Завещание старого попугая

Глава первая

Утро в коттедже на окраине Лондона начиналось с одного и того же неторопливого ритуала — с кормления волнистых попугаев. Эти две трепетные жизни, окрашенные в цвета летнего неба и спелой травы, были единственными существами, скрашивающими уединение мистера Уинстона. За одиннадцать лет, проведённых в стенах этого тихого пристанища, птицы настолько сроднились с безмолвной атмосферой, что малейший шум, подобно раскату грома в ясный день, заставлял их замирать в испуге, прижимаясь друг к другу в углу резной дубовой клетки.

В тот день привычный церемониал был нарушен. Руки, некогда сильные и уверенные, а ныне — иссохшие и покрытые паутиной тёмных прожилок, предательски дрогнули. Фарфоровая мисочка с кормом выскользнула из пальцев и с глухим, звенящим стуком разбилась о пол, рассыпав по потёртым деревянным половицам россыпь золотистых семечек. Каждое движение, будь то поднять упавшую вещь или просто выпрямить спину, давалось Уинстону с невероятной тяжестью, заставляя его тихо кряхтеть и ловить ртом воздух. Что поделаешь — таков удел девяностосемилетнего старика, чья бурная и долгая жизнь осталась где-то далеко позади, превратившись в пыльные воспоминания, которые он теперь перебирал по вечерам у камина.

Пока перепуганные попугаи искали спасения в самом тёмном углу своей клетки, а их хозяин, медленно и мучительно, с трудом переводя дыхание, пытался собрать с пола рассыпанный корм, до него сквозь туман возрастной глухоты донёсся настойчивый, рубящий стук в тяжёлую дубовую дверь.

— Сосед! А ну-ка, открывай! Да поторопись, это твой старый знакомый Генри!

Голос за дверью был грубым и властным, он врезался в тишину дома, как нож. Уинстон на мгновение замер, прислушиваясь к отзвукам в собственных ушах. Показалось? Но нет — стук повторился, на этот раз громче и нетерпеливее, заставляя содрогнуться старые оконные стёкла.

— Я же знаю, что ты дома, от меня не скрыться! — послышалось снова, и голос уже явно звучал злорадно. — Дружище, тебе лучше по-хорошему открыть эту чёртову дверь, иначе я сделаю, как в старые добрые времена!

Последняя фраза была произнесена с такой язвительной ухмылкой, что её можно было буквально прочувствовать сквозь толстое дерево. Генри, мужчина пятьдесят восьми лет от роду, невысокий, но кряжистый, словно старый дуб, был одет в свой вечный, истёртый на локтях сюртук и брюки, видавшие виды. Но главной его неизменной чертой был цилиндр. Без этого головного убора он казался бы голым; ходили слухи, что он и спит в нём, а может, шляпа и впрямь приросла к его голове, ибо никто и никогда не видел Генри без этого мрачного аксессуара. Лицо его было похоже на старую карту забытых сражений, испещрённую шрамами — то ли следы недавней стычки с бандой из Бирмингема, то ли результат неосторожного падения с высоты во время одного из рискованных заданий. Но, как это часто с ним бывало, пострадало лишь лицо.

О судьбе Генри и его бурном прошлом мы поговорим позже, а сейчас вернёмся к нашему главному герою — Уинстону. Как вы уже знаете, у него есть волнистые попугаи, которые достались ему всего за двадцать пять фунтов стерлингов, по знакомству, — но у него не было времени вспомнить, у кого именно, потому что в следующую секунду дверь с оглушительным грохотом поддалась, сорвалась с петли и, описав короткую дугу, рухнула в прихожей, и на пороге, в облаке пыли и осколков дерева, возникла его тёмная, зловещая фигура в бессменном цилиндре.

Тишину комнаты, лишь мгновение назад нарушаемую лишь шелестом птичьих крыльев, окончательно и бесповоротно разрезал скрип разбитого замка. В проёме двери, засыпанный уличной пылью и осколками дерева, стоял Генри. Он с наслаждением выпрямился, окинул взглядом скромную, почти аскетичную обстановку и наконец остановил его на Уинстоне, застывшем с горстью золотистых семечек в дрожащей руке. Попугаи, заслышав грохот, вжались в жердочки, умолкнув раз и навсегда.

— Ну что, старина, — растянул он губы в ухмылке, смахнув щепку с рукава. — Принимаешь гостей? Или твой слух окончательно отсох вместе с учтивостью?

Уинстон медленно, с невероятным усилием, поднял на него взгляд. В его старческих, помутневших глазах не было страха — лишь глубокая, всепоглощающая усталость, копившаяся десятилетиями. Он молча разжал пальцы, позволяя семечкам вновь тонкой струйкой упасть на пол.

— Генри, — тихо, но твёрдо произнёс он. — Мой дом, как ты видишь, отныне открыт для тебя. В чём заключается цель твоего… столь решительного визита?

Генри сделал несколько тяжёлых шагов вперёд, его сапоги гулко отдавались по голым половицам. Он остановился прямо перед стариком, заслонив собой скудный свет от окна.

— Цель? — фыркнул он, и его дыхание пахло дешёвым виски и табаком. — Мистер Уинстон, а ты разве забыл? Друзья должны навещать друг друга. Особенно старые друзья. Особенно те, у кого на душе лежат невыполненные обещания и неоплаченные долги.

Он наклонился ближе, и его цилиндр бросил угрожающую тень на лицо Уинстона.

— Или тебе напомнить о деле с «Летучим голландцем» и о том, чем ты обязан мне по сей день? Твои птички, — он бросил насмешливый взгляд на клетку, — такие беззащитные. Было бы жаль, если бы с ними что-то случилось. Мир такой опасный, даже в этой тихой комнате. Но я не об этом. Я здесь из-за того, что ты утаил. Ты думал, «secretum tuum tecum manebit»? — Генри цинично усмехнулся, видя, как глаза старика расширились от узнавания. — «Твоя тайна останется при тебе»? Увы, но нет. Она вышла из тени, Уинстон. И она говорит через меня.

Глава вторая

Грохот захлопнутой двери медленно растаял в пыльном воздухе гостиной. Наступила тишина, густая и тяжёлая, как болотная топь. Двое стариков и две перепуганные птицы в позолоченной клетке — вот и всё население этого внезапно ставшего тесным мира.

Первым нарушил молчание Генри. Он сдернул цилиндр, провёл рукой по влажным от напряжения волосам и с раздражённым жестом швырнул шляпу на ближайший стул с потертой обивкой.

— Ну вот. Теперь мы можем побеседовать без лишних ушей. Если, конечно, твои восклицательные знаки, — он язвительно кивнул в сторону клетки, где замерли попугаи, — не долетают до соседей.

Уинстон, не поднимая головы, медленно, будто кость за костью, поднимался с колен. Он ухватился за резную спинку кресла, и его пальцы, узловатые от артрита, впились в потёртый бархат. Каждая морщина на его лице казалась вырезанной из старого, пожелтевшего воска.

— Что ты хочешь, Генри? — его голос звучал устало и глухо, словно доносился из глубокого колодца. — Денег? Их у меня нет. Славы? Она давно превратилась в прах.

— Я хочу правды! — Генри зашагал по комнате, его сапоги гулко отдавались по голому полу. Его взгляд, острый и цепкий, скользнул по запылённым корешкам книг, по потертому персидскому ковру, по скромной обстановке, кричащей о бедности. — Я хочу того, что ты у меня украл. Ты думал, я забыл? Все эти годы, пока ты тут играл в благообразного затворника, кормя своих тварей, я помнил. Я помнил каждый миг той ночи. Каждый твой обманный ход.

Он резко повернулся к Уинстону, и его лицо, испещрённое шрамами, исказила гримаса неподдельной ярости.

— «Летучий голландец» был нашим делом! Нашим! А ты… ты вышел сухим из воды, прикарманив всё, а меня оставил с носом и с долгами по самую маковку!

Уинстон медленно покачал головой, и в его потухших глазах плеснулась неподдельная горечь — так мог выглядеть человек, в чью сторону швырнули горсть давно забытой, но всё ещё горькой правды.

— Ты всё переврал, Генри. Как всегда, — прошелестел он. — Твоя память… она всегда была услужливой служанкой. Она стёрла все твои промахи, все безрассудные риски. Ты был одержим этой авантюрой, ты ставил на кон всё, включая мою жизнь! Мне пришлось выбирать между общим крахом и…

— И ты выбрал предать меня! — вскричал Генри, и его голос сорвался на высокой ноте. — Ты сбежал, как подлая крыса, прихватив с собой все документы, все доказательства! И оставил меня одного разбираться с последствиями! С теми, кому мы были должны!

Он в два шага снова очутился перед Уинстоном, и его дыхание стало горячим и тяжёлым, пахнущим виски и злобой.

— Где они, Уинстон? Где бумаги с «Голландца»? Ты же сам тогда хвастался, назвал это своим «завещанием». Своим чёртовым страховым полисом на чёрный день. Где оно?

Внезапно его взгляд, блуждавший по комнате, упал на клетку. На изящную, старинную клетку с замысловатым бронзовым замком.

— Или… — его голос стал тише, но от этого лишь опаснее, — …или твоё «завещание» не на бумаге? — Он прищурился. — Может, ты научил своих болтунов чему-то интересному? Какой-нибудь милой песенке? Набору цифр, например? Код от какого-нибудь швейцарского счёта?

Уинстон замер. Казалось, он даже перестал дышать. Это был тот самый страх, которого ждал Генри — подлинный, животный ужас, мелькнувший в старческих глазах. Но был ли это страх за птиц? Или внезапная паника от того, что противник неожиданно подобрался слишком близко к истине, грозя разрушить годами выстраиваемый план?

— Не трогай их, — прошептал Уинстон, и в его шёпоте вдруг послышалась сталь, столь неожиданная для дряхлого старика, что Генри инстинктивно отступил на полшага. — Это моё последнее предупреждение. Делай со мной что хочешь, но тронь их — и ты не получишь ничего. Никогда.

Генри медленно выпрямился, и на его губах расползлась широкая, довольная улыбка. Наконец-то. Наконец-то он нащупал слабое место. Щель в, казалось бы, непробиваемой броне. Он с театральным жестом водрузил цилиндр обратно на голову.

— Прекрасно. Тогда у нас есть почва для диалога. Начнём с малого. Где ты прятал награбленное? Здесь, в доме? — Он обвёл комнату взглядом сыщика. — Или, может быть… в саду? — Он внимательно следил за малейшей реакцией Уинстона, но тот снова опустил голову, его плечи сгорбились, превратившись в беспомощный, сломленный комок нервов и старой плоти.

— Всё кончено, Генри, — простонал он. — Всё давно прошло. Истлело. Пропало.

— О, нет, дружище, — Генри с наслаждением растянул слова, чувствуя, как вкус победы сладок. — Для меня оно только начинается. И мы не сдвинемся с этого места, пока ты не вспомнишь всё. Всё до последней чёртовой детали.

Он тяжело опустился в кресло напротив Уинстона, развалившись в нём с видом человека, собирающегося править бал. Два старика, разделённые лишь низким чайным столиком и тридцатью годами молчаливой ненависти. И безмолвные пернатые свидетели, в чьих головах, возможно, и впрямь скрывалась разгадка, которую один так отчаянно искал, а другой так яростно охранял.

— Вспоминай, Уинстон, — голос Генри прозвучал почти ласково, но в этой ласковости сквозила смертельная угроза. — Начни с того, куда ты дел капитанский журнал. Тот самый, в зелёном сафьяновом переплёте.

Уинстон, не поднимая глаз, провёл ладонью по лицу. Его пальцы дрожали — мелкая, прерывистая дрожь, которую невозможно подделать.

— Журнал… — прошептал он. — Его сожгли. В ту же ночь. Ты же сам…

— Врёшь! — Генри ударил кулаком по подлокотнику кресла. Пыль встрепенулась и закружилась в луче закатного света. — Его не было в общем костре. Ты его припрятал. Я всегда это знал.

Он наклонился вперёд, и его голос снова стал тихим и пронзительным:

— Это была наша страховка, Уинстон. Наша защита от «джентльменов» из Бирмингема. А ты превратил его в свой личный козырь. Где он?

Внезапно один из попугаев — тот, что с ярко-синим оперением, — резко чихнул. Звук был таким неожиданным в напряжённой тишине, что оба старика вздрогнули. Генри медленно повернул голову в сторону клетки. Его взгляд загорелся новым, хищным интересом.

Глава третья

Тишина, наступившая после ухода Генри, была обманчивой. Она звенела в ушах Уинстона отзвуками только что отыгранного спектакля. Но сейчас было не до разбора полётов. Он подошёл к окну, отодвинул занавеску на сантиметр и проводил взглядом удаляющуюся фигуру в цилиндре, растворившуюся в вечерних сумерках. Генри не оборачивался. Он был слишком уверен в себе.

Уинстон отпустил ткань. Комната снова погрузилась в полумрак, освещённая лишь одинокой керосиновой лампой. Его взгляд упал на клетку. Синий попугай, Цезарь, сидел неподвижно, уставившись на него, будто ожидая приказа.

— Спектакль только начинается, старый друг, — тихо прошептал Уинстон, обращаясь больше к самому себе, чем к птице.

Он медленно опустился в своё кресло, откинул голову на спинку и закрыл глаза. Теперь, когда не нужно было играть роль беспомощного старика, его лицо выглядело иным — измождённым, но собранным, как у полководца после первой разведки боем. Он позволил памяти отмотать плёнку на тридцать лет назад. Туда, где пахло солью, смолой и запахом большой денежной аферы. Туда, где начиналась история «Летучего голландца».

Лондон, 1860-е. Док Ист-Энда.

Воздух был густым и влажным, пропитанным запахом гниющих водорослей, угольного дыма и чужих стран. «Летучий голландец» не был похож на призрачное судно из легенд. Это был крепкий, хоть и немолодой, двухмачтовый бриг, скрипящий такелажем и хранящий на своих потемневших от солёных ветров бортах следы десятка рейсов.

Молодой Уинстон, опираясь на резную трость, смотрел на корабль с причала. Ему не было и сорока, но он уже научился носить маску — маску респектабельного коммерсанта, заинтересованного в покупке партии редкого чая. Его трость была полая, а взгляд, скользивший по палубе, выхватывал не товар, а детали: слишком бдительную стражу у трапа, слишком наглухо задраенные люки трюма, на которых не было и намёка на обычную для доков пыль.

Рядом с ним, нервно покуривая сигару, стоял Генри. Он был моложе, порывистее. Его дорогой, но уже чуть помятый сюртук и новый цилиндр кричали о желании казаться больше, чем он был.

— Ну? — выдохнул Генри, выпуская облако дыма. — Видишь? Я же говорил. Это он. Настоящий «Голландец». Груз на борту должен сделать нас богачами.

— Он сделает нас или богачами, или покойниками, Генри, — невозмутимо ответил Уинстон. — Слишком уж много глаз смотрят с той палубы. И глаза эти не матросские.

— Трусишь? — усмехнулся Генри.

— Я просчитываю риски, — парировал Уинстон. — В отличие от тебя. Ты уверен, что капитан Максфилд будет сговорчив?

— Максфилд? — Генри фыркнул. — Этот старый пьяница уже сговорчив. Он должен нам по игре. И теперь отрабатывает. Весь экипаж — его люди. Наш груз прибудет в полной сохранности.

Их «груз» не был чаем. Речь шла о партии украденных бриллиантов и золотых слитков, которые капитан Максфилд и его команда, бывшие каперы, «изъяли» у одного испанского судна в нейтральных водах. «Летучий голландец» был идеальным курьером — неприметным, быстрым и управляемым отчаянными людьми. Уинстон и Генри должны были обеспечить «безопасную гавань» и сбыт.

Всё шло по плану. Слишком хорошо. Уинстона беспокоила лёгкость, с которой всё складывалось. Он провёл свою собственную проверку и узнал, что за Максфилдом стоит не просто жажда наживы, а могущественная «Бирмингемская гильдия» — сеть контрабандистов и ростовщиков, с которыми шутки были плохи.

Он поделился опасениями с Генри. Тот лишь отмахнулся.

— «Гильдия» получит свою долю, Уинстон! Всё учтено! Мы не пересекаем их интересы, мы им платим! Ты слишком мнителен.

Но Уинстон не был мнителен. Он был осторожен. И он подготовил свой собственный страховой полис — капитанский журнал Максфилда, в котором старый моряк не слишком разборчиво, но весьма детально записывал все свои «подвиги», включая имена, даты и суммы. Этот журнал был ключом ко всей операции. Тот, кто владел им, владел правдой. А правда в их мире часто стоила дороже бриллиантов.

Ночь передачи груза выдалась туманной. Тот самый густой, молочный туман, о котором Генри говорил сегодня. Он окутал доки, превращая знакомые очертания в зыбкие призраки. Уинстон стоял в тени склада, наблюдая, как с «Голландца» по сходням сносят тяжёлые, глухо звенящие ящики. Генри, сияя, руководил погрузкой на подводы.

Именно тогда Уинстон всё понял. Он увидел, как к Генри подошли два незнакомца в добротных, но неброских пальто. Они обменялись с ним не просто формальным кивком. Это был кивок партнёров. И один из них, высокий и сухопарый, на мгновение встретился взглядом с Уинстоном. В его глазах не было ни вопросов, ни угроз. Была холодная констатация. «Мы тебя видим».

В тот миг Уинстон осознал, что Генри не просто платит «Гильдии». Он заключил с ними сделку повыше. Сделку, по которой Уинстон становился разменной монетой. «Козлом отпущения» на случай, если операция провалится.

Решение созрело мгновенно. Пока Генри получал свою долю иллюзорной власти, Уинстон действовал. Он не стал убегать. Он сделал нечто более дерзкое. Пока все были заняты разгрузкой, он поднялся на борт «Летучего голландца». Капитанская каюта была пуста. Зелёный сафьяновый журнал лежал на столе, как будто ждал его.

Он взял его. Но не просто взял. На его месте он оставил идеальную подделку, приготовленную неделями ранее, — такой же переплёт, но с чистыми страницами. Максфилд, человек не слишком внимательный в деталях, мог и не заметить подмены сразу.

Спустившись с корабля, Уинстон растворился в тумане. Он не взял ни унции золота, ни одного камня. Он взял нечто более ценное — информацию. И он оставил позади Генри, который вскоре должен был обнаружить, что его могущественные покровители вовсе не собираются делить с ним власть, а его старый друг, которого он собирался предать, исчез, прихватив с собой главный ключ от их общего прошлого.

Уинстон открыл глаза. Комната была такой же тихой. Лампа потрескивала. Он снова посмотрел на клетку.

Глава четвёртая

Рассвет застал Уинстона в его кресле. Он не сомкнул глаз всю ночь, но усталости на его лице не было — лишь холодная, отточенная ясность, будто он провёл эти часы, репетируя в уме каждый жест, каждую интонацию предстоящего дня. Первые лучи солнца, бледные и жидкие, пробились сквозь пыльное стекло, высветив парящие в воздухе пылинки и пепел, остывший в камине. Он встал, его движения были экономны и точны, без намёка на вчерашнюю старческую немощь — скорее, это была разминка хищника перед охотой.

Он подошёл к клетке. Цезарь встрепенулся и издал короткий, вопросительный звук.
—Тихо, солдат, — беззвучно прошептал Уинстон, просовывая палец между прутьев. Птица тут же прижалась к нему пушистой головкой. — Сегодня твой выходной. Сегодня работает молчание. Но будь начеку.

Затем его взгляд упал на второго попугая, самочку с изумрудным оперением по имени Виктория. Она сидела, нахохлившись, в дальнем углу клетки.
—А ты, моя прелесть, сегодня должна испугаться. Сильнее, чем вчера. Поняла?

Птица, словно понимая, тихо щеботнула в ответ. Уинстон удовлетворённо кивнул. Эти птицы были куда больше, чем питомцы. Они были его инструментами, идеально откалиброванными за годы тренировок. Цезарь — для демонстрации смелости и намёков. Виктория — для демонстрации уязвимости, чтобы Генри чувствовал свою власть.

Он направился на кухню, до половины заполненную ящиками и старой утварью, хранившей запах десятилетий одиночества. В углу, под грубой холщовой драпировкой, стоял небольшой, но тяжёлый сундук. Уинстон откинул ткань. Это был не антиквариат, а практичный, кованый ящик с массивным висячим замком, покрытым тонкой паутиной — искусной декорацией, нанесённой им самим накануне. Он повернул ключ, крышка с глухим, удовлетворяющим стуком откинулась.

Внутри, аккуратно уложенные в бархатные ложементы, лежали несколько предметов, никак не вязавшихся с образом бедного старика: пара изящных, но смертоносных дуэльных пистолетов с перламутровыми рукоятями, компактный телеграфный аппарат системы Уитстона и несколько толстых папок с документами, перевязанных лентой. Но Уинстона интересовало не это. Он отодвинул ложемент, под которым оказалось фальшивое дно. Оттуда он извлёк маленький, плоский флакон из тёмного стекла без каких-либо опознавательных знаков и несколько сигарет, аккуратно завернутых в вощёную бумагу — его «запас прочности» на крайний случай.

Он вернулся в гостиную, его взгляд с удовлетворением отметил осколки разбитой миски, всё ещё валявшиеся на полу. Идеально. Пусть Генри думает, что он до сих пор не оправился от потрясения и слишком слаб, чтобы убрать за собой. Он намеренно не стал их убирать — это была деталь, работающая на его легенду.

Ровно в девять утра на пороге, как и ожидалось, возникла тёмная фигура, заслонившая собой утренний свет. Генри был брит, одет в свежий, хоть и такой же потрёпанный сюртук, а в руках держал бумажный пакет, от которого пахло свежей сдобой и притворным дружелюбием.
—Доброе утро, сосед! — весело провозгласил он, переступая через обломки двери, как через порог собственного дома. Его глаза сразу же принялись жадно сканировать комнату, выискивая малейшие изменения. — Принёс нам завтрак. Не обессудь, что без приглашения. Долгие беседы на пустой желудок — занятие неблагодарное.

Он бросил оценивающий взгляд на Уинстона, ища признаки бессонной ночи, слабости, сломленности. Уинстон сидел в том же кресле, в той же позе покорности, в каком оставил его вчера, и лишь медленно, с трудом, будто через силу, кивнул в ответ. Его руки лежали на коленях, пальцы слегка подрагивали — лёгкий, почти невидимый тремор, который он научился воспроизводить по желанию.

— Не хочешь разделить со мной трапезу? — Генри развернул пакет, достал булку с изюмом и с преувеличенным, почти звериным наслаждением откусил кусок. Сдоба хрустела на его зубах. — Вчера ты был так скуп на слова. Думаю, сегодня нам стоит поговорить конкретнее. О деталях. О том, где именно в этом старом доме мы можем отыскать то, что мне принадлежит.

Уинстон молчал, уставившись в потухший камин, делая вид, что погружён в свои старческие мысли.

— Ну, ладно, — Генри пожал плечами с притворным разочарованием и, с набитым ртом, подошёл к книжному шкафу. — Может, твои книги о чём-нибудь расскажут. У тебя тут, я погляжу, собрание сочинений Диккенса. И Скотт. И Теккерей… — Он потянулся к корешку «Ярмарки тщеславия». — Иронично, не правда ли?

Именно в этот момент, когда его рука почти коснулась книги, Уинстон кашлянул. Сухо, надсадно, срывающимся старческим кашлем. И из складок его жилета на пол выпал тот самый маленький флакон из тёмного стекла. Он покатился по неровным половицам с лёгким, звенящим стуком и замер у ножки кресла, подчёркнуто одинокий и заметный.

Генри замер с протянутой рукой. Его взгляд, скользящий по корешкам, прилип к флакону. Он медленно, очень медленно опустил руку, оставил Теккерея в покое и сделал несколько неспешных, кошачьих шагов вперёд. Он наклонился, его цилиндр скривился от движения, и поднял флакон. Он повертел его в пальцах, изучая матовую, не отражающую свет поверхность.
—Что это, Уинстон? — спросил он, и в его голосе зазвенела опасная, хищная нотка. — Лекарство от старческой немощи? Сердечные капли? Или… может, нечто, помогающее поддерживать бодрость духа? Чтобы играть роль немощного старика не слишком утомительно?

Уинстон сделал вид, что пытается вскочить и вырвать флакон, но тут же, с притворным стоном, схватился за сердце, сдавленно кряхтя и опускаясь обратно в кресло. Его лицо исказила гримаса, в которой было ровно семьдесят процентов паники и тридцать — расчёта.
—Верни… — просипел он, делая вид, что с трудом ловит дыхание. — Это… лекарство. Без него я… не могу…

— Без него ты не сможешь поддерживать свою игру? — Генри закончил за него, и его глаза загорелись азартом охотника, учуявшего раненого зверя. Он чувствовал, что держит в руках не просто флакон, а ключ к разгадке поведения Уинстона. Он открутил пробку и осторожно, как опытный парфюмер, понюхал. Щёлки его ноздрей уловили слабый, горьковатый, почти неуловимый запах, который он хорошо знал по прошлым авантюрам. Это не было сердечным лекарством. Скорее, некий стимулятор, возможно, на основе кокаина или стрихнина — тот самый, который мог на несколько часов придать старику силы и ясность ума, чтобы вести сложные переговоры, оставаясь при этом в образе.

Глава пятая

Тиканье часов на каминной полке превратилось в настоящую пытку. Каждый щелчок маятника, казалось, вбивал гвоздь в крышку гроба, в котором была погребена надежда Уинстона на мирное разрешение. Генри не просто устроился в кресле — он расположился там, как хозяин, развалившись с отвратительной небрежностью, и его взгляд, тяжёлый и прилипчивый, не отрывался от Уинстона.

— Ну что, старина, время-то идёт, — его голос прозвучал сладковато-ядовито, словно мёд, смешанный со стрихнином. — Где моё доказательство? Или тебе нужно принять свою... микстуру, чтобы собраться с мыслями? Может, я тебе помогу? — Он сделал движение, будто хочет встать и подойти.

Уинстон, не поднимая глаз, медленно, с видимым усилием, покачал головой. Он сидел, сгорбившись, в своём кресле, и каждая морщина на его лице, каждый нерв, казалось, кричали о безысходности. Но внутри, за этим тщательно возведённым фасадом, его разум работал с холодной, безжалостной точностью часового механизма. Он тянул время, давая Генри в полной мере упиться нектаром мнимого превосходства, чтобы горечь последующего падения была лишь острее.

— Журнал... — наконец прошептал Уинстон, делая театральную паузу и сглатывая, будто слова застревали у него в горле. — Он не здесь. Не в доме.

Генри резко выпрямился, как пружина. Вся его расслабленная поза мгновенно исчезла, сменившись напряжённой готовностью хищника.
—Где? — его голос прозвучал низко и хрипло, как удар хлыста по сырой коже.

Уинстон помедлил ещё мгновение, глядя на свои дрожащие руки, затем мотнул головой в сторону заоконного пространства, затянутого серой, бесцветной мглой утра.
—В саду... — выдохнул он. — Старый дуб. Тот, что у каменной ограды. У него дупло... с южной стороны. Замазано глиной.

Глаза Генри загорелись лихорадочным, почти безумным блеском. Он вскочил, смахнул со стола крошки сдобы решительным жестом и, не сказав больше ни слова, решительно направился к выходу. На пороге, среди обломков двери, он обернулся. Его лицо было искажено торжествующей злобой.
—Если ты врёшь, Уинстон, если я вернусь с пустыми руками... я вернусь не один. Со мной придут люди, с которыми шутки плохи. И мы поговорим уже не о журнале. Мы будем говорить на языке огня и железа. Понял меня, дружище?

Он не стал ждать ответа, развернулся и зашагал прочь. Уинстон сидел неподвижно, прислушиваясь к звукам снаружи: грузные, нетерпеливые шаги по гравийной дорожке, скрип старой ветки, сломанной с силой, приглушённая ругань, доносящаяся из-за угла дома. Генри искал. Искал с тем азартом отчаяния, на который и рассчитывал Уинстон.

Прошло минут двадцать. Каждая минута была на вес золота для Уинстона. Он мысленно прокручивал план, проверяя каждое звено. Всё было готово. Ловушка захлопывалась.

Шаги зазвучали снова — быстрые, тяжёлые, яростные. Генри ворвался в комнату, как ураган. Его лицо было багровым от ярости и физического напряжения, на лбу выступали капли пота. В его грязной, в царапинах руке он сжимал несколько слипшихся от сырости, испещрённых чёрной и зелёной плесенью листов бумаги. Это были не страницы заветного журнала, а обрывки какой-то старой, никому не нужной бухгалтерской отчётности по поставкам угля, которые Уинстон засунул в дупло ещё прошлой осенью, предвидя подобный сценарий.

— Это что?! — проревел Генри, и его голос сорвался на визгливую ноту. Он швырнул мокрый, грязный комок бумаги прямо в лицо Уинстона. Раскисшие клочья с глухим шлепком ударили его по щеке и упали на пол, бессмысленным пятном выделяясь на тёмном дереве. — Это твоё «завещание»?! Это та самая правда, что спасёт тебя?! Это твоя чёртова страховка?!

Уинстон закрыл лицо руками, его плечи затряслись — он выдавал идеальную, выверенную до мелочей имитацию рыданий полного отчаяния и страха.
—Я... я старался вспомнить... — всхлипнул он, голос его предательски дрожал. — Годы... память... всё путается... Ты же сам видел, в каком я состоянии...

— Я вижу, что ты пытаешься меня одурачить! — зарычал Генри, сбивая с трости прилипший сучок. Он подошёл вплотную, его тень снова накрыла Уинстона, а дыхание, пахнущее перегаром и злобой, окутало его. — Но игра окончена. Прямо сейчас. Сию секунду. Я устал от этих шарад!

Он резко развернулся и тремя длинными шагами оказался у клетки. Его рука, с зажатыми в белых костяшках пальцами, потянулась к маленькой, изящной дверце.

— Нет! — крик Уинстона прозвучал на этот раз подлинно, пронзительно, вырвавшись из самой глубины души. В нём была неподдельная, животная тревога. Он вскочил, отбросив в сторону маску немощи, его движения стали резкими и точными. — Не трогай их! Отойди от клетки!

— Ага! — Генри обернулся, и на его перекошенном злобой лице расплылась широкая, торжествующая улыбка. Он добился своего. Он наконец-то нащупал настоящее, живое, незащищённое слабое место. — Вот он, настоящий Уинстон! Не тронь птичек! Прекрасно. — Он медленно, с наслаждением садиста, растягивающего момент, повернул маленький бронзовый крючок, запиравший дверцу. — Тогда скажи мне. Сейчас. Где. Настоящий. Журнал.

Уинстон стоял, тяжело дыша, его грудь вздымалась. Его глаза метались между фигурой Генри и клеткой, где Виктория вжалась в самый тёмный угол, забившись в комок изумрудных перьев, а Цезарь, напротив, выпрямился на жёрдочке во весь свой небольшой рост, его маленькое тельце было напряжено до предела, а чёрный глаз-бусинка был пристально устремлён на Генри.

— Он... в доме, — сдавленно, сквозь стиснутые зубы, выдавил Уинстон.

— Где в доме?! — Генри приоткрыл дверцу на сантиметр. Из клетки донёсся тонкий, испуганный, почти человеческий писк.

— За камином! — быстро, почти выкрикнул Уинстон, указывая дрожащим, но теперь уже твёрдым пальцем на очаг. — Верхний кирпич, третий слева... он ложный. Нажимается.

Генри с силой, от которой дрогнула вся медная конструкция, захлопнул дверцу и бросился к камину. Он с остервенением, сдирая кожу с пальцев, стал ощупывать закопчённые, шершавые кирпичи, его руки, испачканные в саже и садовой земле, лихорадочно искали зазор, выступ, хоть малейшую неровность.