Златовласка

1

В горах было тихо.

​​​​​Я сидела на крыльце чужого дома, прислонившись спиной к бревну, и смотрела, как солнце медленно катится к закату. Оно цеплялось за острые вершины, окрашивая снег в розовый, золотой, алый, будто кто-то невидимый разливал по хребтам расплавленный металл. Красиво. До рези в глазах.

И спокойно.

На удивление, в груди тоже было почти спокойно.

Почти.

-Тётя Зара! - звонкий голос ворвался в тишину, разбивая её вдребезги, и через мгновение мне на колени рухнуло маленькое тёплое тельце, - Смотри, что я нашла!

Юри. Настоящее чудо, вырванное у безжалостной судьбы. Три года от роду, вихор на макушке торчит, как у птенца, глаза в пол-лица - папины, тёмные, глубокие, а характер весь в мою сестрёнку Энни - такой же яркий, неудержимый, живой.

Она сунула мне под нос камешек - обычный серый голыш, каких тысячи под ногами. Но в её маленькой ладошке, согретой детским теплом, он казался настоящим сокровищем.

-Красивый, - выдала я серьёзно, разглядывая его так, будто от моего вердикта зависела судьба мира, - Самый красивый камень во всех горах.

-Знаю! - Юри довольно кивнула, а после засопела и тут же заёрзала, устраиваясь поудобнее у меня на руках, - А мама с папой когда придут?

-Скоро, - ответила я мягко, хотя сама не знала - скоро ли? - Они поехали на скалу Влюблённых. Помнишь, я тебе рассказывала?

-Помню, - Юри нахмурилась, смешно копируя кого-то из взрослых, кажется, Амала - главаря местных гор, - Там, где обещают друг друга любить всегда-всегда!

-Да, малыш. Там, где обещают.

Она затихла, прижимаясь ко мне всем своим крошечным тельцем, делясь теплом. Я обняла её крепче и снова уставилась на горы.

Странно. Раньше я думала, что никогда не смогу сидеть вот так - спокойно, с ребёнком на руках, дышать этим разреженным воздухом и не ждать удара. Но здесь, в этом доме, с этими людьми.. Получалось.

Фиа вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук. Улыбнулась нам обеим той особенной улыбкой, которая появляется только у людей, прошедших через ад и нашедших себя по ту сторону пламени. Она всегда была добра ко мне, моя маленькая фиалка. Для меня она драгоценный человек, почти как родная сестрёнка. Нас связали вместе ужасы прошлого, сплавили в одно целое, как два куска металла в горне. Но теперь, глядя на неё, я чувствовала не боль, а благодарность.

-Ужин готов. Амал скоро вернётся с дозора, - Фиа перевела взгляд на горизонт, - Будем ждать наших влюблённых или начнём без них?

-Подождём, - ответила я, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбке.

-Подождём! - эхом отозвалась Юри, взбалтывая воздух кулачком.

Фиа одобрительно покачала головой, всё ещё улыбаясь, и скрылась в доме.

Я смотрела на закат и думала об Энни. Она там, на скале, смотрит на те же горы, держит за руку своего мужчину. Счастлива. После всего, что мы пережили, после всего, что из нас вытравили, выжгли калёным железом - она сумела найти счастье.

Кто бы мог подумать.

Я рада за неё, очень рада.

-Тётя Зара, - позвала Юри и в её голосе появилась та особенная детская серьёзность, от которой у взрослых всегда сжимается сердце.

-Да, милая?

-А ты тоже хочешь, чтобы тебя кто-то любил всегда-всегда?

Я замерла.

Воздух вдруг стал густым, как смола. Вопрос повис между нами, маленький и невинный, но для меня он весил больше, чем все горы вокруг.

-Я.. - голос сорвался. Я сглотнула, - Я не знаю, малыш.

-Почему?

-Потому что.. - я запнулась, подбирая слова для трёхлетнего ребёнка, пытаясь объяснить то, что сама не понимала до конца, - Потому что не все заслуживают любви.

Юри посмотрела на меня своими огромными тёмными глазами, в которых ещё не было ни боли, ни страха, ни предательства - только чистая, прозрачная вера в то, что мир добр.

-Ты хорошая, - сказала она слишком уверенно для своего юного возраста, - Ты заслуживаешь.

И чмокнула меня в щёку - мокрым, тёплым, бесценным поцелуем.

Я прижала её крепче и уставилась в небо, чтобы она не видела моих глаз. Какая же я глупая. Ребёнок сказал всего несколько слов, а у меня сердце разрывается на части.

С гор потянуло вечерним холодом. Начало зимы всё-таки. Пора заходить.

Я поднялась, прижимая к себе тёплую ношу, и уже сделала шаг к двери, когда услышала этот звук.

Топот копыт.

Быстрый. Отчаянный. Не тот спокойный, размеренный шаг, с каким возвращаются с дозора. Этот стук врезался в вечернюю тишину, как нож в живое тело.

Я обернулась.

Всадник влетел во двор, едва не сбив плетень. Лошадь храпела, вся в мыле, бока ходили ходуном, раздуваясь от напряжения. Всадник - один из воинов Амала, кажется, Белл, спрыгнул, не дожидаясь, пока животное остановится полностью.

-Где Амал?! - крикнул он и в голосе его было что-то такое, от чего у меня похолодела спина.

2

Прошло два дня.

​​​​​Два дня, которые, кажется, растянулись в вечность - липкую, тягучую, наполненную тишиной, что давила на уши сильнее любого крика. Два дня, в течение которых я не находила себе места, мечась по дому, как затравленный зверь по клетке.

Фиа пыталась кормить меня - я отворачивалась. Поила - я не чувствовала вкуса. Она гладила меня по руке, что-то шептала успокаивающе, но её голос доносился будто сквозь толщу воды - далёкий, искажённый, ненастоящий.

Юри тянула ко мне ручонки, звала играть и это было самым страшным. Потому что я смотрела в её глаза - папины, тёмные, глубокие.. И видела там Энни. Ту же форму бровей, тот же разлёт ресниц, ту же ямочку на подбородке, когда она улыбалась. И сердце разрывалось на части, потому что этот ребёнок ещё не знал, что папы и мамы больше нет.

Что папу убили.

Что маму забрали.

Что мама, возможно, уже никогда не вернётся.

Я отворачивалась от Юри. Не потому что не любила - потому что любила слишком сильно. И эта любовь жгла огнём, напоминая о том, что я потеряла и о том, что обязана вернуть.

Мужа сестры похоронили на рассвете следующего дня.

Быстро, как того требовали обычаи варваров - тело не должно гнить среди живых, душа должна уйти к предкам чистой. Я не пошла на погребение. Не могла смотреть, как земля принимает того, кто ещё недавно смеялся, обнимал жену, подкидывал к небу свою крошечную дочь.

Вместо этого я стояла у окна и смотрела, как мужчины уходят к кладбищу в горах. Амал - впереди, суровый, с каменным лицом. За ним - другие. И среди них я не видела ни одной женщины.

Конечно. Женщинам не место даже в смерти.

Амал с утра до ночи пропадал на советах. В дом то и дело входили люди из других поселений, приезжали гонцы на взмыленных лошадях, уезжали разведчики. Деревня гудела, как растревоженный улей - глухо, тревожно, напряжённо. Готовились к походу.

Но меня никто не звал.

Никто не слышал моих просьб. Никто не желал слушать.

-Зара, это не женское дело, - говорила Фиа мягко, но твёрдо, когда я в сотый раз пыталась прорваться к Амалу, - Ты только помешаешь там.

-Я не помешаю. Я помогу.

-Чем? - она смотрела на меня с болью в глазах, - Ты не воин. Ты не умеешь обращаться с мечом. Ты замёрзнешь в первый же день и кому-то придётся тебя спасать вместо того, чтобы искать Энни.

Я молчала, потому что не знала, что ответить. Она была права. По всем пунктам права.

Но внутри меня горел огонь. И этот огонь не желал считаться с доводами разума.

Я знала, почему меня не берут. Почему никто даже не рассматривает всерьёз моё желание идти.

Я - женщина.

Бывшая рабыня.

Сломанная кукла, которую мужчины привыкли не замечать, использовать, выбрасывать за ненадобностью. Для них я была вещью, пережитком прошлого, обузой. Тем, кого нужно защищать, но не тем, кто способен защищать сам.

Они не видели того, что горело во мне. Не видели стали, которую выковали годы ада. Не видели зверя, что проснулся и требовал крови.
Но я видела. И этого было достаточно.

На третий день я не выдержала.

Вечер опустился на горы быстро - зимой темнеет рано, будто кто-то накрывает мир тяжёлым чёрным покрывалом. Когда последние отблески заката погасли за вершинами, я выскользнула из дома.

Ноги сами несли меня к жилищу Амала. Я знала, что сегодня у него важный разговор, к нему приехал тот самый Юлинн, о котором в деревне говорили шёпотом, с особым придыханием, будто боялись произносить имя вслух.

Говорили, что он суров, как зимний ветер. Что его воины - не люди, а звери, вскормленные снегами и чужой плотью. Что он не прощает слабости, не знает жалости, не останавливается перед кровью.

Мне было всё равно.
Пусть хоть сам демон. Лишь бы помог вернуть Энни.

Я прижалась к стене у двери и замерла. Дерево было холодным, шершавым, пахло смолой и временем. Но я не чувствовала ничего, кроме напряжения, скрутившего внутренности в тугой узел.

Разговор, едва проникающий сквозь толщу двери, был неразборчив. Голоса сливались в глухой гул, из которого невозможно было вычленить слова.

Но я вслушивалась. Как хищник, замерший в засаде. Как тот, для кого каждый обрывок фразы - драгоценность, каждая интонация - ключ к разгадке. Я вытягивала суть из пустоты, чтобы сплести из неё нить плана, дернуть за которую нужно быстро и точно.

Ошибка - как приговор.

И у меня нет на неё права.

В кабинете вожака сейчас решалась судьба.

Моя судьба.

Они обсуждали вопрос, настолько важный для меня, что на кону стояла жизнь, которую я поставила бы не раздумывая. Мои дни ничего не стоят. Я готова бросить их в пасть чудовищу, растерзать себя на части, лишь бы спасти то единственное сокровище, что у меня осталось.
Мою сестрёнку.

Жизнь Энни - вот моя ставка в этой смертельной игре.

И я ни за что не останусь в стороне. Даже если весь мир будет против.

3

Холодно.

​​​​​Это слово въелось в меня глубже, чем иглы рабского клейма. Оно пульсировало в такт сердцу, стучало в висках, застывало на ресницах ледяной коркой.

Я лежала, скрючившись в промёрзшей телеге, заваленной каким-то тряпьём и припасами. Глаза закрыты, зубы стучат так, что, кажется, раскрошатся в пыль. Плотная одежда, которую я нацепила на себя перед побегом, оказалась жалкой защитой против зимней ночи. Ветер пробирал до костей, гулял по коже, выстуживал изнутри.

Но это ничего.

Это просто холод.

Не самое страшное, что я пережила.

Идея спрятаться в телеге пришла в голову накануне рассвета - отчаянная, безумная, единственно возможная. Если они не хотят брать меня добровольно - я пойду тайком. Буду тенью, буду мышью, буду чем угодно, лишь бы оказаться там, где Энни.

Вначале пути, когда телега только тронулась, я провалилась в темноту. Организм сам выключил сознание, спасаясь от холода и напряжения. А потом пришли они.

Воспоминания.

Беспощадные, как палачи. Неумолимые, как сама судьба.

Мать.

Странно, я почти забыла её лицо. Почти, но не до конца. В полудрёме оно всплыло передо мной - чёткое, как проклятие.

Глубокие складки на лбу. Глаза, когда-то, наверное, красивые, а теперь потускневшие, выцветшие, как старая ткань. В них всегда жили усталость и печаль, такие глубокие, что, казалось, утонуть можно. Губы тонкие, потрескавшиеся до крови. Кожа обветренная, серая, будто она не жила, а догнивала заживо. Волосы - медовые, как у меня, как у Энни, спутанные, нечёсаные, лишённые жизни.

Я никогда не видела её улыбки.

Ни разу.

Она или кричала, находясь на грани безумия, раздирая голос в клочья, или плакала, уткнувшись в ладони, трясясь всем телом. А потом родила Энни и исчезла.

Сбежала с каким-то мужчиной, говорили в деревне. И поминай как звали.

Оставила нас отцу.

Мужчине.

Единственному мужчине, которого я по глупости любила. Несмотря ни на что. Ведь родной. Одна кровь. Как иначе?

Любовь опасна.

Когда любишь - ты даёшь человеку нож. Протягиваешь рукоятью вперёд, доверчиво, открыто. А дальше остаётся только наблюдать: он либо защитит тебя этим оружием, либо вонзит между лопаток.

Отец выбрал второе.

Не задумываясь. Не колеблясь. Просто взял деньги, горсть монет за две жизни - и продал нас работорговцам. Ему было всё равно, что станет с дочерьми. В деревне все жили бедно, каждая монета на вес золота. Я понимаю, нищета - это ужасно.

Но разве можно так с теми, кто называет тебя отцом?

Можно.

Мужчинам - можно.

Дальше было хуже.

Это слово "хуже" - я выучила наизусть. Оно стало моим вторым именем, моей тенью, моей сутью.

Поместье старого извращенца Перра.

Я стараюсь не вспоминать те времена. Но память, как гнойная рана: не трогай и она вроде затягивается, но стоит надавить и прорывается наружу всей своей мерзостью.

Побои. Голод. Холодные клетки, где иногда невозможно выпрямиться в полный рост. Унижения - каждый день, каждый час, каждую минуту.

И мужчины.

Мерзкий хозяин и его друзья. Они брали нас, когда хотели. Наслаждались криками, мольбами, слезами, что лились из глаз без остановки.

Я ненавижу их.

Ненавижу так сильно, что это чувство въелось в каждую клетку моего тела, стало частью крови, костей, самого дыхания.

И себя ненавижу. За беспомощность. За то, что не смогла уберечь сестру от этого кошмара. За то, что кусала губы до крови, терпела, смотрела в пол, стоя на четвереньках, пока сзади пыхтел очередной владыка.

Рыдать тихо, чтобы не привлекать внимания, чтобы не получить лишних ударов, чтобы не сделать ещё больнее - это стало обыденностью.

Страшной, отвратительной, привычной.

Но в том аду я встретила Фиа.

Фиалку.

Девушку, ставшую мне сестрой. Сломанную, как и все мы. Раздавленную, как и я. Но она нашла в себе силы подняться. Исцелить душу, отмыть сердце от грязи, зажить счастливой жизнью.

Я горжусь ей.

И завидую.

Потому что я так и осталась пленницей своих страхов, боли, обид. Освободилась телом, но душа до сих пор в клетке.

Когда на поместье напали варвары с гор Кессь, я думала - это конец.

Огромные мужчины в странных одеждах, с пугающими взглядами, многие едва понимали нашу речь. Они обрушились на подземелье, как воплощённый кошмар, как сама смерть.

А потом потребовали плату за свободу.

Тепло рабских тел.

Сначала гнусное соитие и лишь потом освобождение.

Мужчины. Всегда мужчины. Даже когда прикидываются спасителями, берут своё.

4

-Я привёл девушку, господин. Кажется, она обитатель гор Кессь.

​​​​​Голос прозвучал глухо, будто сквозь слой ваты.

Меня толкнули в спину и я влетела внутрь шатра, едва удержавшись на ногах. Ноги не слушались, они давно превратились в две ледышки, чужие, деревянные, не мои.

Перед глазами всё плыло.

Я смутно осознавала, что меня нашли. Что план провалился. Что вместо того, чтобы тайно следовать за отрядом, я стою сейчас перед тем, кого боялась больше всего - перед главарём, перед мужчиной.

Шатёр был тёплым. Эта мысль пронзила сознание острее ножа. Тепло. Настоящее, живое тепло, от которого защипало щёки и зачесались кончики пальцев.

-Она пряталась в телеге всё это время, - тараторил парень за моей спиной, - Искусно пряталась, скажу я. Ни за что бы не нашли, если б не холодрыга, пришлось разгружать повозку до последнего мешка. Тут-то и наткнулись на спящее, едва дышащее тело. Решили сразу к вам, а уж потом, если потребуется, к господину Амалу.

-Верно, - раздался низкий голос, - Правильное решение.

Я подняла глаза.

Он сидел на толстом куске одеяла, опираясь локтем на колено. Светлые волосы падали на лицо, в глазах плясали отсветы печки. Юлинн. Тот самый, о ком говорили шёпотом. Тот, от чьего взгляда мне хотелось провалиться сквозь землю.

Он смотрел на меня с лёгким удивлением, будто я была неожиданной, но не слишком важной находкой. Брови чуть приподняты, на губах тень усмешки.

-Чтоо ж.. - протянул он задумчиво, - У нас ведь должна была остаться запасная палатка малого размера?

Парень замялся. Переступил с ноги на ногу и я заметила, как побледнело его лицо.

-Господин.. Случилась небольшая беда.

Повисло молчание.

-Какая? - вкрадчивый голос с любопытством разрезал тишину.

-Девушка попыталась сбежать. Когда выпрыгивала из телеги, запнулась об мешок.. Он потянулся за её ногой, она побежала в другую сторону и наткнулась на обрыв. Мешок случайно слетел в пропасть. Нам чудом удалось спасти только эту.. Эту взбалмошную.

Снова тишина.

Я зажмурилась, готовясь к буре. Сейчас он закричит. Обвинит. Прикажет вышвырнуть меня вон, в снег, на верную смерть.

-Вот как? - голос Юлинна звучал удивлённо, но спокойно. Даже с каким-то странным интересом, - Понятно. Ступай, свободен, Ыф.

-Слушаюсь!

Полог шатра взметнулся и опустился. Мы остались вдвоём.

И тут меня накрыло.

Страх - не тот привычный, с которым я научилась жить, а дикий, первобытный, леденящий кровь хуже любого мороза, вцепился в горло мёртвой хваткой. Я осталась одна с ним. С мужчиной. С чужаком. С тем, в чьей власти сейчас моя жизнь.

Разум метался, как загнанный зверь. Воспоминания взбесившимся роем вырвались наружу: тёмные подвалы, чужие руки, тяжёлое дыхание за спиной, боль, унижение, бессилие.

Я сжалась, втянула голову в плечи, обхватила себя руками. Но отступать было некуда.

-Прошу.. - выдохнула я одними губами. Они не слушались, запёкшиеся, ледяные, - Не гоните.. С вами или без, я всё равно пойду. Я не оставлю сестру.

Он молчал и это молчание было страшнее любых криков.

-Но если возьмёте меня с собой.. - голос сорвался в хрип. Я сглотнула, заставила себя продолжать, - Если возьмёте, у меня будет шанс выжить. А если бросите здесь, то я пойду одна и замёрзну. Вы ведь не хотите запятнать руки кровью невинного человека, господин?

Слова вылетали помимо воли - жалкие, трусливые, молящие. Я ненавидела себя за этот тон. Но выбора не было.

-Амал рассказал о тебе, Зара.

Моё имя в его устах прозвучало чужеродно, будто он пробовал незнакомый язык.

-Ты вместе с сестрой была в том поместье, где держали его Фиа. Ты многое пережила.

Так он знает. Он всё знает. И всё равно смотрит спокойно, без брезгливости, без похоти - просто смотрит, изучает.

-Не лучше ли уступить сейчас, доверив всё нам? - продолжил он, - Тем, кто привык к сражениям, кто, действительно, может повлиять на ход битвы. Ситуация не самая простая, девушке будет очень трудно в походе. Зима - тяжёлое время. Мы и сами не часто ходим в этот период года.

-Никогда, - я отвернулась, чтобы не видеть его лица, - Ни за что. Даже не надейтесь.

Пусть говорит что угодно. Пусть перечисляет все резоны мира. Моя сестра там. И я не доверю её спасение мужчинам. Никогда.

-Упрямая девочка, - вздохнул он, - Ты едва стоишь на ногах от холода. Не найди тебя сегодня, завтра мы бы обнаружили твоё тело. Понимаешь, что чуть не погибла?

Я стиснула зубы. Понимаю. И что с того? Смерть не пугает. Не после всего.

Он поднялся.

Я отшатнулась - инстинктивно, раньше, чем успела подумать. В его руке появился плед и он двинулся ко мне, мозг взорвался картинками прошлого: нависающие тени, грубые руки, чужие тела, прижимающие к полу..

Я вжалась спиной в стенку шатра, готовая закричать, забиться, умереть, но не позволить..