Запретный рейс

Глава 1. Дом

Самолёт коснулся полосы в половине первого ночи.

Толчок, рев реверсов, и Тимур на секунду прикрыл глаза — самый сладкий момент в работе пилота, когда многотонная машина снова подчинилась, снова вернула его на землю целым и невредимым. Он провёл ладонью по лицу — жест, который Таня знала лучше любого его слова. Так он делал всегда, когда напряжение отпускало.

Второй пилот, молодой парень Лёша, что-то весело комментировал про шасси, но Тимур не слушал. Он смотрел на огни аэропорта, размытые ноябрьским дождём, и думал об одном: домой не хочется.

Раньше, лет пять назад, он бы уже мысленно перебирал, как зайдёт, как чмокнет спящих детей в тёплые макушки, как Таня нальёт ему чай с мятой и сядет рядом на кухне, положив голову ему на плечо. Раньше он нёсся в этот дом, как самолёт на посадку — с неизбежностью счастья.

Теперь он тормозил. Всеми силами.

— Командир, сменщик уже подъехал? — спросил Лёша, снимая наушники.

— Да, наверное. — Тимур открыл глаза, потянулся, хрустнув шеей. — Давай быстрее сдадим борт, я хочу успеть на такси, пока дождь не усилился.

Лёша хмыкнул, но промолчал. Командир последние месяцы стал каким-то дёрганым. Списывали на нагрузку.

Через сорок минут Тимур вышел из здания аэровокзала. В лицо ударил сырой ветер, заставив вжать голову в плечи. Он поймал такси, назвал адрес и откинулся на сиденье. За окном мелькали мокрые фонари, витрины круглосуточных магазинов, редкие прохожие, укутанные в капюшоны. Город спал.

Он полез в телефон. Сообщений от Тани не было. Обычно она писала: «Приземлился? Жду». Сегодня — тишина. Он и сам не написал. Провёл пальцем по экрану, увидел её аватарку — семейное фото, где они вчетвером на море, три года назад. Он тогда ещё загорал, дурачился, строил рожицы. Сейчас смотреть на это фото было почти физически больно. Он убрал телефон.

Такси остановилось у знакомой девятиэтажки. Тимур расплатился, вышел. Окна на четвёртом этаже горели. Кухня. Значит, не спит.

В лифте он смотрел на своё отражение в мутном металле. Осунувшееся лицо, тени под глазами, небритость. Седина на висках — появилась в прошлом году, после сложных проверок — теперь бросалась в глаза даже при плохом освещении. Форма лётчика идёт любому, подумал он без особой гордости, но сейчас видел только усталость. И пустоту.

Ключ повернулся в замке с тихим щелчком. В прихожей пахло пирогами — его любимыми, с капустой и яйцом. Тимур поморщился: полночи на ногах, а тут тяжёлая еда. Он повесил куртку, поставил чемодан, разулся. Из кухни доносился негромкий звук телевизора — шла старая комедия.

Она сидела за столом, лицом ко входу, и, когда он вошёл, подняла глаза.

Таня всегда была красивой, даже сейчас — без косметики, в старом махровом халате, который Тимур помнил ещё со времён студенчества. Халат когда-то был синим, а теперь выцвел до серости, но она упрямо носила его, не желая расставаться с прошлым. Волосы — густые, каштановые, которые он когда-то любил распускать, зарываться в них лицом — были собраны в небрежный пучок, выбившаяся прядь касалась щеки.

Она поднялась и подошла к нему. Тимур вдруг заметил, какая она стала худенькая — ключицы острее, чем год назад, движения не порхающие, как раньше, а экономные, будто берегла силы. Раньше он любил целовать её в ложбинку у плеча. Сейчас просто стоял, глядя мимо.

— Прилетел, — сказала она тихо и положила руки ему на плечи, заглянула в лицо. Глаза у неё были карие, тёплые, с золотинками — Тимур помнил, как тонул в них когда-то. Сейчас в них стояла тревога. — Я так переживала. Гроза же была, я новости смотрела. Ты как? Цел?

— Нормально, — буркнул он, уклоняясь от объятия. — Чего не спишь? Поздно уже.

Она не обиделась. Только вздохнула и потянула его за рукав в сторону кухни.

— Пойдём, поешь. Я пирожков напекла, с капустой, как ты любишь. И картошечка с грибами есть. Ты же с рейса голодный, я знаю.

— Не хочу. Тяжёлое на ночь.

— Хотя бы пирожок. Один. — Она уже тащила его к столу, усаживала на стул. — Я старалась, между прочим. Алёнка помогала тесто месить, всю муку на себя перевела, потом отмывала кухню.

Он сел, но к еде не притронулся. Таня суетилась рядом — наливала чай в его любимую кружку с отбитой ручкой (он сто раз предлагал выбросить, она не давала), пододвигала тарелку с пирожками, солёные огурцы — тоже свои, по маминому рецепту.

— Ты опять не написал, — сказала она, садясь напротив. Без упрёка, скорее с грустью. — Я до двенадцати ждала. Думала, может, сел уже, а ты забыл. Потом в новостях про грозу — я чуть с ума не сошла. Звонила — отключён.

— В самолёте нельзя включать.

— После посадки можно. — Она покачала головой, но улыбнулась — устало, но тепло. — Ладно, главное, что ты дома.

Тишина. Телевизор бормотал что-то про любовь. За стеной тикали часы с кукушкой — подарок её мамы, который Тимур всегда ненавидел.

— Дети спят? — спросил он, чтобы сменить тему.

— Спят. — Таня оживилась, подалась вперёд. — Алёнка сегодня стихотворение в садике рассказывала, просила, чтобы папа послушал. Я сказала, что папа поздно приедет и завтра её послушает. Она нарисовала тебе рисунок, на столике в прихожей положила. Там самолёт, папа в окошке и солнце огромное. Ванька двойку по математике исправил, я помогала вечером. Он тоже тебя ждал, спрашивал: «Папа когда приедет? Мы в футбол не поиграем?»

Тимур обернулся — на тумбочке действительно лежал рисунок. Листок, каракули, огромное солнце. Он не встал, не взял.

— Хорошо, — кивнул он. — Завтра посмотрю.

Таня смотрела на него, и в глазах её было столько надежды, что это почти чувствовалось физически. Она ждала, что он встанет, пойдёт в детскую, глянет на детей, порадуется рисунку. Она так явно этого хотела, что воздух между ними, казалось, вибрировал.

Он не встал.

Таня отвела взгляд, поправила выбившуюся прядь за ухо. Рука у неё дрогнула.

— Ты какой-то чужой, — тихо сказала она. — Тимур, что с тобой? Я тебя не узнаю.

Глава 2. Та, что ждала

Она проснулась от того, что за стеной заплакала Алёнка.

Резко села на кровати, сердце колотится — так бывает всегда, когда просыпаешься от детского плача, даже если ребёнку уже пять и ничего страшного не случилось. Прислушалась. Тишина. Приснилось, наверное.

В комнате было серо — раннее утро, ноябрьское, без солнца. Таня повернула голову на подушку рядом с собой. Пусто. Холодно. Он опять спал на диване.

Она опустилась обратно, уставилась в потолок. Белый, ровный, с трещинкой в углу — давно надо заделать, да всё руки не доходят. Как и до всего остального.

Воспоминания пришли не спросившись. Они всегда приходили по утрам, в эти серые предрассветные часы, когда сознание ещё не включило защиту. Приходили и жгли изнутри.

***

Одиннадцать лет назад.

Она стояла за стойкой в кафе и протирала чашки. Работа дурацкая, деньги копеечные, ноги гудят к концу смены, но Таня не жаловалась. Она вообще не умела жаловаться — мама научила: «Сама выбрала, сама и тащи».

Из провинции она уехала назло. Назло отчиму, который вечно твердил, что девке образование ни к чему, нашла бы мужика нормального и сидела дома. Назло одноклассницам, которые выскакивали замуж сразу после школы и рожали по двое. Назло обстоятельствам, которых вечно не хватало.

Она поступила в педагогический, сняла комнату в коммуналке, устроилась в кафе. Жила впроголодь, донашивала вещи из секонда, но была свободна. И счастлива.

В тот вечер шёл дождь. Посетителей было мало, и она почти задремала за стойкой, когда дверь открылась и вошёл он.

Таня потом сто раз прокручивала этот момент в голове. Дверь открывается, входит парень в дешёвой куртке, мокрый, с каплями на ресницах, и останавливается на пороге. Смотрит на неё. И в этом взгляде было что-то такое... Она не могла объяснить. Будто он увидел не просто официантку в дешёвом фартуке, а что-то большее. Будто она была важной.

Он сел с друзьями. Она подошла принять заказ. И когда спросила «Что будете?», он выдал: «Вы».

Друзья заржали, а она покраснела. Но внутри всё замерло. Потому что он смотрел на неё так, будто она — чудо.

Потом он ждал её у выхода. Провожал до остановки. Отдал свой зонт, хотя сам промок до нитки. И говорил, говорил — про небо, про самолёты, про то, как однажды будет водить большие лайнеры.

Она слушала и влюблялась. Прямо там, под дождём, на грязной остановке, где пахло мокрым асфальтом и проходящим трамваем.

***

Через месяц они уже жили вместе.

Точнее, она переехала к нему в общагу. Серёга, его друг, любезно съехал, и им досталась крошечная комната с одной кроватью и плиткой, на которой можно было разогреть только чайник.

Мать звонила и орала в трубку:

— Ты с ума сошла! К какому-то лётчику переехала! Да он же тебя бросит, наиграется и бросит! Думаешь, таким как он, нужны серьёзные отношения? У них первым делом — самолеты , а девушки уже потом!

Таня слушала молча, а потом сказала:

— Мам, я его люблю. И он другой.

— Все они другие, пока не получат своё.

Таня положила трубку. И пошла готовить ужин на одной конфорке.

Она действительно верила, что он другой. Потому что по ночам, когда он думал, что она спит, он гладил её по волосам и шептал:

— Я всё для тебя сделаю. Вот увидишь.

Она не спала. Слышала каждое слово. И верила.

***

Первый год был самым трудным.

Она вставала в шесть утра, чтобы успеть сбегать в магазин до учёбы, приготовить ему завтрак (он терпеть не мог есть всухомятку), доехать до своего института, отучиться, потом бежать на смену в кафе, отработать до одиннадцати, вернуться в общагу, упасть без сил — и улыбнуться, когда он приходил с ночной подработки и приносил ей шоколадку.

— Ты чего не спишь? — удивлялся он.

— Тебя жду.

— Дурочка. Я же поздно.

— Я знаю.

Она не говорила, что без него уснуть не может. Что его сторона кровати пахнет им, и этот запах — единственное, что ей нужно для счастья. Что она готова ждать хоть до утра, лишь бы увидеть, как он входит, уставший, но с этой своей улыбкой.

Однажды , она заболела. Температура под сорок, горло распухло, сил нет встать. А ему надо было на практику. Он метался по комнате, не зная, что делать.

— Я никуда не пойду. Останусь с тобой.

— С ума сошёл? — прохрипела она. — У тебя же первый вылет с инструктором!

— Да плевать.

— Тимур! — Она села на кровати, закашлялась, но нашла в себе силы посмотреть на него строго. — Иди. Я справлюсь. Ты же пилотом стать хотел? Становись.

Он ушёл. А она провалялась три дня одна, пила чай с мёдом, который чудом оказался в тумбочке, и плакала от слабости. Но когда он вернулся, улыбнулась:

— Ну как? Рассказывай!

И слушала про его первый полёт, про облака, про инструктора, который похвалил. И была счастлива.

Потому что его счастье было её счастьем.

Когда она узнала, что беременна Ваней, испугалась.

Не потому что не хотела ребёнка. А потому что денег не было совсем. Он только начинал, получал копейки. Она заканчивала учёбу, работала в том же кафе. Комната в общаге — не место для младенца.

Он пришёл вечером, она сидела на кровати, сжимая в руках тест с двумя полосками.

— Тимур... — начала и замолчала.

Он увидел тест. Побледнел. Сел рядом.

— Это... серьёзно?

— Серьёзно.

Он молчал долго. Минуту, две. Она уже решила, что сейчас услышит то, чего боялась: «Рано», «Не готов», «Надо подумать».

Он повернулся и посмотрел на неё. В глазах стояли слёзы.

— Тань... мы будем родителями?

— Будем.

— Господи... — Он обхватил голову руками, потом вдруг вскочил, заметался по комнате. — Надо комнату искать, нормальную. И работу вторую. И коляску... Где деньги брать? Я справлюсь, я должен справиться...

Она смотрела на него и улыбалась.

— Тимур.

— Что?

— Иди сюда.

Он подошёл. Она обняла его, прижалась к груди.

— Мы справимся. Вместе.

Он уткнулся лицом в её волосы, и она почувствовала, что он плачет.

Глава 3. Высота

Утро ворвалось в гостиную холодным серым светом.

Тимур открыл глаза и несколько секунд не мог понять, где он. Потолок, люстра, книжный шкаф — дома. Диван. Опять диван.

Тело затекло, шея болела — неудобно спал. Он сел, потёр лицо ладонями, провёл рукой по небритой щетине. Вчерашний вечер возвращался обрывками: разговор с Таней, её слёзы, рисунок Алёнки на тумбочке. Он даже не посмотрел на него толком.

Из кухни доносились звуки — звон посуды, голоса. Таня собирала детей. Тимур прислушался: Ваня что-то рассказывал про школу, Алёнка смеялась. Обычное утро обычной семьи.

Он должен был встать, пойти к ним, позавтракать вместе, пошутить, как раньше. Но тело не слушалось. Он сидел и смотрел в одну точку, пока не хлопнула входная дверь — Таня увела детей.

Тишина.

Тимур встал, прошёл на кухню. На столе под салфеткой лежали блины, рядом записка: «Котлеты в холодильнике. Блины на тарелке под салфеткой. Люблю. Таня».

Он посмотрел на ровные, аккуратные буквы. Раньше такие записки умиляли. Теперь почему-то раздражали. Будто она напоминала о долге, о том, что он должен быть благодарным.

Он отодвинул тарелку, налил кофе. Сделал глоток — остыл. Вылил в раковину.

В голове уже был сегодняшний рейс. Москва — Сочи — Москва. Экипаж: второй пилот Лёша, три бортпроводницы. Одну из них звали Настя — новая, он видел её мельком на прошлой неделе. Молодая, длинноногая, дерзкая. Не как все.

Тимур поймал себя на том, что думает о ней с каким-то странным оживлением. Встряхнул головой, прогоняя мысли. Собрал форму, чемодан, вышел из дома.

В лифте поймал своё отражение в зеркале. Высокий, подтянутый, форма сидит идеально, седина на висках прибавляет солидности. Только глаза... уставшие, пустые. Он отвернулся.

В аэропорту было привычно шумно. Тимур прошёл предполётный медосмотр, получил документацию, направился в комнату экипажа.

Лёша уже был там — молодой, двадцати пяти лет, вечно с наушниками на шее и улыбкой до ушей.

— Командир, привет! — Лёша вскочил, пожал руку. — Ну что, летим? Погода в Сочи отличная, обещают солнце.

— Посмотрим, — буркнул Тимур, раскладывая карты.

Вошли бортпроводницы. Сначала Ирина — опытная, лет сорока, строгая, всё по инструкции. Потом Лена — молоденькая, только после училища, стеснительная. И следом — она.

Настя.

Тимур поднял глаза и замер.

Высокая, тонкая, с короткой стрижкой — тёмные волосы уложены в лёгкий творческий беспорядок. Глаза — он вспомнил сразу — цвета морской волны, яркие. Форма сидела на ней не как униформа, а как дизайнерский костюм — с каким-то особым шиком. Она улыбнулась, окинула взглядом комнату, задержалась на нём.

— Всем привет, — сказала легко. — Настя, новенькая. Можно просто Настя.

Голос чуть хрипловатый, с ленцой. Тимур почувствовал, как внутри что-то ёкнуло.

— Командир Тимур, — представился он, стараясь говорить ровно. — Второй пилот Лёша. С вами Ирина и Лена.

— Очень приятно, — Настя смотрела прямо на него, не отводя взгляда. — Наслышана о вас, командир.

— От кого? — нахмурился он.

— Молва ходит. — Она улыбнулась загадочно и села на свободный стул.

Тимур постарался сосредоточиться на брифинге. Рассказывал про маршрут, погоду, особенности посадки в Сочи, но краем глаза видел, как Настя слушает, чуть склонив голову, и на губах играет лёгкая улыбка. Будто знает что-то, чего не знают другие.

После брифинга пошли на посадку. Тимур шёл впереди, чувствуя спиной её взгляд.

***

В кабине было привычно, спокойно. Тысячи приборов, рычагов, экранов — его стихия. Здесь он знал всё, здесь был хозяином.

— Взлёт через сорок минут, — сказал Лёша, проверяя системы. — Командир, ты какой-то задумчивый сегодня. Всё нормально?

— Всё отлично, — отрезал Тимур. — Работай.

Лёша пожал плечами и уткнулся в приборы.

Перед взлётом в кабину заглянула Ирина с кофе. Потом ещё раз — Лена с документами. А когда появилась Настя с подносом, Тимур понял, что ждал именно её.

— Кофе, командир, — сказала она, ставя чашку на свободное место. — Чёрный, без сахара. Я запомнила.

Он поднял глаза. Она стояла близко, слишком близко для служебной дистанции. Пахло от неё лёгкими духами — не цветами, как Таня, а чем-то свежим, морским.

— Откуда ты знаешь, как я пью кофе? — спросил он.

— Спрашивала. — Она улыбнулась. — У Лёши.

— А Лёша откуда знает?

— А Лёша сказал, что вы всегда чёрный без сахара пьёте. Наблюдательный.

Она поставила чашку и вышла, оставив после себя лёгкий шлейф духов.

Тимур смотрел на кофе и чувствовал, как внутри закипает что-то запретное, опасное. Он отхлебнул — идеально. Именно так, как он любит.

— Хорошая девчонка, — прокомментировал Лёша. — Новая, но хваткая. Пассажиры от неё тащатся.

— Ты по делу смотри, — буркнул Тимур. — Не отвлекайся.

Взлетели ровно, без замечаний. Самолёт послушно набирал высоту, пробивая облака. Тимур смотрел, как за стеклом серость сменяется яркой синевой, как внизу остаётся ватное покрывало облаков.

Высота. Здесь всё просто: приборы, цифры, команды. Никаких эмоций, никаких проблем.

— Красиво, — раздалось сзади.

Тимур обернулся. В дверях кабины стояла Настя, смотрела в иллюминатор.

— Вам можно здесь находиться? — спросил он строго.

— Я спросила разрешения у Ирины. Она сказала, можно зайти на минуту, если не мешать. — Настя сделала шаг вперёд, встала за креслами. — Я всегда мечтала увидеть, как выглядит работа пилотов. Это как магия.

— Не магия. Техника и расчёт.

— Всё равно красиво. — Она смотрела на облака, и в её глазах отражалось солнце. — Вы, наверное, очень любите это небо.

— Привык.

— Не верю. — Она перевела взгляд на него. — Такое нельзя любить. Можно только болеть этим. Я права?

Тимур молчал. Она попала в точку.

— Ладно, пойду, — сказала Настя. — Работать надо. Приятного полёта, командир.

И вышла.

Лёша хмыкнул:

— Смелая.

Глава 4. Настя

Она появилась в его жизни, как южный ветер — неожиданно, тёплая, с запахом моря и свободы.

Тимур тогда ещё не знал, что такие ветра сметают всё на своём пути.

Второй рейс с ней случился через три дня.

Тимур заступил на смену рано утром, ещё затемно. В аэропорту было привычно пустынно — только наземные службы да редкие пассажиры, которые ночевали в терминале, чтобы не опоздать на ранние рейсы.

Он прошёл медосмотр, получил документацию, поднялся в комнату экипажа. Лёша уже был там — листал ленту новостей в телефоне, пил кофе из автомата.

— Командир, привет. — Лёша поднял глаза. — Слышал, у нас сегодня полная смена? Все в сборе.

— Кто именно? — спросил Тимур, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Ира, Лена и... — Лёша хитро прищурился. — Настя. Та самая, с которой мы в Сочи тусили.

Тимур ничего не ответил, разложил карты, углубился в изучение маршрута. Но краем глаза следил за дверью.

Она вошла через пять минут.

В форме, с лёгкой улыбкой, волосы уложены в идеальный порядок — ни одной выбившейся пряди. Только глаза — дерзкие, живые — выдавали, что под этой идеальной оболочкой бьётся что-то непокорное.

— Всем привет, — сказала она, обводя взглядом комнату. Задержалась на Тимуре чуть дольше, чем на остальных. — Командир, доброе утро. Выглядите отдохнувшим.

— Я и есть отдохнувший, — буркнул он, не поднимая глаз.

— Врёте, — тихо сказала она, проходя к своему месту. — У вас глаза уставшие. Опять не спали?

Тимур поднял голову, встретил её взгляд. Она смотрела спокойно, без вызова, но с какой-то пугающей проницательностью.

— Работаем, — отрезал он и вернулся к картам.

Настя пожала плечами и села рядом с Ириной, что-то зашептала, засмеялась. Лёгкая, свободная, ничем не связанная.

Тимур поймал себя на том, что снова смотрит на неё. Отвёл взгляд, сжал зубы.

Так нельзя. Он командир, у него семья, у него обязательства. А она — просто бортпроводница, одна из многих. Ничего особенного.

Он почти убедил себя в этом.

Почти.

***

Взлёт прошёл штатно.

Тимур вёл машину, как всегда — собранно, чётко, без эмоций. Лёша рядом что-то комментировал, докладывал показатели, шутил про погоду в пункте назначения. Тимур кивал, отвечал, но мысли были не здесь.

Он ждал.

Сам не понимал, чего именно. Может, звонка из салона. Может, её голоса по внутренней связи. Может, просто знака, что она рядом.

Когда в кабину заглянула Ирина с кофе, он почувствовал укол разочарования.

— Командир, кофе, — сказала Ирина, ставя чашку. — Настя просила передать, что у неё всё под контролем. Пассажиры довольны, турбулентности не ожидается.

— Хорошо, — кивнул Тимур.

Ирина вышла. Лёша хмыкнул:

— А Настя-то заботится. Прямо как личный ассистент.

— Работа у неё такая — заботиться о пассажирах, — жёстко ответил Тимур. — И об экипаже в том числе.

— Ага, конечно, — Лёша ухмыльнулся и уткнулся в приборы.

Тимур сделал глоток кофе. Идеальный. Чёрный, без сахара, именно такой, как он любит.

Она запомнила.

Это ничего не значило, конечно. Профессионализм, внимательность, хорошая память. Ничего личного.

Он повторил это про себя три раза.

***

В середине полёта объявили зону турбулентности.

Среднюю, ничего опасного, но пассажиров попросили пристегнуться, бортпроводницам — занять места. Тимур вёл машину, корректируя курс, когда дверь кабины приоткрылась.

— Командир, — голос Насти. — Я проверяла, всё ли пристёгнуты, и тут такое дело...

Она вошла, придерживаясь за стену из-за лёгкой болтанки.

— Что случилось? — насторожился Тимур.

— Да ничего страшного. — Она улыбнулась. — Просто хотела посмотреть, как вы работаете в турбулентности. Говорят, пилоты в такие моменты самые красивые.

Лёша фыркнул, прикрываясь рукой. Тимур сжал зубы.

— Настя, здесь не место для экскурсий. Иди в салон.

— Обижаете, командир. — Она сделала шаг ближе, заглянула в приборы. — Я тихо, как мышка. Просто постою в уголке.

— Настя.

— Всё-всё, ухожу. — Она подняла руки в примирительном жесте, но глаза смеялись. — Командир, вы когда-нибудь отдыхаете? Ну хоть чуть-чуть?

— Я работаю.

— Вот именно. — Она посмотрела на него серьёзно. — Вы только работаете. А живёте когда?

И вышла, оставив дверь приоткрытой.

Тимур сидел, сжимая штурвал, и чувствовал, как внутри закипает что-то — то ли злость, то ли... Он не хотел признаваться себе в этом.

Лёша молчал, делая вид, что очень занят приборами. Но Тимур видел его улыбку в отражении стекла.

— Чего лыбишься? — рявкнул он.

— Ничего, командир. Работаю.

— Вот и работай.

Турбулентность кончилась. Самолёт вышел на ровный курс. До посадки оставалось два часа.

Тимур смотрел на облака и думал о том, что она сказала.

«А живёте когда?»

Когда-то он жил. Каждую минуту. С Таней, с детьми, с мечтами. А теперь? Теперь только работа, дом, диван, телевизор. И пустота.

Может, она права? Может, он действительно перестал жить?

Или это просто самооправдание? Способ разрешить себе то, что нельзя?

Он не знал ответа.

***

Посадка, высадка пассажиров, подготовка к обратному рейсу. Всё как всегда. Только теперь Тимур ловил себя на том, что ищет её взглядом в аэропорту, в автобусе, в столовой для экипажа.

Она была там. Сидела с Леной, пила чай, смеялась. Увидела его, помахала рукой:

— Командир, идите к нам! У нас тут булочки с корицей, Лена поделилась.

Тимур хотел отказаться, но ноги сами понесли к их столику. Сел напротив, взял булочку, откусил.

— Вкусно? — спросила Настя, глядя на него в упор.

— Нормально.

— Опять врёте. — Она покачала головой. — Вы, командир, вообще часто врёте. Себе в первую очередь.

— С чего ты взяла?

— Глаза выдают. — Она наклонилась ближе. — У вас глаза честные. А слова — нет. Странно, да?

Лена засмущалась, засобиралась:

— Я пойду, наверное, отдохнуть перед рейсом. Настя, увидимся в автобусе.