Запретный плод. Невеста в залоге

Глава 1. Удар

Дождь. Он был моим проклятием в тот вечер. Холодные, назойливые капли лезли за воротник, заставляли ёжиться и спотыкаться о мокрый асфальт. Я бежала, прижимая к груди пакет с конспектами, которые уже превратились в бесформенную мокрую массу. В голове стучало только одно — опаздываю, опаздываю, опаздываю. Макс ждал, а я мчалась через весь город после утомительной подработки, мечтая лишь о чашке горячего кофе и его спокойной улыбке.

Именно поэтому я не заметила бордюр. Нога подвернулась, мир опрокинулся, и я с глухим стуком приземлилась в лужу. Конспекты веером разлетелись по грязному асфальту. Но это был не самый страшный звук.

Самый страшный звук — это короткий, металлический скрежет, который пронзил шум дождя.

Я медленно подняла голову. Передо мной была машина. Длинная, низкая, цвета грозового неба. Она даже под ливнем выглядела безупречно и грозно. А на её идеальном крыле теперь красовалась глубокая, неприличная царапина. Она шла от колеса до самой двери, будто пощечина, которую я только что нанесла владельцу этого шедевра.

— Боже, — выдохнула я, и это было не восклицание, а констатация конца.

Дверь открылась бесшумно. Сначала я увидела ботинки. Дорогие, даже я это поняла. На них не было ни пятнышка, ни брызги. Потом — ноги в идеально сидящих брюках, плащ, и наконец — он.

Мужчина. Лет за сорок. Его лицо не было просто красивым — оно было высеченным из камня, с резкими скулами и жестким подбородком. Но главное — глаза. Серые, ледяные. Они обожгли меня, просканировали с ног до головы за долю секунды, оценив мой дешёвый пуховик, промокшие до нитки джинсы и растрёпанный хвост.

Он не спрашивал. Он констатировал.

— Объяснение.

Голос был низким, тихим, но он перекрыл шум дождя. Во всём его облике было столько абсолютной, непоколебимой власти, что у меня сжалось всё внутри.

— Я… я поскользнулась. Простите. Я заплачу за ремонт.

Он сделал шаг ко мне. Не торопясь. Как хищник, который знает, что добыча никуда не денется.

— Заплатишь? — в его голосе прозвучала не вопрос, а плохо скрытое презрение. — Милая, грунт на этой машине стоит больше, чем твоё существование.

От этих слов стало больно и жарко. Щёки вспыхнули.

— Я несу ответственность. Назовите сумму, я её выплачу.

Он наклонился. Между нами оставалось меньше метра, и я ощутила запах — дорогого парфюма, кожи и чего-то опасного, мужского.

— Ты сейчас дашь мне свои данные. Имя, телефон, паспорт. А я решу, какая форма ответственности меня устроит. И пока я решаю, ты никуда не исчезнешь. Поняла?

Я хотела сказать, что это незаконно. Хотела закричать. Но горло сжал спазм. Я молча, дрожащими от холода и шока пальцами, полезла в карман за студенческим билетом. Протянула ему эту мокрую, жалкую карточку.

— Алиса Соколова.

Он взял билет, даже не взглянув на него.

— Виктор. Виктор Федоров.

Он произнёс имя так, будто оно было титулом. И, судя по всему, так оно и было.

— Теперь слушай внимательно, Алиса Соколова. Твой долг — не деньги. Ты вторглась в мой мир. Поцарапала не просто железо. Поцарапала мой покой. А за вторжение платят не деньгами.

Сердце заколотилось где-то в горле, глотая панический ком.

— Что вы хотите?

Он на секунду отвел взгляд на царапину, потом медленно вернул его на меня. И в этих ледяных глазах что-то вспыхнуло. Что-то тёмное, заинтересованное, от чего по спине пробежал ледяной мурашек.

— Пока не знаю. Но когда пойму — сообщу. А теперь убери свои учебники. Ты мне мешаешь.

Он развернулся, сел в салон. Машина, не издав ни звука, тронулась с места и растворилась в потоках дождя.

Я осталась стоять посреди лужи. Конспекты медленно расползались в грязной воде. Кофе с Максом. Спокойная жизнь. Всё, что было минуту назад моим будущим, теперь казалось хрупким и далёким, как сквозь запотевшее стекло.

Я посмотрела на пустое место, где только что стояла его машина. Это была не просто царапина на металле.

Это была трещина в моей жизни. И я с ужасом понимала, что он, Виктор Федоров, только что стал тем, кто будет решать, куда эта трещина поведёт. И от меня больше ничего не зависело.

Глава 2. Трещина

Три дня. Семьдесят два часа. Я пыталась жить так, будто ничего не произошло. Ходила на пары, корпела над курсовой в библиотеке, встречалась с Максом. Он был мил, заботлив, предсказуем. Мы ходили в кино, и он держал мою руку. Он рассказывал о новом проекте, и я кивала, делая вид, что слушаю. Но сквозь голос Макса я всё время слышала другой — низкий, простуженный, без права на возражение.

Мой телефон молчал. Это молчание стало моим главным мучением. Каждый раз, когда он вибрировал от сообщения Макса или рассылки из универа, я вздрагивала, и сердце проваливалось в пустоту. Ожидание звонка от незнакомого номера превратилось в навязчивую идею. Я ловила себя на том, что в кафе или метро высматриваю мужчин его типа — высоких, в дорогих пальто, со взглядом, несущим в себе приказ. Но их не было. Или это были не они. Мир словно затаился, выжидая.

На четвертый день я почти убедила себя, что он просто поиздевался. Что этот Виктор Федоров получил свое удовольствие, увидев мой страх, и выкинул мой студенческий билет в окно той самой машины. Мысль приносила не облегчение, а унизительную досаду. Я была для него настолько ничтожна, что даже не удостоилась напоминания.

Я как раз шла от Макса, провожая его до машины — скромной, иномарки, за которую он выплачивал кредит. Он обнял меня на прощание, поцеловал в макушку.

— Ты какая-то далёкая, Лисёнок. Всё в порядке?
— Всё. Просто сессия на носу. Голова пухнет.
— Не переживай. Ты у меня самая умная. Позвоню завтра.

Он уехал. Я повернулась, чтобы идти к общежитию, и замерла. Напротив, в тени старого дуба, стояла машина. Та самая. Длинная, серая, холодная даже на весеннем солнце. И на её крыле, будто шрам, виделась та самая царапина. Моя царапина.

Двери не открылись. Тонированные стёкла не позволяли разглядеть, есть ли внутри кто-то. Но я знала. Он там. Он наблюдал. Сколько минут? С самого момента, когда я вышла с Максом? Он видел, как мой жених обнимал меня.

Меня сковало. Ноги стали ватными. Инстинкт кричал — беги. Но сковывающий, леденящий страх был сильнее. Я стояла, глядя на эту машину, как кролик на удава.

Пассажирская дверь бесшумно приоткрылась. Всего на сантиметр. Это был приказ яснее любых слов.

Медленно, преодолевая каждым шагом желание развернуться и сбежать, я подошла. Дверь сама отъехала шире. Я заглянула внутрь.

В салоне пахло кожей, кофе и дорогим деревом. Он сидел на водительском месте, не поворачивая головы, глядя прямо перед собой через лобовое стекло. Профиль был жёстким, как на старинной монете.

— Садись. Закрой дверь.

Я вползла на пассажирское сиденье и с глухим щелчком захлопнула дверь. Звук отрезал меня от внешнего мира. Мы оказались в тихой, изолированной капсуле, где властвовал только он.

— Это твой жених? — спросил он, не глядя на меня. Его голос был ровным, без эмоций.
— Да.
— Симпатичный мальчик. Старательный. Видно, что заботится о тебе.

От того, как он произнёс слово «мальчик», стало тошно. В нём было снисхождение. Презрение.

— Что вы хотите, Виктор Федоров? Я готова обсудить сумму. У меня есть немного сбережений, я могу…
— Замолчи.

Два слова. Произнесённые тихо. Но они врезались в меня, как пощёчина. Я стиснула зубы, сжала руки в коленях, чтобы они не дрожали.

Наконец он медленно повернул голову. Его серые глаза в полумраке салона казались совсем светлыми, почти прозрачными. Он рассматривал меня так, будто я была вещью. Незнакомой и внезапно заинтересовавшей его.

— Твои сбережения меня не интересуют. Я проверил тебя, Алиса Соколова. Родилась в Липецке. Отец — слесарь, мать — бухгалтер. Учишься на бюджете, живёшь в общаге, подрабатываешь в кофейне. Мечтаешь о стабильности, о семье, о простом человеческом счастье. Так?

Каждое слово било точно в цель. Мне стало стыдно. Стыдно за свою простоту, за свою предсказуемую, как учебник, жизнь, которую он так легко прочитал.

— Зачем вам это? — прошептала я.
— Чтобы понимать, с чем имею дело. Ты — обычная. Чрезвычайно обычная. И именно поэтому…
Он сделал паузу, и его взгляд скользнул по моим губам, шее, дальше, задержавшись на руках, сжатых в кулаки.
— …интересная.

Во мне что-то ёкнуло. Неприятно и тревожно.

— Что вы от меня хотите? — повторила я, уже без надежды.
— Я ещё не решил. Но долг требует уплаты. И я предпочитаю брать то, что нельзя купить за деньги.
— Я не вещь.
— Всё в этом мире — товар, — холодно отрезал он. — Просто у разного товара разная цена. Твоя пока не определена.

Он взял с центрального подлокотника тонкий планшет, провёл по экрану пальцем и протянул его мне.

— Это адрес. Завтра. Девять вечера. Не опаздывай.
На экране светился адрес элитного жилого комплекса на набережной. Того самого, про который пишут в гламурных журналах.
— Я не приду, — сорвалось у меня.
— Придёшь. Потому что если ты не появишься, я позвоню этому симпатичному мальчику. Максу, кажется? И подробно расскажу, как его невеста намеренно поцарапала машину его отца, а теперь отказывается нести ответственность.

Воздух вырвался из лёгких, будто меня ударили в солнечное сплетение. Мир поплыл перед глазами.

— Отец… Вы… отец Макса?
— Да, — ответил он, и в углу его рта дрогнула тень чего-то, что не было улыбкой. — Приятная неожиданность, не правда ли? Теперь твой долг приобрел… семейный оттенок. И стал вдвое весомее.

Ужас. Чистый, леденящий ужас накрыл меня с головой. Это была не просто случайность. Это была ловушка, из которой не было выхода. Я сидела рядом с отцом моего жениха, и он выдвигал мне условия, зная, что я не смогу отказать.

— Зачем вам это? — мой голос был хриплым шёпотом. — Вы хотите разрушить наши с ним отношения?
— Я хочу получить то, что мне причитается, — сказал он, отбирая планшет. — Всё остальное не имеет значения. Решение за тобой, Алиса. Придёшь — разберёмся с долгом с глазу на глаз. Не придёшь — разберёмся при твоём женихе. Всё просто.

Он повернул ключ зажигания, и мотор завёлся едва слышным шепотом.

Глава 3. Игра по его правилам

Весь следующий день прошел в тумане. Слова, звучавшие с лекций, не имели смысла. Я механически писала конспект, и буквы расползались на бумаге, как испуганные тараканы. Я видела лицо Макса — открытое, доброе, доверчивое. Потом на него накладывалось другое лицо — жесткое, с холодными глазами. Отец. Как я могла не заметить сходства? Та же линия подбородка, тот же разрез глаз. Но в Максе это было мягко, по-юношески. В Викторе — окаменело, превратилось в оружие.

Макс звонил вечером, спрашивал, как дела. Голос у меня был деревянный. Он спросил, не заболела ли я. Я ответила, что да, немного, голова болит. Он посочувствовал, пожелал скорее поправиться и поцеловал в трубку. Этот звук стал моим последним ударом по совести. Я положила телефон и зарылась лицом в подушку, чтобы заглушить рыдания. Но слез не было. Был только сухой, комковатый страх, застрявший где-то в груди.

Ровно в двадцать пять минут девятого я стояла у подземного гаража того самого комплекса. Я приехала на час раньше и ходила кругами, пытаясь убедить себя сбежать. Но ноги сами принесли меня сюда. Меня узнали. Молчаливый охранник в ливрее кивнул и провел к лифту из полированного темного дерева. Лифт понес меня наверх, и живот сжимался от невесомости, будто я летела в пропасть.

Двери открылись прямо в прихожую. Я замерла на пороге. Это был не дом. Это была территория. Пространство, подчиненное одной воле. Высокие потолки, холодный камень пола, пара абстрактных картин в тонких рамах на стенах. Ничего лишнего. Ничего теплого. Пахло тем же, чем и в его машине — дорогой кожей, деревом и абсолютной чистотой. Чистотой, в которой не было места живому беспорядку.

— Проходи, Алиса.

Он стоял в гостиной, у панорамного окна, за которым горел весь вечерний город. Он был без пиджака, в темной рубашке с расстегнутым воротом, руки в карманах брюк. Смотрел не на меня, а на огни внизу. Будто владел ими.

Я сделала шаг, и мои кеды бесшумно коснулись каменного пола. Я чувствовала себя грязным пятном на этой безупречной поверхности.

— Ты пришла. Я не сомневался.

В его голосе не было торжества. Была констатация факта. Как будто я была предсказуемым винтиком в его расчетах. Это злило. Злость придала сил выпрямить спину.

— Вы оставили мне выбора? Вы шантажист.

Он медленно повернулся. Его взгляд скользнул по моей простой одежде — черные джинсы, серая водолазка, потрепанная косуха. Оценка была мгновенной и безжалостной.

— Шантаж — это когда требуют чего-то незаконного. Я требую возмещения ущерба. Законно. Просто форма возмещения будет моей. Подойди сюда.

Это не было просьбой. Я осталась на месте, вцепившись в ремешок сумки.

— Скажите, что вы хотите. Я сделаю что угодно. Буду работать у вас уборщицей, буду мыть эту вашу машину каждый день… Я отдам все, что заработаю.

Он усмехнулся. Коротко, беззвучно. И начал медленно приближаться. Каждый его шаг заставлял меня отступать, пока пятки не уперлись в холодную стену. Он остановился в полуметре. Слишком близко. Я чувствовала исходящее от него тепло, запах мыла и чего-то пряного.

— Твоих грошей мне не нужно. Твоих трудов — тоже. Ты думаешь, у меня мало людей, готовых мыть полы?

— Тогда что? — мой голос сорвался на шепот.

— Я хочу понять кое-что. Ты — обычная девчонка из провинции. Без связей, без денег, без положения. Но ты вцепилась в моего сына, как в свой билет в спокойную жизнь. Так?

Это было настолько грубо, настолько несправедливо, что я аж дернулась.

— Я люблю Макса!

— Любишь? — он склонил голову набок, изучая мое лицо, будто ища следы лжи. — Или тебя просто устраивает его предсказуемость? Его безопасность? С ним ты будешь как все. Дом, работа, дети, кредит. Твоя серая, стабильная мечта.

Каждое слово било в самую суть моих тайных мыслей. Тех мыслей, которые я сама себе боялась признаться. Да, с Максом было безопасно. Уютно. Не было этого леденящего страха, этой всепоглощающей паники, которая охватывала меня сейчас. Но это же и есть любовь, нет? Спокойная и надежная.

— Вы не имеете права так говорить. Вы его не знаете.

— Я знаю его лучше, чем ты. Я знаю, каким он вырос. Мягким. Податливым. Таким, каким его сделала жизнь без настоящего мужского примера. Он ищет в тебе не страсть, Алиса. Он ищет маму. Тихую, удобную, создающую уют.

Мне хотелось заткнуть уши. Хотелось крикнуть, чтобы он замолчал. Но он говорил тихо, и от этого было только страшнее.

— А ты… — он протянул руку и кончиком пальца едва коснулся пряди моих волос, упавшей на плечо. Я вздрогнула, как от удара током. — В тебе есть огонь. Сдавленный, спрятанный под слоем правильности. Но он есть. Я увидел его тогда, в луже. Ты не плакала. Ты злилась. Тебе интересно, каково это — выйти за рамки своего серого мирка?

Его палец скользнул по волосам к моей щеке. Прикосновение было легким, почти невесомым, но оно жгло.

— Я не такая, — выдохнула я, отворачиваясь.

— Все говорят "не такая". Пока не пробуют. Твой долг, Алиса, — это дать мне то, чего у меня нет. А у меня нет… искренности. Не той, что напоказ. А той, что прячется в темноте, когда никто не видит. Ты будешь приходить сюда. Когда я скажу. И будешь… собой. Настоящей. Без этих масок хорошей девочки и примерной невесты.

— Это же бред. Что это значит?

— Это значит, — он убрал руку, и сразу стало холодно, — что мы начинаем игру. Ты нарушила мой порядок. Теперь я нарушу твой. Ты будешь делать то, что я скажу. И смотреть в глаза тому, кого в себе прячешь. А взамен я сохраню твою тайну. Твой мирок с Максом останется нетронутым. Пока ты играешь по моим правилам.

Это было безумие. Унизительно и опасно.

— А если я откажусь прямо сейчас? Скажу Максу все?

— Сделай это. Расскажи ему, что его отец требует от тебя "игры". Посмотрим, кому он поверит. Романтичной версии невесты откуда взявшейся студентки. Или своему отцу, который обеспечил ему всю жизнь. Он сделает выбор. И это будет не в твою пользу.

В его голосе звучала непоколебимая уверенность. Он был прав. Макс боготворил отца, хоть и побаивался его. Рассказ о домогательствах прозвучал бы как бредовая ложь.