Злата

Забытый портрет

Кристина смотрела на водную гладь Саранки. В её овальных очках отражалась синяя поверхность реки.

Наконец, она повернулась ко мне:
— Злата, дорогая, ты никогда не рассказывала мне, своей лучшей подруге, о своём отце. Чем он занимается?

На нас со стороны реки дул влажный ветер. Он приятно овевал кожу и приносил с собой аромат духов моей собеседницы - запах, навевающий мысли о лавандовых полях.

— Не люблю о нём говорить. — Мои губы сжались в тонкую линию. — Он поднимал руку на мою маму. Пил. Маме надоело это терпеть. Так мама и подала на развод.

Кристина погладила пуговичку на своём золотистом кардигане, словно это движение могло сгладить неловкость.
— Вот как. Ну, хорошо, что она ушла. - Кристина нервно поправляла слегка волнистые волосы, постриженные в стиле каре. - Сейчас ведь всё нормально, да? Ты же давно не виделась с отцом?

Я перевела взгляд на голубые джинсы‑скинни подруги, облегающие её стройные ноги. В этом ракурсе всё казалось таким… обычным. Таким далёким от моей реальности.

— Нормально? Не знаю. Но спокойнее, — выдохнула я, слова царапали горло. — Раньше отец приходил пьяный. Мама скандалила.
Однажды он не выдержал и толкнул маму со всей силы об стену.

Пауза повисла между нами, тяжёлая, как мокрый песок.

— После этого мама подала на развод. Отец теперь совершенно отсутствует в нашей жизни.

Перед глазами всплыло: ноги отца на красном угловом диване. Запах перегара, въедающийся в стены. Равнодушные глаза, следящие за стрельбой и погоней на экране телевизора.
Баночки пива, разбросанные на полу.

— Мама скандалила, пытаясь спасти брак. Года два или три, — продолжила я, не отрывая взгляда от ремешков туфель Мери Джейн на ногах подруги. У неё всё аккуратно…
Вспомнила, как мои туфли натирали мозоли. Папа пропивал даже деньги на новую обувь.
— Потом мама собрала вещи и сказала: «Мы уезжаем».

Кристина молчала. Её рука замерла на пуговице, пальцы слегка дрогнули.

— Ты… часто вспоминаешь то время? — спросила она наконец, голос звучал приглушённо, будто она боялась разбудить что‑то спящее.

Я пожала плечами:
— Иногда. Но я стараюсь не думать о нём. Мама говорит: "оставь это в прошлом".

Река текла, смывая следы прошлого. Но я знала: где‑то на дне, под рябью, всё ещё лежат те баночки, тот диван, тот крик у стены. И пока я не готова их достать.

—Знаешь, я недавно изучала свою натальную карту, — тихо сказала я, глядя на рябь реки. — Судя по ней, мой отец — моя главная опора. Моя удача. Что он поддерживает меня…

Кристина тут же наклонилась ко мне, голос стал мягким:
— Ох, Злата… Как же так? Мне так жаль, что это не совпадает с реальностью.

Я сжала край свитера.
— Мой отец никогда мне ни в чём не помогал. Он даже не замечал, что я существую.

— Мама запрещает мне даже упоминать об отце, — продолжила я, не отрывая взгляда от воды. — Так его ненавидит. Говорит, что он «вычеркнут из нашей жизни».

Кристина мельком глянула на экран телефона, затем снова на меня — но взгляд скользнул мимо, не задержался.
— Ну, у всех бывают сложные родители, — сказала она, чуть повысив тон. — И давай не будем зацикливаться. Время лечит, правда?

Я замолчала.

Вдруг Кристина резко опустила руку в сумку. Зашуршали бумаги, звякнул ключ, послышался нервный вздох.

— Где… где они? — пробормотала она, копаясь в содержимом с лихорадочной поспешностью.

— Что случилось? — спросила я, но она уже не смотрела на меня.

Её пальцы дрожали, когда она вытаскивала то кошелёк, то блокнот, то пачку жвачки. Лицо побледнело, на виске проступила капля пота.

— Всё нормально, — выдавила она, не поднимая глаз. — Мне… нужно идти. Срочно.

— Но ты даже не дослушала…

— Прости! — Она уже пятилась назад, сумка болталась в руке. — Я позвоню, ладно? Потом. Всё потом.

И она почти побежала прочь, оставив меня сидеть на скамейке на набережной реки — с недосказанными словами на губах и ощущением, будто я снова осталась одна.

Я разгладила лист бумаги на коленях, мысленно представляя портрет, который завтра подарит маме. В голове невольно зазвучал её голос — ровный, без лишних интонаций: «Порядок прежде всего».

Мама не блистает, но по‑домашнему красива: мягкие черты, простой хвост из волос, удобная одежда. В её мире всё на местах — полы сияют, обед подаётся минута в минуту.

Только кошка — её слабое место. Ей позволено всё: прыгать на столы, раскапывать цветы, спать где вздумается. Мама смотрит с тёплой усмешкой: «Ну ладно, только сильно не хулигань». В эти мгновения строгое лицо смягчается, и в нём проступает что‑то детское.

3.
Я разгладила лист бумаги на коленях, мысленно представляя портрет, который завтра подарит маме. В голове невольно зазвучал её голос — ровный, без лишних интонаций: «Порядок прежде всего».

Мама не блистает, но по‑домашнему красива: мягкие черты, простой хвост из волос, удобная одежда. В её мире всё на местах — полы сияют, обед подаётся минута в минуту.

Только кошка — её слабое место. Ей позволено всё: прыгать на столы, раскапывать цветы, спать где вздумается. Мама смотрит с тёплой усмешкой: «Ну ладно, только сильно не хулигань». В эти мгновения строгое лицо смягчается, и в нём проступает что‑то детское.

А вот с людьми она другая. Мама вечно оглядывается: «А что скажут соседи? А как это будет выглядеть?» Словно живёт не своей жизнью, а той, которую одобрили бы посторонние.

Мысли переключились на отчима Сергея. Он появился в их жизни давно — ещё до того, как мама вышла за отца Златы. Говорили, что Сергей был по уши в неё влюблён. Но мама выбрала другого — отца, который казался ей мужественным и решительным. А Сергей… он ВСЕГДАсо средней был не такой. Не решительный.

Сейчас он во всём поддакивает маме. «Да, Марина, ты права», «Как скажешь, Марина». Ни разу не возразил, ни разу не встал на свою позицию. Боится потерять её — это видно. Работает на заводе, приходит домой, молча ужинает, смотрит телевизор. Ко мне холоден — не злой, нет, просто равнодушный. Словно я для него — часть интерьера, к которой привык, но не замечает.

С колбасой или с сыром?

«Даже в самой тёмной ночи есть тот, кто зажжёт для тебя свечу».
Неизвестный автор

Злата вернулась домой без подарка. Она чувствовала себя подавленной — день не задался с утра.

Тихо пробормотала: «С днём
рождения, мам» — и направилась в свою комнату.

За окном капал дождь, будто
предаваясь грусти вместе со Златой.

Упав на кровать, она наконец дала
волю чувствам. Сердце сжималось,
глаза щипало от слёз. Но плакать не было сил — только глухая тоска и усталость.

Не заметив как, Злата уснула.

***

Я проснулась от голосов за входной
дверью. Часы показывали 7:02 — раньше обычного. Сердце ёкнуло:
мама редко с кем‑то разговаривала
утром.

Прислушалась. Женский голос — резкий, взволнованный — доносился с лестничной площадки:

— …А ваша Злата её так толкнула, что
Лиза аж головой об пол! Теперь
в больнице лежит.

Мама ответила не сразу. Когда
заговорила, я узнала эту интонацию: перед бурей.

— Вы точно видели, как это
произошло?

— Конечно! Катя всё рассказала. Вся школа знает!

Я вскочила с кровати, хотела
распахнуть дверь, крикнуть: «Это неправда!» — но ноги будто приросли к полу.

Она поверила. Сразу. Даже не
спросила меня.

Теперь будет «разбираться» — то есть читать мне нотации, пока я не признаюсь в том, чего не делала.

Мама вошла в мою комнату без стука.

— Вставай, — сказала тихо. — У нас проблема.

Я села на кровати, обхватив колени.

— Ты уже всё решила, да?

Она не ответила. Подошла к окну, отодвинула штору — серый рассвет, капли на стекле.

— Мама Кати только что была здесь. Сказала, что ты толкнула Лизу. Это правда?

Её голос звучал… ровно. Ни гнева, ни тревоги — только холодная проверка фактов.

— Нет, — я сжала край одеяла. — Я даже не была рядом, когда Лиза упала.

— Тогда почему все говорят…

— Потому что Катя хочет, чтобы так говорили! — вырвалось у меня. — Набросилась на меня как на козла отпущения.

— Я не могу позволить, чтобы о нашей семье говорили плохо. Ты понимаешь?

— А я? — я почти прошептала. — Ты думаешь, мне приятно, что все ополчились против меня?

За окном чирикнула птица — будто ничего и не случилось. А у меня внутри всё кричало.

Она подняла глаза — впервые за разговор.

— Ну и как ты это объяснишь? Если ты ничего не делала, почему Катя так уверенно врёт?

— Ты веришь ей больше, чем собственной дочери, — сказала я тихо.

Она замерла. Пару секунд стояла неподвижно, потом выдохнула и села напротив меня. Я сцепила пальцы.

— Злата, давай подумаем, как выйти из этой ситуации, — в её голосе по‑прежнему не было тепла, но появилась деловитость. — Во‑первых, ты можешь написать Кате сообщение. Чётко и без эмоций: где ты была в тот момент, кто может это подтвердить. Попроси её тоже изложить свою версию.

— Она даже не взглянет на мое сообщение, — буркнула я, глядя в сторону.

— Тогда просто запиши свою версию: время, место,
свидетели. На всякий случай

Я сглотнула, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Хорошо, — наконец выдавила я. — Я напишу Кате.

— И держи меня в курсе, — добавила она, поднимаясь. — Чтобы я знала, как действовать
дальше.

Я кивнула, не поднимая глаз. Она вышла, аккуратно притворив дверь.

Я сидела, глядя на ручку. В ушах ещё
звучало: «Держи меня в курсе».

Достала телефон. Новое сообщение
от Кати:

«Ты ещё пожалеешь, что тронула Лизу. Все узнают, какая ты на самом деле».

Экран отразил мои мокрые щёки — не заметила, как заплакала.

«Вряд ли есть смысл что‑то
объяснять Кате, — подумала я. — Она не послушает».

Мама, наверное, уже на кухне. Протирает столешницы, выравнивает ложки в ящике, проверяет, всё ли на своих местах. Для неё главное — порядок. Чтобы ничего не выбивалось из привычной картины.

А я? Я просто часть этой картины. Элемент, который нужно скорректировать, если он нарушает гармонию.

Пальцы дрожали, когда я открывала диалог с Катей. Мама хочет тишины. Я хочу правды. Но в этом доме только один голос имеет вес — и это не мой.

Взглянула на часы: 7:45. Опоздаю,
если не выйду сейчас.

Глубоко вздохнула, пытаясь унять
дрожь в руках, и потянулась к шкафу. Нащупала серую ветровку — ту самую, что всегда брала в хмурые дни. Она обволокла меня, как кокон, отрезая от мира.

Схватила сумку. На дне что‑то глухо шевельнулось — пакет. Плотный, непромокаемый. Я
положила его туда ещё вчера:
надеялась, что Лиза принесёт
портрет мамы, выполненный
акварелью.

Сейчас он казался абсурдным. Зачем я его взяла? Лиза в больнице.
Портрет не готов.
А пакет лежал, словно груз моих
неоправданных ожиданий.

«Выброси его», — шепнула себе. Но что‑то внутри не
позволяло это сделать.
Потому что выбросить пакет — значит признать: Лиза действительно больна. Что всё серьёзно.
Что портрет больше не важен.

Ветровка холодила плечи. Дождь
приглушенно бился по капюшону,
будто отсчитывал минуты до чего‑то неизбежного. Я шагнула на улицу,
и холодный ветер тут же пробрался
под воротник.

Я же не виновата… Я же не виновата… — повторяла про себя, шагая по лужам.
Но внутри, под сердцем, лежал
камень — тяжёлый, холодный, словно прирос
к рёбрам.

Кто положил его туда?

В памяти вспыхнул момент: Кристина у реки, её рука в сумке, взгляд в
сторону. А потом — Лиза, бледная, сжимает виски.

Она знала. Знала, что Лиза без
таблеток — в опасности».

Злата стиснула пальцы. В голове засело одно: «Это
Кристина. Только она могла».

Вспомнила её взгляд у реки — пустой, будто уже не здесь. Руки в
сумке, пальцы сжимают что‑то
плоское… Блистер? Конечно, блистер!
«Даже если это был не блистер Лизы? Ну и что? Значит, она и раньше так
делала — прятала таблетки. Просто в этот раз
не отдала. Или специально не отдала». Она вынула таблетки, спрятала, а
потом…