Злая шутка

Тишину ночного крохотного домика нарушил крик мальца:
— Бабка Альфи, бабка Альфи! Ко мне Сессиль приходила! Сама!
— Ах ты, ж... Не кричи, заполошный! Беду накличешь! Разве ж можно об том в ночи!
— Но, она и вправду приходила ко мне!
— Да чего только во сне не слУчится! Уймись, говорю.
И её тонкая фигурка, словно иссохшая плеть, обрисовалась в разгорающемся огарке свечи над кроваткой мальчика.
А тот и не думал униматься, не понимая шиканий бабки. Наоборот, его буквально распирало поделиться своим счастьем со всеми. Что с него взять – ребёнок.
А свет приближался. И вместе с ним долетел, как громовой раскат, рык мужчины:
— Бабка Альфи, мне ли тебе напоминать о том, чем чреваты досужие сказания Серого Мира неокрепшим умам?
— Да, что ты, Умьян! Я не смела! – и она мелко – мелко закивала.
Глаза её при этом метались к восторженному мальцу и обратно, к угрюмому мужчине. Но сейчас ничего не могло погасить искреннюю детскую радость. Умьяна эта живая эмоция, словно, обтекала.
— Мирак, успокойся, – молвил он, подойдя к ребёнку, и став на колено, глядя тому в глаза, – сон прошёл. Ты дома. Ночь на дворе, слышишь, вьюга мечется. Негоже в такую ночь буйствовать, да и поминать иное не вместно.
— Но, отец, – слова взрослых были такими глупыми, по сравнению с тем, что случилось с ним.
И так хотелось порадовать их. Из него рвалось откровение нового впечатления:
— Это не сон! Она...
— Уймись! – позволил себе придавить словом силы. – Ночь, не то время.
— Так наяву же...
— Уймись! – теперь он встал, нависнув над мальчиком.
Но, дошло слово и сила внушения лишь до бабки Альфи. Та отшатнулась, таким она Умьяна видала впервые.
— Отец, ты послушай, она и тебе...
— Мирак! Встань, – жесткий голос больше не позволил продолжиться рассказу, – умой лицо. Приди в себя.
Спорить принято не было, мальчик вскочил, вдел тонкие босые ножки в домашние буты, и поплёлся к умывальне. Бабка кинулась было помогать, но её остановил гневный шёпот:
— Я же просил, не рассказывать при нём...
— Да, нешто я не в уме! Молчала я. Но, всем платок на роток не накинешь. Что на улице меж людьми, тому не я глава.
Было видно, что старуха обижена за незаслуженную отповедь, и Умьян смолк, продолжая наблюдать за парнем. Тот уже справился, и отфыркиваясь растирался рушником. В скудных вспышках свечи, вешая рушник, мальчик заинтересовался чем-то на полу. И новый восторг оживил его:
— Отец, вот, она и вправду была тут, смотри, – ручка уже бережно сжимала какой-то алый лоскуток, поднятый от кровати.
На руке счастливого мальчонки пригрелся лепесток розы. В лют. В самую стужу.
Бабка и отец ахнув, отпряли от него. Лица у обоих, даже в неровном теплом жёлтом свете, белели испугом:
— Свет лучистый! Да как же это... Да что же это делается... – причитала бабка, а рука её шарила в поисках обережного символа на шейной ленте.
Умьяна затрясло. Но это был не страх. Им владела злость, которой он пытался скрыть отчаянье и ужас. Но, не за себя. Давно смирился. Закладной смертник, что жил взаймы. А малец... Он всё, что было у него. Нельзя позволять забрать его. Только не его!
Мирак же, не видел и не слышал ничего. Его чистые глаза с нежностью смотрели на чудо, а пальчик ощупывал подарок ночной гостьи. Улыбка осветила его лицо. Его больше никто не смел перебить:
— Она же девчонка совсем. Я её по рассказкам представлял такой холодной ледышкой. А она, даже улыбалась мне так тепло! В руках, да, горные цветы держала, острые, как грани камней. А ещё, она светилась вся. Не прозрачная была, а внутренним светом. Если летом на ручей глядеть, он искрится на солнышке, вот и она так. Стояла и говорила со мной. А я только и смог, что сесть, встать она не позволила. Сказала, упаду! Мне и вправду было тряско рядом с ней, – и он прижал руки с лепестком к груди, где радостно трепыхалось сердечко, – но, я чуть к стене прижался, дерево держало. Отец, – вскинулся он, – она сказала, что возьмёт меня перевал охранять! Буду её стражем!
Не понимал, глупый, что слова его значат. А взрослых холодом пригвоздило, дыханье сбило. Первым опомнился Умьян. Его рык и привёл в себя бабку Альфи. Та и задышала снова. Кинулась к мальцу:
— Мирак... Дитятко моё... – руки её искали обережную ленту на тонкой детской шее, и не находили.
— Не отдам! – Умьян, загнанным волком кинулся прочь из дома, как был, и в исподней рубахе и штанах.
Метель не пугала. Стужа, сковавшая сердце ещё с тех давних пор, была извечной спутницей. Потому, и жил закладной чужие жизни. Только раз и позволил себе слабину – привязаться к Мираку. Тем беду и накликал.
Ветер выл, трепал волосы мужчины, хватал за них и гнал прочь. А тот не сдавался, выбежал за околицу, и только там замер. Мчаться больше некуда. Мгла кругом. Встал пред ней. Руки расправил, раскинул широконько, словно птенец, решивший встать на крыло. Волосы мокрыми прядями били, хлестали по щекам, глазам, призывали одуматься:
«Кому посмел возражать? С кем спорить?»
Но человек не унимался, отдавая себя:
— Вот он я. Не он, я тебе нужен! Не тронь его. Меня прибери.
Голос оборвался рыданием, и мощная фигура опала на колени перед той, что владела его жизнью, плечи опустились:
— Прости... Прости меня. Я виноват. Только я! Всех прибрала. Пошто меня оставила мучиться? Забери меня. Буду тебе служить на перевале. Но мальца не трогай! Невинен он. Ты же знаешь! Прошу... Умоляю тебя, помилуй его...
И буря разом стихла. Даже снег как тряпкой стёрли. И только согбенная фигура в мокрой рубахе стояла с понурой головой. Руки повисли. Сил держать их не осталось. Мужчину трясло. Как тряпку на ветру.

Глаза его не видели ничего из яви. Он снова был там... Прошлое кричало в нём. Гоготало в четыре глотки молодых дураков уходящих в ночь на перевал. Хохот от каждой глупой фразы норовил скрутить, выбить дух, но Умьян терпел. Судорожно дышал, проталкивая в себя воздух сквозь сдавленное болью, горло. Скрюченные пальцы его тянулись к пропойцам спешащим на перевал, сейчас он сам убил бы их. Непоправимое ещё не произошло.