Знахарь 2: Пепел Кланов

Глава 1: Беспокойные ночи

Кольцо лежало на столе и молчало. Это было странно.

За последние три недели Громов привык к тому, что оно периодически сжимается — лёгкие, едва ощутимые подрагивания, словно кто-то дёргает за невидимую нить. Ночью, когда город засыпал и фонари на Никитской горели тускло, кольцо напоминало о себе. Но сегодня — тишина. И эта тишина беспокоила Громова больше, чем любое сжатие.

Он сидел за письменным столом в своей комнате, разложив перед собой записи из дневника деда. Страницы, пожелтевшие от времени, испещрённые знакомым нервным почерком, лежали веером, как карты из колоды, в которой каждая масть — загадка. Громов уже выучил их наизусть. «День первый. Сегодня мне удалось сделать то, что многие сочли бы невозможным. Я поймал его — живого королевского вампира». Эти слова звучали в его голове снова и снова, как заевшая пластинка граммофона.

Рядом с записями стояла колба — та самая, из тайной комнаты в лаборатории деда. Бурая жидкость внутри больше не мерцала, но Громов чувствовал её присутствие, как чувствуют тепло от угасающего костра. Он не решался ни открыть её, ни убрать в сторону. Она стояла на столе, словно молчаливый свидетель, ожидающий, пока его наконец допросят.

С улицы донёсся стук копыт по брусчатке — поздний извозчик, спешащий куда-то сквозь ночной Петербург. Громов мельком взглянул в окно. Луна висела низко, почти касаясь крыш, и её бледный свет ложился на подоконник, высвечивая пылинки в воздухе. Часы в гостиной пробили два.

Он потёр глаза и откинулся в кресле. Три недели прошло с тех пор, как он вернулся из деревни. Три недели — а ответов не прибавилось. Золотые кольца на отродье. Пустой гроб деда. Колба с вампирской кровью. Дневник с описанием экспериментов над живым королевским вампиром. Каждый факт в отдельности — тревожен. Все вместе — они складывались в картину, контуры которой Громов боялся различить.

Тихий скрип половицы за спиной заставил его повернуться.

В дверном проёме стояла Анастасия. Она была в своём ночном платье цвета ночи, волосы — распущены, слегка спутаны, как обычно после сна. Но глаза были ясными, внимательными. Она не спала.

— Ты опять сидишь над этими бумагами, — сказала она, прислоняясь плечом к косяку. Голос был ровным, но в нём слышался оттенок чего-то, что Громов не сразу определил. Беспокойство? Нет, Анастасия не беспокоилась. Она раздражалась, язвила, иногда злилась — но беспокоиться? Это было бы слишком по-человечески для бессмертной княгини.

— Не сплю, — подтвердил Громов очевидное. — А ты? Рано для тебя.

— Поздно, — поправила она, подходя ближе и скользнув взглядом по разложенным записям. — Для меня сейчас поздно. Я возвращалась с охоты и увидела свет в твоём окне.

Громов приподнял бровь.

— Ты вернулась раньше обычного.

— В городе стало скучно охотиться, — отмахнулась она, но слишком быстро. — Пьяницы все как на подбор — кислые, прокуренные. Даже кровь у них горчит. Совершенно невозможно питаться.

Она подошла к столу и, не спрашивая разрешения, взяла одну из страниц дневника. Её пальцы, бледные и тонкие, осторожно скользнули по пожелтевшей бумаге.

— «Его сила поразительна. Даже в ослабленном состоянии королевский вампир способен к восстановлению...» — прочитала она вслух и замолчала. Её лицо не изменилось, но Громов заметил, как едва заметно дрогнул мускул у неё на шее. Это было единственное, что выдало её.

— Ты знала, что мой дед экспериментировал на вампире? — спросил Громов, наблюдая за ней.

Анастасия положила страницу обратно на стол, аккуратно, словно возвращала на место осколок чего-то хрупкого.

— Нет, — ответила она, и её голос прозвучал непривычно тихо. — Но это неудивительно, Дмитрий. Твой дед сварил эликсир бессмертия для императора. Чтобы создать такое, нужна была кровь. Наша кровь. Я просто... не думала об этом.

Она отвернулась к окну, и лунный свет очертил её профиль — высокие скулы, тонкую линию подбородка, изгиб губ, которые сейчас были сжаты в прямую линию. Громов смотрел на неё и думал о том, что за пять лет их совместной жизни он научился различать десятки оттенков её молчания. Это молчание было другим. В нём была не злость, не презрение. Что-то более глубокое. Что-то, для чего он не мог подобрать слова.

— Тебя это задевает, — сказал он.

Анастасия обернулась, и в её глазах на мгновение вспыхнул тот самый багровый отблеск, который появлялся, когда её захлёстывали эмоции.

— Меня? Задевает? — она усмехнулась, но усмешка вышла неубедительной. — Дмитрий, мою семью сожгли заживо в клетках под солнцем. Меня держали в гробу, как вещь, столетиями. А теперь ты показываешь мне записи о том, как человек — твой родственник — резал одного из моих соплеменников ради опытов. И ты спрашиваешь, задевает ли это меня?

Повисла тишина, густая и тяжёлая, как дым от сырых дров.

Громов не отвёл взгляда. Он знал, что извинения сейчас прозвучат фальшиво, а оправдания — ещё хуже. Поэтому он просто сказал:

— Мне нужно знать правду. И мне нужна твоя помощь.

Анастасия смотрела на него несколько секунд — долгих, растянутых, как будто измеряла что-то невидимое. Затем она вздохнула, и напряжение в её плечах чуть ослабло.

— Ты невыносим, — сказала она, и в её голосе вернулась привычная язвительность, хотя теперь она звучала мягче. — Ладно. Что ты хочешь знать?

Громов потянулся к колбе с бурой жидкостью и поставил её между ними, как шахматную фигуру на доске.

— Что это? Я знаю, что это кровь вампира, смешанная с магическими ингредиентами. Но что она делает? Что дед пытался из неё получить?

Анастасия посмотрела на колбу, и на мгновение показалось, что она перестала дышать. Хотя, конечно, она и так не дышала — но обычно имитировала дыхание настолько естественно, что об этом легко было забыть. Сейчас она перестала притворяться.

— Я чувствую это, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Даже сквозь стекло. Это... старая кровь. Очень старая. И очень сильная.

Глава 2: Пропавший знахарь

Громов оделся быстро, не зажигая лампы. Рассветный свет, серый и жидкий, едва пробивался сквозь шторы, но ему хватало — после бессонной ночи глаза привыкли к полумраку. Он натянул свежую рубашку, морщась от ноющей боли в висках, застегнул жилет и бросил взгляд в зеркало. Из зеркала на него смотрел человек, которому не мешало бы поспать суток трое.

Посыльный ушёл пятнадцать минут назад, а записка Агримона лежала на столе в прихожей, придавленная кольцом. «Приезжай немедленно» — два слова, которые не допускали промедления. Громов достал из шкафа плащ, застегнул массивные бронзовые застёжки и подхватил дедовскую сумку, которая после деревни заменила разбитый на кладбище портфель. Проверил содержимое: флаконы на месте, портмоне с инструментами — в кармане, бронзовый кинжал — за поясом.

Бросив последний взгляд на закрытую дверь комнаты Анастасии — за ней стояла тишина, мёртвая и абсолютная, как и подобает комнате, в которой спит существо, не нуждающееся в дыхании, — Громов вышел из дома.

Утренний Петербург встретил его промозглым ветром и низким, свинцовым небом. Улицы были ещё полупустыми — редкие прохожие торопились по своим делам, кутаясь в шарфы и подняв воротники. По мостовой с грохотом проехала извозчичья карета, оставив за собой запах лошадиного пота и мокрого дерева. Газовые фонари ещё горели, хотя рассвет уже разлился по небу бледной полосой.

Громов нанял извозчика и через двадцать минут уже стоял перед знакомым зданием кланового цеха. Лозы на стенах, которые обычно лениво покачивались на ветру, сегодня были неподвижны. Громов заметил это сразу и нахмурился. Живая магическая защита здания всегда реагировала на присутствие знахаря лёгким шевелением листьев, словно приветствуя своего. Но сегодня лозы молчали, как часовые в карауле, которые учуяли опасность.

Громов поднялся по каменным ступеням и остановился перед массивными дубовыми дверями. Привычным движением он поднял правую руку и коснулся кольцом резного узора на створке. Руны на двери вспыхнули, как и всегда, но в этот раз свет был другим — не тёплым золотистым, а холодным, настороженным, словно само здание пребывало в тревоге. Дверь раздвинулась с тихим скрипом, и Громов шагнул внутрь.

Внутри цеха царила атмосфера, которую Громов не помнил за все годы своего членства. Вместо привычной тишины, нарушаемой лишь шорохом страниц и тихим бурлением котлов, воздух был пропитан напряжением. Молодые знахари не сидели за книгами, а стояли кучками в коридорах, перешёптываясь. Их лица были бледнее обычного, а в глазах читалась растерянность, с которой юность всегда встречает первые признаки настоящей беды.

Громов прошёл мимо них, ловя обрывки разговоров.

— ...говорят, его нашли вчера...

— ...мастерская вся разгромлена, а на стене...

— ...ведуны. Это точно ведуны. Мой наставник сказал...

Громов стиснул зубы. Слухи уже расползлись по цеху, как трещины по льду. Это было плохо. Слухи порождают панику, паника — глупые решения, а глупые решения в мире магии обычно заканчиваются чьей-то смертью.

Он поднялся на второй этаж, где располагался кабинет главного знахаря. У дверей стояли двое — крепкие мужчины в знахарских плащах, с кольцами на пальцах и сумрачными лицами. Охрана. Громов раньше не видел охрану у кабинета Агримона. Это было ещё одним тревожным знаком.

Один из стражей молча кивнул, узнав его, и отступил в сторону. Громов вошёл.

Кабинет Агримона Тавриевича всегда напоминал Громову кабинет учёного, а не руководителя: книжные шкафы до потолка, письменный стол, заваленный свитками, и вечный запах мяты — Агримон имел привычку жевать свежие листья, утверждая, что это проясняет мысли. Но сегодня стол был пуст. Ни свитков, ни книг, ни привычного беспорядка. Только карта Петербурга, расстеленная на всю поверхность, с двумя красными метками, поставленными жирным сургучом.

Агримон стоял у окна, сложив руки за спиной. Его серебристые волосы были зачёсаны назад строже, чем обычно, а лицо, обычно мягкое и приветливое, выглядело постаревшим на десять лет.

Он был не один. В углу кабинета, в кожаном кресле, сидел человек, которого Громов видел впервые. Мужчина лет пятидесяти, с коротко стриженной бородой и глазами цвета мокрого камня. Его плащ был знахарским, но покроем отличался от петербургского — более грубый, с меховой оторочкой. Кольцо на его пальце было массивнее, чем у Громова, и камень в нём был не зелёным, а тёмно-синим.

— Дмитрий, — Агримон обернулся от окна. Его голос звучал ровно, но Громов уловил в нём трещину, которой раньше не было. — Садись. Познакомься: Борис Кириллович Одинцов, старший знахарь Московского цеха. Он приехал ночью.

Одинцов кивнул Громову, не вставая. Его взгляд был оценивающим — так смотрят люди, привыкшие в первые секунды определять, можно ли на кого-то рассчитывать.

— Громов, — представился Дмитрий, пожимая протянутую руку. Рукопожатие было крепким и коротким.

— Я знаю, кто вы, — сказал Одинцов глухим, низким голосом. — Внук Виктора Громова. Ваш дед однажды спас мне жизнь. Вернее, спас мне руку — залечил рану, которую московские знахари признали безнадёжной. — Он чуть приподнял левую руку, сжав и разжав пальцы. — До сих пор работает как новая.

Громов кивнул, не зная, что ответить. С каждым днём его дед становился всё более многогранной фигурой — гений, экспериментатор, целитель и, возможно, человек с очень тёмными секретами.

— Дмитрий, — начал Агримон, подойдя к столу и указывая на карту. — Два красных пятна. Два знахаря. Пётр Ильич Васнецов, первый ранг, пропал три недели назад. Мы сначала не придали значения — он часто уезжал в глубинку, к деревенским клиентам. Но когда его жена подняла тревогу, мы проверили мастерскую.

Он сделал паузу, словно подбирая слова.

— Всё перевёрнуто. Флаконы разбиты. Котлы опрокинуты. Но самое странное — на стене, прямо над его рабочим столом, были начертаны символы. — Агримон достал из ящика стола сложенный лист бумаги и развернул его перед Громовым. На нём была перерисована серия знаков — плавных, текучих линий, похожих на застывшую рябь на воде.