Злодейка со спойлерами

Глава 1. Проснуться — не значит выжить

Сознание вернулось вместе с желанием выцарапать кому-то глаза.

Это было первое, что я отчетливо осознала: мои пальцы впиваются в шелк простыней с такой силой, что, наверное, могли бы продырявить ткань, если бы это был не какой-то запредельно дорогой материал стоимостью в мою бывшую зарплату. Второе осознание ударило следом, тяжелым и тошнотворным: я чувствовала свое тело.

Не как наблюдатель, не как читатель, перелистывающий страницы и мысленно комментирующий глупость очередной героини. А как... хозяйка.

— О боги, — выдохнула я. Или не я.

Голос был чужой. Низкий, с хрипотцой. Голос женщины, которая умеет приказывать. Голос женщины, которая в оригинальном сюжете через триста страниц попытается заколоть кинжалом наследного принца и получит ответный удар его мечом.

— Ваша светлость!

Я дернулась и едва не скатилась с кровати. Надо мной нависало лицо — юное, веснушчатое, с круглыми от ужаса глазами. Девушка в скромном сером платье прижимала руки к груди так, словно молилась всем богам этого мира разом.

— Вы... вы не спали почти сутки! Мы уж думали...

— Пить, — выдавила я. Горло драло так, словно я всю ночь выступала на стадионе. Или кричала. Или меня травили. В книге, кажется, было что-то про яд — мелкая деталь, которую злодейка приняла, чтобы симулировать болезнь и вызвать жалость у принца.

Спойлер: жалости не случилось. А вот последствия для печени, видимо, остались.

Горничная метнулась к столику. Я лихорадочно сканировала пространство: резные панели стен, тяжелый бархат портьер, туалетный столик, заставленный флаконами и шкатулками. На стуле — платье, расшитое серебряной нитью, такое сложное, что его, наверное, надо надевать с бригадой портных и инструкцией по сборке.

— Вот, ваша светлость. — Дрожащие руки протянули кубок. Я схватила его и едва не поперхнулась: вода оказалась ледяной и какой-то... цветочной. Святая простота, они тут воду розой настаивают, что ли?

— Какой сегодня день? — спросила я, когда кашель отпустил.

— Четырнадцатое число, месяц Инеистых роз...

— Я не про то. — Я прикрыла глаза, пытаясь собрать остатки воспоминаний. В книге был четкий таймлайн. Две недели до бала, на котором Виолетта де Марэ публично оскорбит фрейлину Лилиан. Три недели до помолвки. Четыре — до первого покушения, которое спишут на нервный срыв. — Какой день недели? И который час?

Горничная смотрела так, словно я спросила, как пройти на Луну.

— Э... вторник, ваша светлость. Час пополудни.

Вторник. Значит, вчера был понедельник. В понедельник в оригинале Виолетта пыталась подсыпать слабительное в чай Лилиан, но перепутала слуг и отравила собственного камердинера. Беднягу потом повысили до управляющего имением в знак компенсации, и в книге этот момент подавался как комический.

Мне было не смешно.

— Его высочество принц Эдриан, — заученно произнесла горничная, глядя куда-то в район моей левой брови, — изволили передать, что навестят вас сегодня к вечеру, дабы удостовериться в вашем здравии. И господин герцог, ваш батюшка, просили напомнить, что завтрак с ними назначен на десять утра и опоздания более недопустимы.

Принц. Батюшка. Завтрак.

Я медленно выдохнула и сделала еще один глоток розовой воды. Так. Паника — это позже. Сейчас — факты.

Я — Виолетта де Марэ, дочь герцога Северных земель, невеста наследного принца. По документам — красавица, богачка, первая партия королевства. По факту — классическая злодейка с диагнозом «истеричная дура», чья роль в романе сводится к тому, чтобы эффектно умереть и освободить место для настоящей любви принца — тихой, доброй, бедной и невероятно прекрасной Лилиан.

Я прочитала эту книгу семь раз. Первые три — с удовольствием. Четвертый — с недоумением, почему автор так ненавидит Виолетту. Остальные три — с карандашом, подчеркивая нестыковки и задаваясь вопросом: да как можно быть настолько тупой?

Видимо, боги юмора решили, что раз я такая умная, то пусть теперь сама и разбирается.

— Ваша светлость, — робко пискнула горничная, — может, подать завтрак? Вы ничего не ели со вчерашнего утра, а доктор говорил, что отвар нужно принимать строго после еды, иначе...

— Иначе? — перебила я, чувствуя, как в желудке что-то угрожающе сжимается.

— Иначе может открыться рвота черной желчью, — выпалила девица и зажмурилась, будто готовясь к удару.

Черная желчь. У Виолетты в книге была склонность к «меланхолии», что благородно именовали «аристократической чувствительностью», а по факту — нелеченная депрессия на фоне токсичного окружения и отсутствия каких-либо перспектив на личное счастье.

Я вдруг почувствовала острую, почти физическую жалость к девушке, чье тело теперь носила. Восемнадцать лет. Влюблена в принца, который видит в ней лишь политический актив. Отец, для которого она — инструмент. Мачеха, которая ненавидит ее и при любой возможности подкладывает свинью. И единственный выход, который ей предложил сюжет — красивая, но бессмысленная смерть.

— Как тебя зовут? — спросила я, перебивая собственные мысли.

Горничная вздрогнула.

— Лиззи, ваша светлость. Я... мы с вами в прошлом месяце говорили, я из новых, вы меня сами отобрали из учениц...

— Лиззи. — Я постаралась, чтобы голос звучал мягко. Получилось, кажется, как у учительницы начальных классов, которая пытается успокоить первоклассника, потерявшего сменку. — Лиззи, скажи мне честно. Я вчера что-то сделала? Что-то, о чем мне следует помнить, но я... отвар плохо подействовал?

Девушка замерла. На ее лице отразилась сложная гамма чувств: страх, сомнение, отчаянное желание исчезнуть и — о чудо — проблеск облегчения.

— Вы... вы вчера изволили вызвать слугу Филиппа и велели ему отнести поднос с чаем фрейлине Лилиан. — Она говорила быстро, как будто сдирала пластырь. — А Филипп поскользнулся на лестнице, поднос упал, и чай пролился на камзол графа Рейнхарта, который как раз проходил мимо. Граф очень гневались, а Филиппа хотели высечь, но вы... — она запнулась.