Злато Светозара

Пролог. Ягода-малина

Во времена двоеверия[1], бают, это было…

Автор

Медведя бояться, так ягод не видать.

Пословица

- А-а! – испуганно вскрикнула дéвица и, разглядев среди зарослей малинника знакомое лицо отпрыска отцовского посадника[2], отчитала непрошеного гостя: - Тихон! Что ж пугать-то так! Пошто следишь за мной? Отца наказ?!

Тихон упрямо завертел головой. Каждый раз видит её, как впервой! Глаз не отвесть[3]. Очи – смарагды[4], космы – злато, уста – ягода спелая!

- Чай, в то, что ненароком тут оказался, не поверю!.. – продолжая собирать лесную ягоду, быстро потеряла интерес к добру молодцу княжья дочь.

- А я юлить и не стану! Моя воля! Знал, что найду тебя тут. Разговор вести буду! Надоело в прятки играть…

-Ха-ха-ха! Ишь! Речи-то какие запел! Ты ли это, Тихон?! Или леший предо мной личиной Тишки торгует?

- Не к лицу тебе, Лагода, кичливость на себя напускать! Не дурака валять пришёл!.. ЛЮБА ТЫ МНЕ! – выпалил молодец. - А и Я у тебя на примете, не проведёшь… Самое время к батьке Светозару поклониться – испросить благословения нашему счастью…

- Тихон, ты каких ягод накушался-то дорóгой сюда? Не красавки [5]ли?

- Забавляешься?!!! Когда дружина Огнеслава у ворот Доброграда[6]!.. – не на шутку свирепел Тихон.

Лагода присмирела, имя громкое возымело действо. Принесла ж нелёгкая Тихона в лес. И тут покоя не сыскать! Огнеслав, Огнеслав! Тьфу! Вражье отродье! Эх, кабы отец битву не проиграл крайнюю! Всё бы по-иному сложилось! ИМ бы волю свою наказывать [7]довелось чужанинам! А теперь откупаться отцу приходиться за земли свои хлебородные…

- А плакать не пристало мне! Ещё поглядим, кому горевать на роду написано! А тебя… позволь благодарствовать за смекалку твою… - Лагода глаза опустила, - только пустое всё это… Я ещё покажу, чего стою!

- Смекалка?! Пустое?! Я говорю: «Люба ты мне!» Ты что не слышишь?! Под венец предлагаю идти! Светозар Всеволодович души в тебе не чает, отдаст и за меня, коли люб тебе! А Огнеславу пару СЫЩЕТ – дочерей у него, что в сундуках злата!

- Да разве сказывала я, что люб ты мне, Тихон?! Ты мне друг, соплеменник, брат!

- Брат?! Да разве брату позволяют так себя целовать, Лагодка? - Тихон словно напомнить решил, подкрался к девушке, обнял за талию и притянул к себе.

- Не смей! Второй раз пощады не жди!

Лагода всполошилась наконец, выронила корзину с малиной. Руками отталкивать грудь наглеца стала. В памяти всплыли лобызания нежеланные на ярморочных гуляниях о прошлом годе. Простила она тогда Тихона за то, что сам на бровях был да споил их с Веселиной. Поцелуй посему и сорвал. Обещала отцу не сказывать, коли впредь не будет так бесчинствовать с нею. Жалко стало его, знала – голову ему не снести, горемыки, за такую вольность.

Да только Тихона не узнать нонче! А и вправду леший верховодит в час лихой! Объятья медвежьи, уста жадные… Где силушки брать-то для отпора годного[8]? Тут токмо хитростью одолеть можно.

Лагодка притворилась, будто сомлела от неги, что обуяла её негаданно. А сама засим губу-то яко прикуснёт распутнику да меж ног коленцем лягнёт яго[9]! Как батька научал.

- Лагода! У-у-у! Что творишь?! – скрючившись, зашипел негодник.

- А ты руки-то не распускай! Я ведь кликнуть люд могу! Ау-у-у! – в доказательство пропела дéвица.

- Не дури, Лада! Христом Богом молю! Не дури! Не час! ИДЁМ к Светозару!

- Тихон! Не пойму я тебя! Неужто всерьёз веришь, что батька отдаст меня за тебя?!

- ОТДАСТ! Скажем, брюхата ты – гнев снесу за двоих!!!

- Ты и впрямь дурман-зелье принял! Не пойду я за тебя, Тихон! Ни за кого не пойду! Ни за тебя, ни за Огнеслава! Сама себе хозяйкой быть желаю! – голосила княжна, оскорблённая дерзкой замашкой отцовского слуги.

- Коли ТАК меня ценишь!.. – разъярился молодчик, обиду крепкую затая.

Как же он со своим отцом ошибся! Даже в такую годину княжна воротится от него! Да ведь мил он ей, сама говорила. Гордячка!

- Огнеславу всё одно не достанешься! Просить меня будешь, НА КОЛЕНЯХ, о милости пред батькой родным! – прошипел униженный тихоня.

А чтоб дело со словом спорилось, засим[10] завалил Лагоду наземь ошалелый Тихон. Опутал, аки паучище окаянный. Только раз вскрикнуть успела княжна:

- Пусти, БЕС! А-а-а! Пусти!

ЧТО отрезвить может взбесившегося Тихона? Как остановить греховодника? Отец говорил: «В бою за правое дело всякое орудие пытать пристало!»

Долго Лагода оборонялась. Ноготочками, зубками… Даже вывертеться смогла, бежать стала, да нечестивец за ногу успел ухватить, под себя подмять.

Тихон своё отпускать не хотел да только изранить боялся огонь-девку. Пусть думают, сама подпустила.

Как бы ни силилась Лагода, а бой проигрывала. Последнее орудие испробовать решила. Не к чести, да не в её духе! Но выбора не осталось… Слёзы, беззвучные, девичьи… Отчуждённость подкупающая… А там глядишь, к клинку Тихона путь прощупать удастся!

Глава 1. Дружина Огнеслава

Милости просим мимо ворот щей хлебать.

Пословица

- Лагодка, не гневи батька – ступай, смени сарафан! – умоляла Добрава сестрицу. – Не ровён час гости на пороге будут, а ты перепачкана вся ягодой-малиной! Что за прихоть сегодня сбирать спелую! Всё одно есть не можно тебе её…

- Эх, Добрава! Будто не знаешь, почём норов выказываю! Ты что бездушная?! Страху вовсе нет в груди? А коли тебя князь Огнеслав выберет на смотринах?! Неужто слово супротив не скажешь?!

Все слыхали о лютом нраве гостя знатного, как и мощи, богатстве оного. Молва бродила по земле, что Огнеслав уморил свою младую жену на первом же годе супружества.

- Дак всё одно в девках не усидеть нам! – оправдывалась Добрава. - Вот и Власта обещана на Иванов день Радомиру. Три седмицы осталось до свадебки.

- Ты не сравнивай, соль да сахар! Власта сама выбрала мужа себе, пусть нелюбого, одначе[1] сговорчивого! Будет у неё под каблуком!

Вдруг в светёлку девичью Веселина забежала - третья дочь Светозара; щеки румяны, глаза смеются, язык за зубами не держится:

- Ой, сестрицы, прибыли!!! Важные! Удалые! Пригожие! Все как на подбор!..

- Ещё одна! Сорому нет! Чего глаза заполыхали? – досадовала Лагода. – Уже и платье сменила, прелестница! Червлёное[2]! - окинула Лада взглядом укоризненным Веселину. - Бусы слепят!

Веселинка одна имела схожий с ней цвет косм. Токмо у Веселины – коса луч дневного светила нагадывала, у Лагоды – закатного. Лик Весёлы[3] Дажьбог[4] веснушками усыпал, Лагоду – обидел, в космы всю краску пустил.

Добрава - четвёртая, яко меньшие отроковицы [5]– Отрада и Млада, в мать, покойную, была – белоброва, синеока, нраву кроткого.

Заглянула в светёлку и Власта - старшая. Одна чернявка у отца. Одна глазами тёмными сверкает. Одна особняком плывёт по дому отчему.

- Девки! Батька зовёт. Наказ - убранством затмить гостя жданого!

Окинула востроглазая сестёр – гожи[6]! Токмо любимица отца – Ладка[7], портит картину. Выдрать бы космы ей все, жгучие!

- Ладка! Наказ и тебя касался! Живо в красный[8] сарафан обрядилась! Велено, проследить за тобой. Добрава, ступай за Отрадой, Младой! ВСЕХ кличет тятя!

Добраве два раза говорить не надобно. Поднялась, вздохнув, - и след простыл.

- А ТЕБЕ медведь на ухо в лесу наступил?! – съязвила Властелина[9], обращаясь к Лагоде.

- Тебе-то что? А коли ТАК, слёзы что ль лить будешь об сестре ненавистной?!

Власта замахнулась было, да в воздухе руку задержала:

- Ты смотри, Ладка! Язык твой беду накликает, тебе же на голову!

Вмешалась Веселина, она всегда усмиряла старших сестёр. Ей всегда было невдомёк - и чего Власта с Лагодой враждуют всё?!

- Лагодка, смотри, я смарагдовый, твой любимый достала! Всех краше будешь!

В руках Весёла сарафан тёмно-зелёный держала. Лента в тон на предплечье свисала - про волосы не забыла.

- Иди, Властушка, я мигом её принаряжу! Отца не подведу!

Власта фыркнула токмо.

- Гляди мне!

И выплыла величаво из светёлки.

Веселинка тем временем глазами умоляла Лагоду усмириться.

- Не отстанешь ведь! Так?! – сдавалась Лагода.

-У-у! – несогласно завертела головой сестра-озорница. - Батька ждёт… - улыбалась заразительно Веселинка.

Лагода, на диво, живо платье сменила. Волосы чрез гребень пропустила, Веселине позволила сплести их затейливо в косу. Ленту-очелье водрузила, обереги над висками нацепила и, даже в зеркало не глядясь, мотнулась к столешнице с миской расписной, что ягодой-малиной манила, и кинула в рот три ягоды целиком.

Веселина и горлянку не успела открыть.

- А.. а… - словно рыба в безводье, зевала Веселинка, наконец разродилась: - Ты что творишь, Лада?! Тебе ж нельзя!!!

- Цыц!

***

Хорош рубленный[10] Доброград! Хорош! Дружину Огнеслава празднично приветил. Люд славный, задорный. Хулить[11] не пригоже, ей-богу, мирян светозаровых!

Светозар вражду обронил, аль за пазухой умело грел – невооруженным глазом не разглядишь. Чаркой медовухи гостя с порога потчевал. Помещения для отдыха наготове держал, об чём торжественно сказано было во всеуслышание. Баньки пари́лись, приглашая ароматными благовониями посетителей взбодриться с дороги.

Что время тянуть-то – вечóр не за горами! Душа веселья просит: забав, гуляний, честного пира! Смотрины – дело громкое, удалое!

Гости не стали ожиданием мучать, в кипяточке сварились, платья сменили и в чертог[12] главный гуськом пожаловали. Гридни - по лавкам, бояре не спешат умоститься, глазами ищут ЦВЕТ Светозаров.

Глава 2. Милость князя-гостя

Милость твоя велика, а не стоит и лычка.

Пословица

- Батька! Серчай, не серчай! А не пойду за Спáсовского! Я подле тебя остаться хочу! – уже поутру бросилась к ногам Светозаровым Лагода. И слёзы лить. А ведь не видел от неё отец слёзы сроду! Гнев, досаду – в час лихой, восторг, отраду – в пору ладную.

- Да ты, Лагодка, не кипятись! Не хнычь!... Я и сам не сразу радость в том разглядел! Жить с тобой, верстами разлученным – где ж тут счастье?! Да Милорадовичи – сила могучая, неуязвимая, день ото дня крепнущая! За любым из них будешь, как за каменной стеной! В парче ходить будешь, самоцветами усыпана… - волновался Светозарушка. – Спáсовскими ЗАПРАВЛЯТЬ будешь, коли правильно себя поведёшь! Да не токмо это меня подкупило – слово держат Милорадовичи, к врагу милостивы, первыми распри не чинят… Ты пойми - мой отцов век короткий! А тебя в руки надёжны отдам!

- Нет! Не нужен мне никто! Нет мочи покидать землю родимую, люд преданный, во мне всечасно нуждающийся! Разве ты забыл, скольких я от хворости и смерти благовременно сберегла, отец? - вертит головой Лагодка и продолжает горький плач.

- Будет тебе! Ты сама хворь-то ещё не одолела, а уже по терему бегаешь, люд пугаешь ликом недужим. А коли кто из гостей увидит? ВЧЕРА краснуха не отпугнула Гордея Милорадовича, ТАК СЕГОДНЯ дело своё сделает! Ты рыданьями токмо лихо учиняешь.

- Ну и пусть!

- Да что ж ты так на гостя взъелась-то?! Неужто не приглянулся нисколько?!

- Нисколечко! – больно поспешно выкрикнула Лагодка, нос платком вышивным утирая.

- Чуднó! А меня уважил Гордей Милорадович!.. Толковый, дельный, лицом пригож… ВЕРНО толкует князь Спасовский, приглядеться вам с Веселиной нужно к ним, братьям-Милорадовичам. Не понравиться тебе младший – за старшего пойдёшь. Выбор за тобой! Веселина, чай, негордая, супротив старшой сестры не пойдёт.

- Как так?

- А вот так! Тебе выбирать суженого. Огнеславу женою быть, али Гордею. К свадьбе Власты дашь ответ. Я князю-гостю слово дал уже.

Призадумалась Лагодка. Что ж Власта смолчала про то вечерком поздним, коли знала?

- Так эта хитрость КНЯЗЯ?

- Почему хитрость, Лагодка? Милость! С душою князь Гордей! С душою! Поедешь с Веселиной в Спасово третьего дня. Огнеслав вас встретит, приветит. Владенья свои покажет, себя представит. Допрежь[1] Гордей сопровождать будет. Ближе его узнаешь дорогою. Да смотри, чтоб Веселина мудрей тебя не оказалась! Мне Гордей по нраву! Но и Огнеслава умалять негоже! Братья всё же! Ну, будь умницей!

И хамыль[2] с глаз Лагодки оторопелой.

Светозар Всеволодович спешил к гостям, времени мало оставалось, хотелось многое уладить, о приданом похлопотать, князю любезному угодья показать, да самому от дел хозяйских отдохнуть в кругу славном, удалом.

Лагода, вроде как, смолкла. Отлегло от сердца. Не всё ещё потеряно! Из Гордея, стало быть, верёвки вить впору! Что ж, тут она мастерица! «Поглядим, Гордей, как ты справишься с оной[3] задачей – доставить меня в Спасово! Пожалеешь ещё, князь, о выборе своём!»

***

- Лагода! Сколько деньков можно в опочивальне сидеть! – дивилась Веселина. – Ты, вроде как, снова ладная, - утешала сестра. - Не зазорно и гостям показаться! Ты все зрелища пропустила, Лагодка! Как пиры, верховая езда кругом Доброграда наскучили – белым днём[4] в ратном деле состязались спасовцы да наши! Верхом удаль казали, тяжести страшные поднимали, в кулачном бою силою мерились. Скордяй, их – важный гридень этакий, батьке лицо украсил…

- А Милорадавичу никто из наших гулю не ставил? Может, Тихон?..

- Злыдня, ты, Лагода! Не ставил. С Лю́бшей[5] ничью разделил князь. Вот смотри! – и Весёла протянула в ладони браслет алый – глазу отрада. – Мне Гордей достал на столбе с призами. Во, где отличился князюшка!

- Ишь косолапый, по деревьям лазить мастак! – сделала вид, что удивилась Лада, а сама ведь видела удаль молодецкую гостя из окна сваго.

- А это… тебе велел передать князь Милорадович… оттуда же… - и Весёла, вытянув из-под косы гребень дивной красы, самоцветами малыми сдобренный, протянула его Лагоде.

Зарделась Лагода. Вот ведь бабий угодник! Пока искоса дивилась она подарку князя, сестра огорошила ещё пуще:

- А Тихона тваго след простыл ещё до приезда гостей – третий день ищут, блудного. Валигор места себе не находит, кулаком машет, грозится блуднику чуб выдрать. Завтра с зорькой ехать нам в земли спасовские, отец его в провожатые жалует, а его всё не сыскать!

С Лагоды цвет румяный сошёл. Вот ведь оказия! Нешто [6]дружинники Милорадовича учинили вред непоправимый Тихону? Заслужил он гнева батькова да её, спору нет, но не смертушки же!

Не врала она Тихону в лесу, что за брата его считала. Не врала! С малых лет Тихон от беды её берег, тенью ходил, в час лихой один умел весёлость ей вернуть. Капризам её тайным потакал. Власте-злюке чинить отповедь помогал. Оружием владеть научал. От него она знала, что мужей велих доброградовых волнует, когда батька про то смалкивал.

А тут, чай, бес в него вселился! Как услышал про смотрины, сторониться стал, угрюмым взором одарял. Не хотелось Лагоде верить, что Тихон сохнет по ней. Ан зря! Ведь поцелуй Тихона, сорванный на ярмарке, ещё о ту пору краше слов поведал – забрала Лагода покой души его. Чуяла Лагодка, не к добру всё это!

Глава 3. Затейница

- У наших зятей много затей.

- У нашей Пелагеи свои затеи.

Пословицы

Гордей одёжу на ходу сменил в просторной гриднице, что по праву гостя занимал в тереме Светозара. Оделся неприметно, по-холопски. Людей с ним не было его, на берегу оставил. Скордяю лишь шепнул, где искать его придётся, коли к вечерней трапезе не прибудет. Для всех: «Почивать князь Милорадович надумал». Сон-час подходил и для оных[1].

Скордяю он многое поверял, вот уж тридцать с лишком годков вместо отца почитал старика. Огнеслав старше Гордея был на десяток зим. Брату любовь отцовская и почёт знакомы были, Гордеюшке – не достались, рано Милорад Богу душу отдал.

Времени даром не теряя, Гордей радивого да малоречивого холопа-светозаровца призвал и велел вывести его малолюдными улочками из Доброграда, туда, где Любша у реки ему напел: «Цвет малины манит». Догадался Милорадович, с кем свидеться придётся, потому таинственность на себя и напустил. Толки лишние к чему?

Пока шёл Гордей к лесной сторонке, дивился про себя смелости и дерзости Лагоды. Что за девка! Только за три дня в Доброграде наслышался о ней столько, что голова кругом шла! Такую в жёны брать – ночей не спать! Ай да затейница, ай да строптивица! Что ж сказать ему желает дочь Светозарова? К чему готовиться?

Как до просеки нужной добрались – Гордей мужечку речит[2]:

- Спасибо, браток, уважил! Дальше сам пройдусь, лесом надышусь, – и вдруг пытать: - Ты в Спасово путь ДЕРЖИШЬ с зарницей?

- Доведётся, Гордей Милорадович! Отец наш, Светозар, и мне о дочерях своих хлопоты вверяет!

- Славно! Ты мне доброе дело сладил, а и я в долгу не останусь. Нужда в Спасово настигнет – обращайся! Звать-то Дарьян?

Мужик согласно кивнул головой. Понятное дело, зачем о Спасово речь завёл гость-князь. Молчанье – злато!

- Ну, ступай с Богом!

Дарьян низко поклонился князю и скорёхонько поковылял назад, к вратам градским.

А Гордей полной грудью вдохнул свежесть чернолесья[3] и, что медвежонок-озорник – к малиннику.

Тем часом Лагода близ малинника на полянке пень облюбовала, лукошко с собой не брала, ягод не сбирала – не к чему выдавать себя, где сон-час провела. Сидеть, ожидаючи, не привыкла, посему глаз её девичий узрел цвет дикой мяты, душицы. Букет споро сорван, на понёве покоится, а Лагода венок из него мудреный плетёт.

- Что ж ягоду не сбираешь, Спесивица? Насытилась? – услышала Лада голос уже знакомый.

Пропустила приход неприятеля княжна - вздрогнула, но чести не теряя, ме-е-едленно травы и недоплетённый венок на пень водрузила, сама во весь рост вытянулась, словно берёзка стройная.

Да как он смеет над ней тешиться?! Прознал о её проделках с ягодой вражина!

- Что с Тихоном твои злыдни сделали, нелюдь?! – и огненным взглядом, что молния, прожгла Гордея.

- Ахти! Спесь какая! Не к лицу тебе, сладкая, брови сводить! Ты б сказала три дня тому на оном месте, что не в свой тын[4] коня воротил. Проскакал бы мимо с дружиною! Мальца б удальца не трогал! Забавам дочки княжей не мешал! – не скрыл обиду Гордей.

- Да… да… - не могла проронить нужных слов Лагода, – что городишь, чужанин?! Как смеешь меня с девкой сравнивать?!

- Дак княжна по лесам в одиночку не бродит, слов бранных таких не бросает!

- Не одна я! – спохватилась Лагода. - Любша в сто шагах отсюда!

- Сдаётся мне, ещё один сын Валигора – посадника. Знакомство и с ним свести успел. Чести тебе княжна прибавляет! Спору нет! Куда ж мамки-няньки смотрят?! Светозар Всеволодович?!

Лагода пунцовой сделалась. Вона как дело обернул враль-гридень!

- Сам признал, ан выбором своим одной из невест не доволен! Час - мне замену сыскать! Ещё не поздно! А я с лжецом и душегубом ехать в чужие земли не желаю!

- Не придётся с оным[5] ехать! Лжецом зря зовёшь, сама обманулась – за гридня приняла. Да и душегубом не слыл до сего дня – Тихона твоего не трогали мои хлопцы. Отцу спровадили. Как и обещал, о срамном деле его смолчал. За людей моих покоен – язык за зубами держать приучены. А назад слова брать не свык! Выбор сделан! Дело за вами осталось, Светозаровны!

Как сказал последнее слово князюшка, с куста малины ягоду оборвал червлёную да в рот кинул, нарочно причмокивая от удовольствия.

Прикусила губу Лагода. Хитёр Милорадович! Ай да хитрец!

Да и её родители умом не обделили! Вон как про неё думает! За беспутницу держит! Ей токмо на руку!

- Не боишься, что тебя в мужья выберу?! сгорать от стыда заставлю пред людом за моё распутство?!

- Тебе выбирать, мне – наказывать! Коли правду молвишь – верности не жди, САМА после свадебного празднества жизнь иную познаешь, покаянную, образцовую! – пригрозил словом Милорадович, разочарованья не скрывая. Хладным гласом своим кровь Лагодки застудил, не иначе. Остолбенела Лада.

- На цепь посадишь?! – опомнилась вдруг княжна. – Наслышаны о нраве Спасовских князей, что греха таить! Посему желаньем не горю женою одного из злыдней быть!

- Молва не по лесу ходит – по людям! – заступился за Милорадовичей Гордей. Да напомнил строптивице, что волю не изменит: - А чему быть, того не миновать!

Глава 4. Внучка Даждьбожья

Глава 4. Внучка Даждьбожья[1]

Своя земля и в горсти мила.

Пословица

Веселёна удивилась, что Лагода первой к ней в опочивальню заглянула пред вечерней трапезой. Ох уж и хорошенькая Лагода! Сарафан парчовый на ней, жгучей синевой пышет. Неужто, смирилась сестрица, рвется гостям показаться во всей красе?

- Идём, Весёла! Хочу проститься с жизнью привычною, последний раз взглянуть на чертог родимый, заветы отца внять. Ночь коротка будет – последняя в отцовском тереме! Сна не видать…

- Лагодка! Да и в Спасово стены есть! Говорят, ещё какие! И там люд! И там жизнь кипит! А тебе в граде том заправлять ею! Коли желанье в себе пробудишь, - и смолкла на миг-другой. – Батька сказал мне нонче – уступить жениха, что приглянется тебе, - с грустью призналась Веселина, надежды тайной не теряя, что Лагода любым нежным чувствам предпочтёт почёт да славу. Посему и запела: - Огнеслав могуч, старший из братьев, власть в Спасово в его руках хоронится. Крас-и-и-ив, бают… В РАТНОМ ДЕЛЕ нет ему равных. Дома не усидеть яму[2] – земли необхватные стеречь надобно…

- Напрямки говори! Огнеслава расписывать не тужься, про его ратную жизнь не ври… мол, глаза мои ЕГО, НЕЛЮБА, и видеть не будут непрестанно. Мне и того часу с лихвой хватит, что доля отведёт с мужем небажанным[3]. Мне Спасовский что тот не мил, что тот постыл!

- Постыл?! Об ком ты, Лагодка?! Чай, знаком тебе кто из Милорадовичей? – взревновала к Гордею Веселинка.

- Знать не знаю никого из них, и знать не желаю! – завертела головой Лада, упрямо из памяти образ Гордея-князя отгоняя. – Идём! Сёстры у дверей твоих ютятся уж.

А и правду Добрава с младшенькими за ними пришла. Власта ноги бить не возжелала, у чертога парадного ждала остальных сестёр.

Меж тем холопьё столы дубовые накрывает яствами запашными. Тут и рыба-осетрина с пылу с жару, и свинина молодая, и утятина, и зайчатина, пироги да грибочки, ан[4] соленья из бочки.

Баян да здешний певун-гусляр меж собой тягаются[5]. Горлянки, струны рвут, души слухачей тревожат.

Мужи́, юнцы хорохорятся, за столы не садятся – красавиц дворцовых ожидают.

Выплыли лебёдушки вереницей: и дочери княжьи, и сродницы[6], и мамки-няньки.

- Ай да девицы! Ай да пригожие! Что ж к столу не спешите? Пляски не торопите? Чай, стесненью места нет! Время молодое – время золотое! – подбодрил Светозар бабье войско своё.

- Невесты затмить красою радели! – вступила в беседу Власта, нарочито привлекая к себе, дивной, внимание.

- Удалось им сие[7]! – ответил Гордей, взглядом всё же прожигая Лагоду.

Приметил Светозар, яко Лагодка приглянулась князю-гостю, и довольный бает:

- Гордей Милорадович, вот и Лагода – свет очей моих да головная боль! – выждал, покуда девки скромным хохотом обменяются, властным жестом протест уязвлённой Лагоды усмирил и пояснять: - Сколь лепоты, столько ж своенравия! Да своеволию Лагодки оправданье есть: умна девка не погодкам, грамотке обучена, с усердием внемлет наукам прилежница, за что не возьмётся – мастери-и-ица! Ко всему ж, врачевать одна способна из дочерей! Лес, как свои пять пальцев знает. С закрытыми глазами травы на ощупь да по душку распознает. За то порой Лагоду кличут «Чародейкою доброградовой»! Про дарование Веселины ведомо тебе ужо…

А и правда, Весёла голосом чýдным намедни пленяла гостей. Плясать начнёт девка - глаз не отвести! Ложками загремит, бубенцами зазвенит – сам в пляс ударишься! Разгонит Веселина Светозаровна любую тоску!

- Отдаю, князь Гордей, сокровища свои в край ваш далёкий, удалой! Сам беднее стану в половину, оттого душа рвётся на части! Жар небесного светила заберёшь ты с собой… - растрогался отец.

- Благодарствую, Светозар Всеволодович! – не поленился низко поклониться Милорадович. – Слово даю – сберечь твоё злато, да приумножить! – подмигнул он вдруг Лагоде. – За Спасово не ручаюсь, но за Ненаглядово - моё творенье-град, с уверенностью скажу – врата его для тебя открыты завсегда!

- Так не пора ли чарки за то поднять?! – вмешался Скордяй, хлопая Валигора по плечу. Радостный гул прошёлся по чертогу.

– За Злато Светозара! – закричали доброградовцы.

- За Милорадовичей удалых! – вторили спасовцы.

Тут Баян песнь залихватскую загорланил, струны потянул, ложкари ритм подхватили, бубенцы зазвенели. Пир прощальный загомонил на славу…

За трапезой дивился Всеволодович, дивились сёстры, спокойствию Лагоды, смиренности её, учтивости к соратникам Гордея Милорадовича.

Светозар растолковал сию покорность во благость – прислушалась Лагодка к словам отцовым – приглядеться решила к Гордею, оттого украдкой взгляд бросает на гостя-князя, оттого речи покуда с ним не заводит.

Хмель гуляет меж столов дубовых. Будоражит окаянный кровь молодецкую. Не усидишь на месте – песнь задорная дело своё сделает, в хороводные пляски скорёхонько выведет! Дочери князя круги без устали рисуют, платочками вышивными машут цветисто. Одна Лагода, ссылаясь на не сошедший полностью недуг, стола не покинула.

Да не токмо девки пляшут, молодцы удаль со свистом кажут, аки петухи красные! Тут и дружинники Светозара, тут и ратники Гордея, тут и он САМ-красень!