Зазеркалье

Пролог

Она умирала уже сто лет.

Это была не та смерть, о которой пишут в книгах, — быстрая, милосердная, с закрытыми глазами и сложенными на груди руками. Это была смерть медленная, тягучая, бесконечная. Она высасывала её по капле, по крохе, по воспоминанию, оставляя только пустоту и боль.

Устинья падала.

Она падала уже очень давно. Возможно, годы. Возможно, века. Времени здесь не было. Только тьма — густая, вязкая, живая. Она обтекала её, проникала под кожу, забиралась в лёгкие, вытесняя воздух. Устинья пыталась дышать, но вместо воздуха в грудь вливалась пустота.

Она пыталась вспомнить, как здесь оказалась.

Свет. Золотой, слепящий, ненавистный свет. Ладонь Макара. И его голос — спокойный, почти ласковый: «Спи спокойно». А потом — падение. В никуда. В ничто.

Она думала, что это смерть. Настоящая, окончательная, без права на возвращение. Но смерть не бывает такой долгой. И такой осознанной.

Здесь она чувствовала всё. Каждую секунду своего падения. Каждую частицу тьмы, проникающую в неё. Каждый миг своего медленного, мучительного растворения. Она чувствовала, как исчезают воспоминания — сначала мелкие, неважные: запах пирогов в детстве, смех подруг, первая украденная ягода на чужом огороде. Потом — важные: лицо матери, голос отца, шёпот первого любимого. А потом — больные, те, что держали её в этом мире: лицо Макара, его руки, его голос, обещающий вечность. И день, когда он ушёл.

Она пыталась держаться за эти воспоминания, цеплялась за них, как утопающий за соломинку, но тьма вырывала их, один за другим, и они рассыпались в прах, оставляя после себя только боль.

И тогда она закричала.

Крик длился вечность. В этой пустоте не было эха, не было отклика, не было ничего, что могло бы его заглушить. Он просто висел в темноте, как застывшая музыка, как предсмертный вздох, как проклятие.

И на этот крик пришёл ответ.

«Ты слишком громкая», — сказала пустота.

Устинья замерла. Ей показалось, что она сошла с ума. Что разум, последнее, что у неё оставалось, наконец покинул её, и теперь она слышит голоса там, где их не может быть.

«Я слышу тебя уже давно. Может, сто лет. Может, больше. Здесь время течёт иначе, но я научился его считать. По крикам. Твой — самый звонкий».

— Кто здесь? — прошептала Устинья, и голос её прозвучал чужим, чужим, будто она забыла, как им пользоваться.

«Здесь никто. Здесь только я. И теперь ты».

— Где я?

«В месте, где нет ничего. Ни света, ни тьмы, ни жизни, ни смерти. Только ожидание. Я жду здесь уже очень долго. Считаю крики, считаю падения, считаю тех, кто падает мимо. Ты — первая, кто упал прямо ко мне. Это судьба. Или случайность. Здесь это одно и то же».

Устинья попыталась открыть глаза. Веки не слушались — они давно стали частью тьмы. Она попыталась пошевелиться — тело не отвечало. Она была только сознанием, запертым в пустоте, и этим сознанием она чувствовала чужое присутствие.

Оно было огромным. Бесконечным. Оно не имело формы, но занимало всё пространство вокруг. Оно было пустотой, которая говорила.

— Что ты? — спросила она.

«Я то, что остаётся, когда всё заканчивается. Я то, что ждёт в конце. Я — память о том, чего не было. Я — сон, который никогда не снился. Я — Морок».

Слово ударило по ней, как молния. Морок. Она знала это имя. Она сама привела его в больницу. Она кормила его страхом, растила, делала сильным. А потом пришли они — Макарова внучка, колдун по принуждению и этот рыжий кот, — и всё разрушили. Морок исчез. Или она думала, что исчез.

— Ты тот самый? — спросила она. — Из больницы?

«Я был тем самым. Теперь я другой. Ты падала долго, Устинья. И пока ты падала, я рос. Я питался твоей болью, твоим страхом, твоей ненавистью. Они такие вкусные. Такие… настоящие. Спасибо тебе».

Устинья попыталась отшатнуться, но некуда было. Пустота сжималась вокруг неё, обволакивала, проникала внутрь.

— Что ты делаешь? — в её голосе впервые прозвучал страх. Настоящий, животный, забытый.

«Я возвращаю долг. Ты дала мне силу, я дам тебе жизнь. Ты привела меня в этот мир, я выведу тебя из этой пустоты. Мы станем одним. Ты будешь моими глазами, моими руками, моим голосом в том мире. А я сделаю тебя… вечной».

— Нет, — прошептала Устинья. — Я не хочу. Я хочу умереть.

«Ты опоздала. Ты умерла, когда Макар поднял руку. А теперь… теперь ты будешь жить. Вечно. Вместе со мной».

Пустота взорвалась.

Она открыла глаза.

Над ней было небо. Чёрное, беззвёздное, безлунное. Но она видела. Видела каждую крупицу тьмы, каждую пылинку, каждое движение воздуха. Она чувствовала. Чувствовала холод земли под спиной, сырость мха, запах гнилой листвы. Она дышала. Жила.

Она села. Руки были её, но какие-то чужие — бледные, почти прозрачные, с длинными пальцами, которые светились в темноте. Она поднесла их к лицу и замерла. Сквозь кожу просвечивали кости.

— Что ты сделал со мной? — прошептала она.

«Я дал тебе новое тело. Из тьмы, из снов, из того, что осталось от тебя. Теперь ты не человек. Ты не ведьма. Ты — моё отражение. Мои глаза. Мои руки».

Устинья поднялась. Тело слушалось легко, слишком легко. Она сделала шаг, другой, третий. Под ногами хлюпало болото. Знакомое болото. То самое, где она договаривалась с кикиморой. Где её предали.

Она огляделась. Вокруг была ночь, тихая, безветренная. Где-то вдалеке ухнула сова, ей ответила другая. Жизнь шла своим чередом, не замечая её возвращения.

— Где они? — спросила она. В голосе не было ненависти. Только любопытство. И голод.

«Там, где ты их оставила. В деревне. В доме у Баяны. Спят. Видят сны. Я чувствую их. Они пахнут страхом. Твой Максим боится, что не справится. Твоя Варя боится, что её дар слишком слаб. Твой кот боится, что никогда не станет человеком. Такие вкусные сны. Такие… питательные».

— Не тронь их, — сказала Устинья, и сама удивилась своим словам. — Они мои.

В пустоте внутри неё зашевелилось что-то огромное. Морок смеялся.