщения, голосовые, жалобы, смех.

Она закатывает глаза.

— Не спрашивай, — бурчит она. — Я не хочу тут учиться, но жить со своей семьёй — это отдельное испытание.

Я фыркаю, коротко и понимающе.

— Понимаю.

— А у тебя как? — спрашивает Кайла. — Я вчера не видела Дэймона. Он не приехал?

— Конечно приехал, — фыркаю я. — Думаешь, меня вообще когда-нибудь отпустят одну?
Каникулы были… скучными. И невыносимыми.

Я смеюсь, а Кайла тем временем распахивает дверь кампуса.

Я выхожу первой — и тут же врезаюсь во что-то твёрдое. Слишком твёрдое.
Мир резко наклоняется, и через секунду я уже лечу назад, приземляясь прямо на задницу.

— Чёрт…

Поднимаю голову.

Передо мной стоит парень из той самой четвёрки.
Их здесь называют Тенью.

Адриан Хейс.

Огромный. Тёмный. Неприлично спокойный.
За его спиной — ещё трое. Все такие же высокие, массивные, будто они вышли не из аудитории, а с обложки какого-нибудь запретного журнала. Все четверо смотрят на меня сверху вниз.

Кайла тут же оказывается рядом, помогает мне подняться.

— Ты не ушиблась? — спрашивает Адриан.

Его голос — низкий, рокочущий. Такой, от которого по спине пробегают мурашки, будто кто-то провёл ногтями вдоль позвоночника.

Пипец.
Не ушиблась. Он меня снес.

— Нет, всё нормально, — отвечаю я, поспешно поправляя платье.

Он смотрит на меня ещё секунду. Внимательно. Медленно. Так, будто запоминает.
Потом отворачивается и идёт дальше.

За ним — Лео Блейк. Калеб Морган.
И последним — Николай Романов.

Они старше нас на курс. Как и Дэймон.
Мы должны были учиться вместе, но отец отправил его раньше. Потому что ему можно. А мне — нужно заслужить.

Когда я поднимаю глаза, меня ловят его карие. Глубокие, тёмные, как выдержанный виски в бокале без света.

В них нет любопытства — только контроль. Спокойный, хищный, без суеты.

— Где твой брат? — спрашивает он, разглядывая меня с ног до головы, будто я — не человек, а вопрос.

— Я ему не охрана, — фыркаю я. — Откуда мне знать?

Он прищуривается.
Уголок его губ едва заметно приподнимается — не улыбка, а намёк на неё.

Потом он идёт дальше.

Кайла смотрит им вслед, скрестив руки на груди.

— Какие же они все сексуальные, — тянет она. — И одновременно… ужасно, просто ужасно противные. Высокомерные идиоты.

— Тут не поспоришь, — отвечаю я, выходя во двор.

Мы идём на учёбу.

Двор кампуса шумит — голоса, смех, быстрые шаги, хлопающие двери. Жизнь возвращается в привычный ритм, будто каникул и не было вовсе.
Студенты расходятся по дорожкам: кто-то обнимается после долгой разлуки, кто-то спорит на ходу, кто-то листает расписание, уже опаздывая.

После двух пар нас всех собирают в спортзале.

Мы с Кайлой сидим на скамейках. Парни внизу бегают, толкаются, дерутся — шумно, грубо, по-мужски. Девочки стоят по кругам, переговариваются, смеются.
А я смотрю на черлидерш.

И внутри что-то болезненно сжимается.

Как же я скучаю.

Я была там. Среди них. Я была главной. Лучшей.

Я помню каждое движение, каждую улыбку, каждый взгляд с трибун. Помню, как тело слушалось меня безоговорочно, как сцена принадлежала мне.
А потом всё рухнуло.

Когда отец узнал.

Его голос до сих пор звучит у меня в голове — холодный, безапелляционный, как приговор.

— Ты моя дочь, а не шлюха, которая показывает, что у неё под юбкой.
Ты должна быть примером для подражания, а не безмозглой пустышкой.
Ещё раз ты в этом поучаствуешь — можешь забыть про учёбу.

У меня тогда отняли не просто увлечение. У меня отняли часть меня.

— Душа, — кто-то тянет меня к себе.

Мысли рассыпаются, реальность возвращается резко. Я замечаю Дэймона — он сидит рядом, смотрит внимательно.

— О чём ты думаешь?

— Да так… просто задумалась, — улыбаюсь я.

Он прослеживает мой взгляд, понимает сразу. Потом смотрит на меня и улыбается — грустно, мягко.

— Я знаю, ты скучаешь, милая, — тихо говорит он. — Но потерпи чуть-чуть. Обещаю, я дам тебе всё, что ты захочешь.

Он целует меня в лоб.

— Я знаю, — отвечаю я так же тихо.

Хотя не верю. Мой отец никогда и никому не позволит управлять мной. Только он. И точка. Если захочет — перекроет мне воздух, даже не моргнув.

Глава 4

Мы надеваем платья, которые купили вчера. Ткань всё ещё пахнет новым — магазинным, чужим, будто они ещё не до конца принадлежат нам. Пока Кайла красится первой, сидя за столиком и сосредоточенно выводя стрелки, я устраиваюсь на кровати и делаю локоны. Плойка тихо шипит, прядь за прядью ложится на плечи мягкими волнами.

Когда наступает моя очередь, я подхожу к зеркалу. На лице постепенно появляется привычный образ: ровный тон, подчёркнутые глаза, немного блеска на губах. Знакомая маска, с которой легче выходить к людям. Я надеваю туфли, ставлю телефон между грудью — сумку брать не хочу, лишний груз сегодня ни к чему.

Мы выходим, закрывая дверь, и я уже делаю несколько шагов по коридору, когда резко останавливаюсь.
— Твою ж… я забыла толстовку этого психа.

Я быстро возвращаюсь, хватаю её со стула и снова выхожу к Кайле.

Когда мы заходим в общий зал, почти все уже здесь. Музыка глухо отражается от стен, воздух наполнен запахом духов и еды. Все нарядные, красивые, будто сошли с чужой, недосягаемой картинки. Я сразу начинаю искать глазами Дэймона. Он написал, что был занят, после моих нескольких звонков.

— Попробуй найти Дэймона, — говорю я Кайле.

Она кивает и тоже осматривает зал.
— Может, позвонишь?

— Он не отвечает, — отвечаю я, чувствуя, как внутри нарастает неприятное напряжение.

Учителя что-то говорят со сцены, но я почти не слушаю. Музыка становится громче, начинается бал — кто-то танцует, кто-то уже стоит у столов. Мы тоже вливаемся в толпу, смеёмся, разговариваем, делаем вид, что нам легко. Толстовку я всё время держу при себе, сжимая ткань пальцами.

— Кто эта богиня?

Я вздрагиваю, когда рядом появляется Итан. Он уверенно берёт меня за талию, наклоняется и легко целует.
— Ты прекрасно выглядишь, Фина, — говорит он, крепче прижимая меня к себе.

Его чёрные волосы слегка растрёпаны, будто он только что провёл по ним пальцами. Карие глаза смотрят на меня слишком внимательно, и от этого взгляда мне становится не по себе.

— Ты тоже, — отвечаю я смущённо.

— Может, мне тебя украсть?

Он наклоняется ближе, и я чувствую запах алкоголя. Значит, у парней, как всегда, есть свои заначки. Конечно.

— Думаю, не стоит, — говорю я, натянуто улыбаясь, и смотрю на Кайлу.

Она понимает без слов.
— Мы сейчас придём, — говорит она и мягко тянет меня за руку, будто забирая меня у него.

Мы останавливаемся у окна.
— Спасибо, — выдыхаю я.

— Ты не любишь его. Зачем встречаешься?

Я смотрю в тёмное стекло.
— Он мне нравится. Очень. Просто… ты знаешь наших отцов. Ты знаешь, как это бывает. Если они узнают про Итана и что между нами может быть больше, чем поцелуи, — можно прощаться со своей жизнью.

Кайла тяжело выдыхает, будто ей только что вынесли приговор.
— И то верно.

Мы возвращаемся в зал, продолжаем танцевать, смеяться в голос. Итан иногда подходит к нам со своими друзьями, но я держу дистанцию. Дэймона я так и не вижу. Романова тоже нет. Толстовка всё ещё у меня.

Ну и чёрт с ним.

Уже почти час ночи, мы начинаем собираться домой. Итан предлагает проводить меня до комнаты — через двор, под дождём, говорит, что хочется подышать свежим воздухом. Я не отказываюсь. Кайла уходит с другими девушками.

Мы с Итаном выходим под арку. Дождь тихо стучит по камню, воздух холодный, сырой.

— Ты охуенная… твой запах сводит с ума, — говорит он внезапно и резко прижимает меня к стене, целуя шею.

— Итан, прекрати, ты меня пугаешь, — я пытаюсь оттолкнуть его.

Он перехватывает мои руки, поднимает их над головой, другой рукой задирает платье, скользя по бёдрам. Я брыкаюсь, пытаюсь вырваться, кричу, но шум дождя заглушает всё.

Глаза наполняются слезами. Беспомощность накрывает с головой.
Почему я. Почему всегда так.

— Пусти… хватит… — я рыдаю.

В один момент его руки исчезают. Его тело резко отлетает в сторону стены. Я моргаю, не сразу понимая, что происходит. Итан уже лежит на полу, его бьют. Лица нападавшего я не вижу.

Я поднимаю толстовку с земли и бегу в сторону кампуса. Платье промокает насквозь, волосы липнут к лицу. Руки дрожат, ноги ватные.

Я захожу внутрь, делаю несколько шагов по коридору, когда за спиной раздаётся голос:
— Толстовку когда вернёшь?

Я останавливаюсь и медленно поворачиваюсь.

— С тобой всё хорошо? — Ник подходит ближе и смотрит сверху вниз. На нём чёрный худи и серые штаны. На костяшках пальцев видна кровь. Надеюсь, он его нормально проучил. Чёртов ублюдок.

— Да… всё хорошо. Спасибо.

Я опускаю глаза и протягиваю ему его толстовку.

Он снимает с себя чёрный худи, забирает свою вещь и надевает на меня свой.

Я молча натягиваю его и обнимаю себя руками. Капюшон скрывает мокрые волосы. Ткань тёплая, пахнет им — чем-то тёмным, спокойным, устойчивым.

— Не стоило. Я почти дошла бы до комнаты.

— Не думаю, что ты вернёшься домой с такими торчащими сосками, — говорит он и приподнимает мой подбородок.

— Я завтра отдам толстовку, — отвечаю я тихо и снова опускаю взгляд. Мне не хочется спорить. Мне больно. Морально больно. Будто меня унизили и оставили с этим наедине.

— Даже не скажешь, что я извращенец? — он сгибается, упираясь руками в колени, словно разговаривает с ребёнком, и смотрит мне в глаза.

— Думаю, извращенцев здесь и без тебя хватает, — говорю я, не отводя взгляда.

Он усмехается.
— Идём, проблемка мелкая.

Он берёт меня за руку, и я молча иду за ним, пока мы не останавливаемся у двери моей комнаты.

— Я сейчас сниму, — говорю я, пытаясь стянуть худи.

Он не даёт.
— Завтра.

Он разворачивается и уходит.

А я остаюсь стоять в коридоре, сжимая ткань его худи в пальцах и глядя ему вслед.

Когда он исчезает, я медленно открываю дверь и захожу в комнату.

Кайла стоит перед шкафом в нижнем белье, перебирая пижамы. Она поднимает на меня взгляд, задерживается на худи, хмурится.
— Фина, мне кажется, у тебя входит в привычку забирать у парней одежду.

Глава 5

Проходит пять дней.

Пять дней, забитых занятиями так плотно, что у меня начинает ехать крыша. Я не думала, что второй курс будет настолько сложным. Прошёл всего месяц учёбы, а ощущение такое, будто преподаватели нас искренне ненавидят и каждый день просыпаются с мыслью, как бы добить окончательно. Лекции сменяются семинарами, дедлайны накладываются друг на друга, а в голове — каша из формул, терминов и усталости.

Худи всё ещё у меня.

Ника я так и не увидела. Ни его, ни эту их четвёрку. Такое чувство, будто они просто испарились из кампуса.
Ну и пофиг. Правда.

Если что — передам через Дэймона. Он вернёт. В этом нет ничего сложного. Я стараюсь убедить себя, что это просто вещь. И всё.

Через два дня нам с Дэймоном нужно уехать. Мысли об этом не радуют. Настроение на нуле, и я не понимаю — от усталости это или от всего сразу.

Мать звонила утром.
«Не опаздывай. Я всё подготовила для вечера».

Кто бы сомневался, блин. Словно я не дочь, а пункт в расписании.

Итана я больше не видела. Ни случайно, ни специально. Но слухи по кампусу разносятся быстро — говорят, его отчислили.

Может, это дело рук Николая?

Мысль мелькает и тут же вызывает внутренний смешок.
Да нет. Ради меня он бы этого не делал. Не настолько я важна.

После занятий мы с Кайлой спускаемся во двор. В руках у нас кофе. Осень сегодня тёплая.

— Если бы не пары, я бы сказала, что жизнь почти нормальная, — тянет Кайла, делая глоток.

— «Почти» — ключевое слово, — отвечаю я и кутаюсь в куртку, хотя на самом деле мне тепло.

Она бросает на меня быстрый взгляд.
— Ты опять в себе.

— Я всегда в себе, — хмыкаю я.

— Нет, — она качает головой. — Сейчас ты в режиме «я делаю вид, что мне всё равно».

— Я не хочу уезжать и снова слушать мать, — вырывается у меня почти шёпотом, но с таким напряжением, будто внутри всё давно кипит. — Она ломает меня своими «так ходи», «это надевай», «так говори». Господи… неужели так будет всегда?

Я ставлю стакан с кофе на скамейку и откидываю голову назад, глядя в небо, которое сегодня слишком спокойное для моих мыслей.

Кайла делает то же самое, вытягивая ноги вперёд.
— Понимаю тебя, — говорит она тихо. — Я сама живу в такой семье. И прекрасно знаю, каково это — быть чьим-то проектом, а не дочерью.

Я поворачиваю к ней лицо.
— Почему мы такие невезучие? — спрашиваю искренне, без привычной иронии. — Я бы жила в обычной семье. Правда. Мне не нужно всё это. Не хочу быть богатой и несчастной.

Кайла смотрит на меня чуть дольше обычного.
— Я каждый день задаюсь этим вопросом.

Мы замолкаем, слушая, как где-то рядом смеются первокурсники, будто у них нет ни фамилий, ни обязательств, ни вечеров, которые нужно «пережить достойно».

— Привет, девочки! — раздаётся бодрый голос.

К нам подходит Элиза. Мы учимся вместе. Черлидерша. Какой когда-то была и я. Её короткие розовые волосы до плеч ярко переливаются на солнце, будто она специально создана для тёплой погоды и внимания.

— Привет, Элиза, — отвечаем мы почти синхронно, выпрямляясь.

— Погода просто кайф, — она поднимает лицо к небу.

— Да, — кивает Кайла, допивая кофе.

Элиза опускает взгляд на нас и вдруг оживляется ещё больше.
— Девочки, сегодня у дома Адриана Хейса будет вечеринка. Он написал в общий чат, что могут прийти все. Вы пойдёте?

— Адриан? — Кайла морщит нос. — Из той четвёрки?

— Ты ещё и Хейсов знаешь? — Элиза поднимает брови, явно удивлённая.

Кайла буквально стреляет в неё взглядом, от которого нормальные люди обычно замолкают. Я еле сдерживаю смех.

— Нет, — спокойно отвечаю я.

— Как знаете, — Элиза пожимает плечами и уходит, уже кому-то машет рукой, будто живёт в своём бесконечном празднике.

— Ей бы только повод тусить, — бурчит Кайла, уткнувшись в телефон. — Да, он писал о вечеринке.

Я поворачиваюсь к ней, чувствуя, как внутри вдруг появляется странный импульс.

— Слушай…

— Нет, Фина. Мы не пойдём. Я не хочу, — перебивает она, даже не поднимая головы.

— Ну давааай, — тяну я, придвигаясь ближе. — Я ни разу не была на таких вечеринках. Может, я умру завтра, и это мой последний шанс.

— Ты драматизируешь, — фыркает она.

Я внезапно обнимаю её, начинаю щекотать, смеясь и уговаривая одновременно.
— Финааа! — визжит она, пытаясь вырваться. Она боится щекотки и начинает смеяться так громко, что половина двора поворачивается к нам.

Все смотрят, будто мы две сумасшедшие. Мне плевать.

— Ну пожалуйста, — продолжаю я, всё ещё обнимая её. — Мы не будем долго. Часик. Посмотрим и уйдём.

— Ладно! Ладно, пойдём! Только прекрати! — уже кричит она сквозь смех.

Я отпускаю её и победно улыбаюсь.
— Люблю тебя.

— Зараза ты, — говорит она, щипая меня за бок. — Но тоже люблю.

Ближе к вечеру мы начинаем собираться. В комнате снова появляется то знакомое волнение.

Я выбираю белый топ с открытыми плечами. Мягкая ткань аккуратно оголяет линию ключиц, подчёркивая хрупкость, которую я обычно скрываю. Он выглядит почти скромно — длинные рукава добавляют утончённости, будто я нарочно закрываюсь, чтобы сильнее выделить то, что остаётся открытым. Чёрная мини-юбка с высокой посадкой делает силуэт собранным и уверенным. Талия выглядит чёткой, линии — чистыми.

Кайла надевает чёрный корсет, который подчёркивает грудь и талию, а кружевные прозрачные рукава делают образ дерзким и опасным. Короткая юбка добавляет динамики, словно она готова не просто идти — а ворваться в вечер. Мы надеваем белые кеды. Так удобнее.

Я распускаю волосы лёгкими волнами — они мягко ложатся на плечи. Кайла собирает свои в высокий хвост, и от этого её лицо становится ещё резче, острее.

— Мы выглядим как проблемы, — говорит она, осматривая нас в зеркале.

— Так должно быть,— отвечаю я, усмехаясь.

Мы вызываем Uber и едем по адресу из чата. Хорошо хоть второкурсников выпускают спокойно — никто не устраивает допросов.

Глава 6

Я не помню, как вышла из машины. Как поднялась по ступеням. Как открыла дверь. Всё будто произошло без меня — тело двигалось само, а я где-то осталась. Там. В той комнате.

Я даже не слышала, что говорил Алекс.

В ванной я поднимаю глаза на зеркало — и не узнаю себя. На мне его футболка. Чёрная. Слишком большая. Ткань обнимает плечи, как насмешка. Я вся пахну им. Его одеколоном. Его кожей. Его руками.

Перед глазами вспыхивают обрывки — его лицо, жёсткая линия челюсти, взгляд без тени сомнений. Как он давил. Как держал. Как не слушал.

Меня ломает.

Я сползаю на пол ванной и начинаю рыдать. Не сдерживаясь. Не пытаясь быть красивой даже в этом. Чтобы не слышали — кусаю руку. Сильно. До боли. До металлического вкуса крови во рту. Лишь бы заглушить звук. Лишь бы никто не пришёл.

Мысли бьют по голове одна за другой.

А что если узнает отец?

Он меня убьёт. Просто убьёт.

Он разрешил мне учиться. Он доверил меня брату. А если он узнает, что я больше не девственница… он убьёт и меня, и Дэймона. Для него это не просто слово. Это честь. Контроль. Репутация.

Если я скажу правду — я снова подставлю брата. Снова поставлю его под удар.

Что мне теперь делать?

Минуты тянутся, как часы. Боль внизу живота тупая, тянущая, возвращающая меня в реальность при каждом движении. Напоминание.

Я поднимаюсь, наматываю на себя полотенце и выхожу из ванной, чувствуя, как каждая капля воды на коже будто чужая. Закрываю за собой дверь, машинально провожу ладонью по мокрым волосам и поднимаю голову — и в следующую секунду визжу.

На кровати — тень.

Сердце срывается в горло, дыхание обрывается, тело инстинктивно отступает назад.

— Тише… — раздаётся тихий голос.

Кайла.

Она сидит, обняв колени, словно пытается удержать себя в целости. Тушь растеклась тёмными дорожками по щекам, подчёркивая покрасневшие глаза. Лицо бледное, напряжённое, губы искусаны. В её взгляде нет привычной дерзости — только усталость и что-то надломленное.

Меня накрывает новая волна тревоги, холодной и вязкой.

Адриан… вокруг него слишком много слухов. Жестокий. Холодный. Меняющий девушек, как перчатки, будто у них нет ни имён, ни чувств.

Господи, только бы не то же самое.

— Ты… ты где была? — я подхожу ближе, и голос предательски хрипит. — Когда ты вернулась? Что произошло?

— Я тебе звонила. Ты не ответила, — она поднимает на меня взгляд, в котором читается слишком многое.

— Телефон… — я сглатываю, чувствуя, как пересыхает горло. — Я потеряла его. Там.

Лучше купить новый. Лучше никогда не возвращаться туда. Лучше стереть сам адрес из памяти.

Она медленно встаёт с кровати и подходит ко мне вплотную. Внимательно смотрит в лицо, будто пытается прочитать то, что я отчаянно прячу.

— Что с тобой? Ты выглядишь… ужасно.

Я молчу.

Рассказать? Или молчать?

Мне не страшно осуждение. Мне плевать на чужие взгляды. Но мне страшны последствия. Страшно, что одно слово запустит цепочку, которая потянется дальше — брат, отец, ярость, кровь.

Кайла никому не расскажет. Я знаю это так же точно, как знаю собственное имя. Но если я произнесу это вслух — это станет реальным. Это перестанет быть кошмаром в голове и станет фактом.

А я пока не готова жить с этим фактом.

— Всё нормально, — отвечаю я слишком быстро, почти резко. — А ты? Почему ты не ответила?

Она усмехается. Грустно. Почти беззвучно.

— Так же нормально, как и ты.

И в этой фразе больше правды, чем в любом признании.

Мы обе не готовы. Не сегодня.

Кайла отворачивается, подходит к сумке, лежащей на диване, и вытаскивает сигареты с зажигалкой. Возвращается ко мне и берёт за запястье.

— Помогает расслабиться.

— Ты куришь? — я смотрю на неё с искренним удивлением.

— Нет, — она пожимает плечами. — Но сегодня начну.

Мы садимся на подоконник, открываем окно. Холодный ночной воздух врывается в комнату, смешиваясь с запахом влажных волос и едва уловимым ароматом чужого одеколона, который, кажется, въелся в меня навсегда.

Кайла щёлкает зажигалкой. Пламя дрожит в её пальцах.

Мы одновременно подносим сигареты к губам и втягиваем дым.

И тут же начинаем кашлять так, будто наши лёгкие объявили нам войну.

Глаза слезятся, горло дерёт, мы задыхаемся — и вдруг смотрим друг на друга.

И смеёмся. Глупо. Нервно. Почти истерично. Ю

Снова пробуем. Медленнее. Осторожнее. Дым уже не так режет горло, не так рвёт грудь.

И правда — внутри становится чуть тише.

Не легче. Не лучше.

Но тише.

Мы выкуриваем три сигареты подряд. Дым медленно стелется по комнате, выползает в открытое окно, растворяется в ночи, словно уносит с собой часть того, что давит на грудь.

Как же больно на душе.

Если бы существовала таблетка, стирающая память, я бы не раздумывала ни секунды. Я бы проглотила её, запила водой и позволила бы этому вечеру исчезнуть, как будто его никогда не было.

Я всю жизнь играла роль идеальной дочери. Идеальной сестры. Идеальной куклы, у которой не бывает истерик, не бывает слабостей, не бывает права на ошибку.

А сейчас меня рвёт изнутри, будто треснула тщательно отполированная оболочка, и всё, что я так долго прятала, вырывается наружу.

Я устала.

Устала от этой маски, которая приросла к лицу. От ожиданий, которые сдавливают горло. От чужих правил, написанных для меня задолго до того, как я научилась выбирать.

Я хочу быть собой.

— Ты завтра уезжаешь, да? — голос Кайлы возвращает меня из мыслей, в которые я снова провалилась слишком глубоко.

Я моргаю, будто только что всплыла на поверхность, и медленно киваю.

— Да. Завтра поговорю с директором, отпрашусь.

Кайла смотрит на меня внимательно, словно пытается запомнить. В её взгляде — усталость и тихая грусть.

— А на сколько дней тебя не будет?

Она встаёт и закрывает окно. Сквозняк исчезает, и комната снова наполняется тёплым, тяжёлым воздухом, пропитанным дымом.

Глава 7

Настоящее.
Афина.

— Как тебе повезло… твой будущий муж очень богатый. Он будущий глава клана Романовых. И, к тому же, он очень красивый, — мама произносит это так, будто каждый раз объявляет победителя лотереи, где главный приз — чужая фамилия.

Со дня знакомства с моим будущим мужем у неё будто сломалась кнопка «пауза». Уже третий день: ужин, обед, перекусы — и снова одно и то же, раскатанное в ленту, как тесто. Слова «богатый», «клан», «Романовы» звучат так часто, что мне кажется — если прислушаться к стенам, они тоже начнут их повторять. Единственная моя милость судьбы — я не бываю на завтраках. Если бы была, мама, наверное, читала бы тосты не про здоровье, а про статус.

Стол длинный, тяжелый, слишком идеально накрытый. Белая скатерть, как будто тут не живут люди, а снимают рекламу «счастливой семьи». Серебро блестит холодно, тарелки стоят ровно, на бокалах ни единого отпечатка — будто и мы должны быть такими же: отполированными, без следов, без слабостей.

Мама сидит рядом с отцом, по правую сторону — её правильное место, её выученная роль. Отец — в центре этой маленькой вселенной, как всегда. Мы с Дэймоном чуть дальше, напротив друг друга, словно специально поставлены так, чтобы видеть, как в нас что-то ломается, и делать вид, что это просто тень от люстры.

Я поднимаю взгляд на брата.

Дэймон смотрит на стол так, будто перед ним не еда, а список людей, которых он готов похоронить. Его челюсть ходит, желваки на лице выпирают и двигаются под кожей — живые, злые. Он стискивает зубы так сильно, что кажется, звук треска слышу только я. Вилка в его руке не просто дрожит — она поддается, сгибается, как тонкий металл под ненавистью. Не человек — натянутый провод.

Со дня знакомства он не в себе.

В тот вечер он впервые ворвался ко мне, не стуча, с криками, с горящими глазами — «откажись», «не смей», «ты не видишь?», «тут не всё чисто». Он говорил быстро, рвано, как будто пытался ухватить меня за плечи и вытрясти из меня послушание. Сказал, что моё лицо выдало слишком много эмоций. Что я выглядела не как невеста, а как человек, которого загнали в угол.

И самое мерзкое — он был прав.

А я что? Я — хорошая девочка. Ручная собака своего отца. Я вежливо проглотила правду и сказала, что «всё нормально». Что «ничего нет». Что «не откажусь». И добавила главное, самое липкое, самое удобное для всех: если он меня любит, он примет мой выбор.

Я сказала это, как будто это выбор. Как будто я сама решила прыгнуть в клетку и ещё попросила запереть замок покрепче.

С тех пор Дэймон со мной нормально не разговаривает. Не спорит. Не убеждает. Просто отрезал — как ножом. И от этого больнее всего: не злость, не крики, а ледяная тишина, где ты слышишь только себя и своё бессилие.

Я мешаю чай маленькой ложкой, и этот тихий звон кажется мне единственным честным звуком в комнате. Круги на поверхности — как мои мысли: крутятся где угодно, но точно не здесь.

Дэймон резко встаёт.

Стул отъезжает с коротким скрипом, и меня дергает, будто кто-то ударил током. Рука дрожит, чай проливается на скатерть — светлая ткань моментально впитывает тёмное пятно, и оно расползается, как стыд. Дэймон ничего не говорит. Даже не смотрит. Просто выходит и хлопает дверью.

— Афина, что за манеры? — мамин голос, носовой и ровный, как линейка по пальцам. — Ты не умеешь культурно пить?

Я моргаю, пытаюсь вернуть лицу спокойствие.

— Прости, мама… я испугалась от неожиданности, — произношу я, уже тянусь к скатерти, чтобы вытереть.

— Убери руки. Пусть работницы это сделают, — говорит отец спокойно. Кивает Лали.

Лали у нас уже лет десять. Ей сорок пять, и она — из тех людей, чья доброта не выглядит слабостью. Тихая, теплая, настоящая. Она подходит с мягкой улыбкой и начинает убирать, не делая мне замечаний, не глядя как на капризную хозяйскую дочь.

— Прости, пожалуйста, — шепчу я так тихо, чтобы мама не услышала. Голос у меня почти ломается на конце фразы.

Лали лишь кивает — коротко, по-доброму. В её взгляде нет осуждения. Только: «я понимаю».

— Я пойду. Приятного аппетита вам, — говорю, вставая.

— Села, — голос отца режет воздух без крика.

Я опускаюсь обратно. Послушно. Ноги словно налиты свинцом. Отец смотрит на меня серьёзно, и его густые брови сходятся, как шлагбаум.

— Через три дня у вас помолвка. Завтра ты должна поехать выбрать кольцо. Такие у них традиции. Я не хочу, чтобы ты нас опозорила. Требуй и будь такой, как тебя учила мать.

«Требуй». Смешно. Как будто мне что-то принадлежит. Как будто я покупательница, а не товар.

— Да, отец. Как скажете, — произношу я ровно.

На самом деле мне плевать на кольцо. На традиции. На фамилию. На «клан».

Отец вытирает губы салфеткой — аккуратно. Кладёт руки на стол.

— Завтра утром приедет Александр и заберёт тебя. Будь готова с утра. Теперь иди.

Я поднимаюсь. На этот раз мне разрешили — какая щедрость. И поднимаюсь к себе, шаг за шагом.

Опять видеть этого психа.

Когда я вижу Алекса, у меня ощущение, будто он не смотрит — он вскрывает. Будто на лице у меня написано то, что я прячу даже от себя. И это пугает больше любых угроз: человек, который умеет читать тебя без твоего разрешения. Маньяк с высоким психологическим IQ — именно так он ощущается.

Я прохожу по коридору, и возле комнаты брата ноги сами замедляются.

Останавливаюсь. Смотрю на дверь. Рука тянется неуверенно.

Мне нужно поговорить с ним. Мы не можем так. Он же не может обижаться вечно. Он мой брат. Моя опора. Мой единственный человек в этом доме, который смотрел на меня как на живую.

Я стучу. Тихо. Потом ещё раз.

— Кто? — голос из-за двери резкий.

— Это я, — отвечаю тоже тихо. — Можно?

— Нет.

— Хватит, Дэймон. Мы же не можем всю жизнь теперь не разговаривать. Я… я соскучилась по тебе.

Тишина на секунду такая, что я слышу собственное дыхание.

— Афина, иди к себе.

Глава 8

Я иду вперёд, не оборачиваясь. Он — за мной. Конечно.
Мы поднимаемся в здание, и мне хватает одного взгляда, чтобы понять: ювелирный бутик. Из тех, где воздух стоит дороже, чем аренда квартиры. Дорогие бренды, стерильный блеск, фальшивая роскошь.

Мама обожала такие места. Я — нет. Она всегда выбирала всё сама, исключительно «на свой вкус». Не потому что знала меня лучше. А потому что любила хвастаться.

Едва мы переступаем порог, к нам тут же подходит девушка. Здесь всё будто обтянуто красным бархатом — стены, воздух, взгляды. Украшения на витринах сверкают так, словно соревнуются, кто из них дороже.

— Александр Романов, проходите. Сейчас принесут то, что вы просили.

Так официально.
Интересно, скольким женщинам он покупал здесь подарки.

Он садится на диван, закидывает руку на спинку и кивает мне, предлагая сесть рядом. Я сажусь — но чуть дальше. Спиной к нему.
Ему это не нравится.

Он обхватывает меня за талию и резко тянет на себя. Моя спина ударяется о его грудь. Жёстко.

— Я не кусаюсь, — шепчет он мне на ухо.

— Нет, — отвечаю я, даже не глядя на него. — Ты пожираешь заживо.

Девушка возвращается. В её руках — поднос с кольцами. Огромные бриллианты, идеальная огранка, цена, от которой у кого-то бы подкосились колени. Всё дорого. Всё красиво. И всё абсолютно мне неинтересно.

— Выбирай то, которое тебе нравится, — говорит он спокойно.

Я даже не смотрю на кольца.

— Какое из них самое дорогое? — спрашиваю у девушки.

Она на секунду теряется, потом берёт одно из колец и поднимает его.

— Вот это.

— Его и беру, — говорю я, вставая с дивана.

Алекс что-то коротко говорит персоналу и поднимается следом.

— Тебе не понравилось? — спрашивает он, подходя ближе.

— Мне без разницы. Наш брак — формальность.

— Ты даже не взглянула, — замечает он. — Но выбрала самое дорогое.

Я разворачиваюсь к нему.

— У тебя проблемы с деньгами?

Он усмехается.

— Хочешь угодить матери. Кто бы сомневался, — он наклоняет голову набок, внимательно наблюдая за мной. Ждёт реакции.
Не дождёшься, клоун.

— Конечно. Был бы мне интересен этот брак — с удовольствием выбирала бы, — спокойно отвечаю я. — Но мне плевать. На всё это, — показываю пальцем на помещение, — и на тебя тоже.

— Я ведь просил… — он резко хватает меня за горло и припечатывает к стене. Воздух в лёгких сжимается. — Я просил следить за тем, что выходит из твоего рта, — шипит он мне в ухо.

— Пошёл ты, — отвечаю я так же шипя, не отводя взгляда.

— Повтори, — его голос становится низким, опасным. — Повтори, и я закрою твой рот. Навсегда, мелкая дьяволица.

— У тебя проблемы с восприятием? — спрашиваю я, глядя ему в глаза снизу вверх. — Почему тебя так бесят мои слова?

Господи, почему я не умею закрывать рот?
Где мои инстинкты самосохранения?
И почему мне нравится выводить его из себя, будто в этом есть что-то… живое?

Он отпускает меня. Делает шаг назад, словно ничего не было.

— Будешь держать язык за зубами — и у нас не будет проблем, — бросает он, глядя в сторону. — Пойдём поедим. Хоть рот тебе займём едой.

— Как мило с твоей стороны, — закатываю я глаза.

Он хватает меня за руку и тащит за собой, как ребёнка. Я едва успеваю за его шагами, почти бегу.

— Можешь идти медленнее? — раздражённо говорю я. — Я не успеваю. И вообще-то я на каблуках.

— Может, тебя ещё на руки взять? — дерзит он, даже не глядя на меня.

Но шаг всё-таки сбавляет.

Хорошая собачка. Понимает команды.
Вслух я, конечно, этого не говорю.
Мало ли. Вдруг он и правда решит подсыпать мне что-нибудь в еду.

Мы выходим из бутика, и он по-прежнему держит меня за руку так крепко, будто я не невеста, а особо опасный преступник, способный в любую секунду сорваться и убежать в толпу, раствориться, исчезнуть, и мне приходится почти подстраиваться под его шаг, потому что он идёт уверенно, не оглядываясь.

Люди проходят мимо, улыбаются, кто-то даже задерживает взгляд, и в их глазах читается одно и то же — красивая пара, успешные, идеально смотрятся вместе, — и от этого показного восхищения меня начинает подташнивать, потому что если бы они только знали, что внутри этой «красивой картинки» всё держится на принуждении и упрямстве, а не на любви.

Вот так и выглядит обман, Афина, — говорю я себе мысленно. — Снаружи — глянец, внутри — трещины.

— Я умею ходить сама, — ворчу я, не глядя на него, и в этот же момент, будто в насмешку над собственной гордостью, цепляюсь каблуком за бордюр и теряю равновесие.

Он ловит меня раньше, чем я успеваю упасть, его рука обхватывает мою талию жёстко, почти болезненно, и он даже не пытается скрыть усмешку.

— Оно заметно, — говорит он спокойно, продолжая идти так, словно ничего не произошло.

Прекрасно, Афина, просто блестяще. Демонстрация независимости удалась на славу.

Я выдёргиваю руку, но он удерживает её ещё несколько секунд, и отпускает только тогда, когда мы подходим к ресторану, где тяжёлая стеклянная дверь отражает нас двоих — слишком близко стоящих, слишком чужих друг другу.

Внутри полумрак, мягкий свет люстр, тёмное дерево, приглушённые голоса, запах дорогого кофе и вина, и здесь всё будто создано для людей, которые привыкли распоряжаться чужими судьбами.

Он садится спиной к стене, занимая позицию, с которой видно весь зал и вход, и я замечаю это автоматически.

Ты не на свидании, Афина, ты в зоне наблюдения, — напоминаю я себе, опускаясь на стул напротив.

— Что случилось? — спрашивает он, откидываясь назад и прищуривая глаза так, будто рассматривает меня как задачу, которую нужно решить.

— Ничего, — отвечаю я, закатывая глаза, хотя внутри всё кипит.

Всё случилось, просто ты не тот человек, которому я это скажу.

Подходит официант, молодой парень, и когда он кладёт меню передо мной, его взгляд задерживается на моих бёдрах на долю секунды дольше, чем следовало бы, и я опускаю глаза, понимая, что юбка действительно слишком короткая для такого места.

Глава 9

Николай

Россия умеет молчать так, что это давит сильнее любого крика.

Я стою на балконе старого дома и смотрю, как медленно падает снег. Шас конец октября а тут уже снега. Он ложится на землю ровным слоем, будто кто-то пытается аккуратно прикрыть всё, что здесь происходило годами. Смешно. В нашей семье ничего не скрывается снегом. Ни кровь, ни ошибки, ни решения.

Я приехал сюда больше месяца назад — официально навестить бабушку Изольду. Неофициально — отдохнуть от шума. Иногда полезно исчезнуть.

Бабушка не задавала вопросов. Она никогда не лезет в душу напрямую, но смотрит так, будто видит каждый мой внутренний узел.

— Ты устаёшь, Коля, — сказала она однажды, наливая чай. Если меня в все называют коротко Ник то для бабушки я Коля. Так же звали делушку.

— Я не устаю. Я просто считаю, — ответил я.

Она усмехнулась. Она знает, что я всегда считаю. Людей. Шансы. Предательство. Возможности.

Здесь тише. Холоднее. Чище. И всё же внутри меня в последние недели было неспокойно. Не тревога. Не опасность. Скорее ощущение, что что-то сдвигается, пока я стою на месте.

Телефон вибрирует в кармане, возвращая меня в реальность.

Алекс.

Я тяжело выдыхаю, будто уже знаю, что разговор будет не из лёгких, и отвечаю, прикрывая глаза.

— Да, брат.

— Я соскучился, родной. Ты когда приедешь? — в трубке слышен шум машины, глухой гул двигателя, будто он говорит на ходу.

Я слегка усмехаюсь.

— Пока не решил. Что хотел?

Я знаю этот тон. Слишком лёгкий. Слишком ровный. Когда Алекс начинает с «соскучился», это значит, что дальше будет что-то, ради чего он решил быть мягким.

— Ты должен приехать. У меня есть для тебя новости.

По спине проходит холод, едва заметный, но отчётливый.

Новости в нашей семье редко бывают хорошими.

— Ты знаешь, что я не лезу в клан, — отвечаю я медленно.

Я дал слово. Дал его не просто так. Я поклялся, что не буду жить этим, не буду править, не буду снова погружаться в то, что однажды уже разрушило меня изнутри. Слишком многое я там потерял. Людей. Время. Себя.

Алекс до последнего не хотел принимать это. Он настаивал, убеждал, злился. Говорил, что мне место рядом с ним, что кровь — это не вода, что я не имею права отказываться.

В конце концов он понял, что я не сдамся.

Он попросил только одного — не пропадать. Быть рядом. Просто братом.

И на это я согласился.

Я люблю Алекса. Он — единственный человек, который у меня остался. Тот, кто не предавал. Не лгал. Не отворачивался, даже когда я становился чужим самому себе.

И бабушка.

— Я помню, — отвечает он спокойно. — Ты не даёшь мне это забыть. Но это не связано с кланом. Приедешь — всё скажу. Жду тебя.

Связь обрывается.

Я опускаю голову, закрываю глаза и стою так несколько секунд, слушая, как в груди медленно стучит сердце.

Не связано с кланом.

Алекс не врёт мне. Никогда. Но он умеет недоговаривать.

Я давно не терял память. Давно не было этих провалов, когда мир вокруг становится размытым, когда я смотрю на людей и не понимаю, почему они смотрят на меня с тревогой. В такие моменты я будто становлюсь другим. Резче. Холоднее. Чужим.

Врачи называли это реакцией психики. Травмы. Подавленные воспоминания. Попытка мозга защитить себя.

Я понял, о чём они. Я слишком хорошо знаю, что именно хочу забыть.

Но когда Алекс начал копать, начал требовать правды, я сказал, что не понимаю, о чём речь. Что ничего такого не происходило. Что всё это выдумки специалистов.

Я видел, как тяжело он это переносит. Он таскал меня по клиникам, искал лучших врачей, платил любые деньги. Не потому что я просил. Потому что боялся потерять меня окончательно.

А я не хотел, чтобы он знал, откуда всё началось.

— Милый, что-то случилось?

Голос бабушки мягкий, тёплый. Я поднимаю голову и смотрю на неё.

Она похожа на маму. Те же голубые глаза. Та же светлая кожа. Только в её взгляде больше покоя, чем когда-либо было у матери.

Ей почти семьдесят, но она держится прямо, с достоинством, которое не купишь ни властью, ни деньгами.

— Нет, бабушка, всё нормально. Алекс звонил. Мне нужно домой.

Она вздыхает, качая головой.

— Этот парень никогда не успокоится. Передай этому оболтусу, чтобы навестил меня, пока я жива.

Я улыбаюсь и беру её руку, осторожно целую её пальцы.

— Обязательно. Ты ещё правнуков нянчить будешь, — говорю я, и сам не знаю, почему эта фраза звучит странно.

Правнуков.

Я никогда не думал о детях. Никогда не думал о семье. Я слишком долго жил в режиме выживания, чтобы планировать будущее.

Бабушка обнимает меня, крепче, чем можно было бы ожидать от её возраста.

— Береги себя, Коля, — тихо говорит она.

Я обнимаю её в ответ, вдыхая знакомый запах её духов и старого дома.

— И я вас люблю, мои родные.

Она всегда говорит так — во множественном числе. Как будто видит нас обоих, даже когда Алекс далеко.

Я поднимаюсь в свою комнату собирать вещи.

Складываю рубашки, документы, пистолет в кобуру — привычка, от которой я так и не избавился, даже решив держаться подальше от клана. Некоторые навыки не отпускают.

Что за новости могут быть настолько важными, чтобы выдернуть меня отсюда?

Если это не клан… тогда что?

Почти сутки в полёте.
Если ад существует, он выглядит как узкое кресло эконом-класса и ребёнок за спиной, который пинает тебя в поясницу каждые пятнадцать минут.

Я пересмотрел всё, что было в айпаде. Даже то, что не собирался смотреть никогда в жизни. Фильмы, сериалы, какие-то документалки про акул — серьёзно, я уже начал болеть за акулу. Книг с собой не было. Скачанных — тоже. Гениально, Николай. Лететь через полмира и забыть загрузить хотя бы одну книгу.

Пытался заснуть. Закрывал глаза. Считал вдохи. Представлял чёрный экран.
Но стоило провалиться в полудрёму — тело вздрагивало, будто кто-то резко дёргал за невидимую нить внутри.

Глава 10

Афина

Николай. Николай, чёрт его возьми, Романов.

Я знала, что он будет здесь. Глупо было надеяться на обратное — я ведь невеста его брата. Это было очевидно. Логично. Неизбежно. Но я не ожидала, что моё тело предаст меня так быстро и так беспощадно.

Он стоит напротив, разделяя со мной это пространство, и смотрит прямо в глаза. Не скользит взглядом по платью, не отвлекается на гостей. Просто выжигает меня изнутри.

Он изменился. Стал выше, шире в плечах. Взрослее. Опаснее. И, чёрт побери, ещё красивее, чем в моих самых паршивых снах. Светлые волосы небрежно падают на лоб, а голубые глаза — ледяные, бездонные — затягивают, как штормовой океан. В них можно утонуть. Или захлебнуться, если вовремя не отвернуться.

Одна рука в кармане брюк. Вторая сжата в кулак так, что побелели костяшки. Он в ярости. Я помню этот взгляд — я никогда его не забуду, сколько бы лет ни прошло. Чёрные брюки, идеально белая рубашка с закатанными рукавами... он выглядит как воплощение грёбаного греха. Бог или дьявол — сейчас разницы нет, исход один.

Моё тело начинает жить отдельно от головы. Пальцы мелко дрожат, дыхание сбивается, становясь рваным. В груди делается так тесно, будто из комнаты разом выкачали весь кислород. Я застываю, не видя никого, кроме него. Весь мир вокруг гаснет, превращаясь в неразличимое пятно. Только он. Только этот взгляд. И проклятое ощущение, что прошлое впилось мне когтями в затылок.

«Соберись. Афина, дыши. Ты не имеешь права на эту слабость».

— Ты палишься, — голос Алекса, резкий и сухой, как выстрел, возвращает меня в реальность.

Я моргаю. Раз. Второй. Насилу отрываю взгляд от Николая и поднимаю глаза на Алекса. Он берет меня за руку — его ладонь твёрдая и холодная. Алекс делает шаг вперёд, перекрывая мне обзор, буквально выстраивая стену между мной и своим братом.

— Дыши со мной, — тихо, на самой грани слышимости произносит он. — Всё нормально. На нас смотрят все. Улыбайся.

Я делаю глубокий вдох. Потом ещё один, пытаясь запихнуть панику поглубже. В этот момент к нам вальяжно подходит Владимир Романов — глава семьи и архитектор этого безумия.

— Ты прекрасна, дорогая, — роняет он, легко приобнимая меня за плечи.

Я киваю, натягивая на лицо парадную маску. — Спасибо, — мой голос звучит плоско, но хотя бы не дрожит.

Это даже не улыбка — скорее оскал манекена. Потому что я всё равно чувствую взгляд Николая. Даже кожей, даже через спину Алекса. Он здесь. Он смотрит.

— Дорогая, — мама перехватывает мой локоть. Её пальцы впиваются в кожу с такой силой, что я чувствую, как ногти оставляют следы. — Мы заждались тебя. Где твой брат?

— Он скоро будет, — отвечаю максимально спокойно, пытаясь незаметно освободиться.

Мать не отпускает. Напротив, она усиливает хватку, и я чувствую, как под её ногтями начинает пульсировать кровь. Боль отрезвляет, но Алекс замечает это быстрее.

Его взгляд сначала падает на мою мать, затем — на её руку, вцепившуюся в моё предплечье. Выражение лица Алекса меняется за секунду. Если бы он посмотрел так на меня — я бы уже искала, где спрятаться. В его глазах вспыхивает нечто такое, что заставляет даже мою мать на мгновение замереть.

Алекс делает шаг, вклиниваясь между нами. Ненавязчиво, по-джентльменски, но с такой силой, что матери приходится разжать пальцы. Он закрывает меня своим корпусом, становясь моим личным щитом в этом логове волков.

Я выдыхаю, стараясь унять дрожь. Очень хочется до боли растереть локоть там, где в кожу впились ногти матери, но я сдерживаюсь. Ни одного лишнего движения. Ни одной трещины в фасаде. Здесь сотни глаз, и каждый ищет изъян.

— Рад, что мы наконец официально оформляем союз, — произносит мой отец. В его голосе — сталь и безграничное удовлетворение. Для него я не дочь, я — подпись под выгодным контрактом.

— Союзы, заключённые разумом, живут дольше, чем те, что строятся на чувствах, — спокойно парирует Владимир Романов.

Прекрасно. Они даже не пытаются играть в приличия. Это рынок, и я — главный лот.

Отец Алекса переводит тяжелый взгляд на меня, затем — на сына. — Хочу познакомить вас с моим вторым сыном, — он оборачивается и властно поднимает руку. — Николай, подойди.

Мир вокруг меня закладывает вакуумом. Тело реагирует раньше сознания: сердце пропускает удар, кончики пальцев леденеют, а по позвоночнику продирает колючий мороз. Я впиваюсь ногтями в собственные ладони так сильно, что чувствую вкус паники на языке. Только не сейчас. Пожалуйста, не здесь.

— Это Николай, — продолжает Романов-старший, и каждое слово падает как гильотина. — А это Афина. Будущая невеста нашей семьи.

«Будущая». «Наша». Вещь, переходящая по наследству.

— Приятно познакомиться, — его голос стал ниже, чем я помню. Хриплый, рокочущий — он не громкий, но пробирает до самого костного мозга.

Перед глазами возникает его ладонь. Я медленно, через силу, поднимаю голову. Наши взгляды сталкиваются, и время схлопывается в одну раскалённую точку. В его глазах — целая бездна несказанного, ярости и чего-то такого, от чего хочется бежать и одновременно падать в ноги.

— И… мне… — начинаю я, мой голос звучит надтреснуто. Тяну руку в ответ, но замираю на полпути.

Николай не ждёт. Он сам берет мою ладонь. Его пальцы сжимаются — властно, но без боли. Но этого достаточно, чтобы моя кожа под его кожей вспыхнула. По телу прокатывается цунами: холод, жар, воспоминания о том, чего больше быть не должно.

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

— Думаю, пора сообщить всем, — ледяной голос Алекса разрезает этот момент, как скальпель.

Он перехватывает мою руку — крепко, по-хозяйски — и уводит в сторону, буквально вырывая из-под гипноза Николая. Мы останавливаемся в самом центре зала, под прицелом сотен ламп.

Алекс выпрямляется. Его лицо снова становится идеальным — маска стратега, холодный расчёт. Он слегка сжимает мою ладонь, подавая знак: «Играй свою роль».

— Дамы и господа! — его голос, уверенный и звучный, заполняет каждый угол помещения.