Золушка. Перезагрузка

Глава 1. В которой героиня просыпается мертвой

Первым вернулось сознание, а с ним — тупая, раскалывающая боль в виске. Я лежала на холодном каменном полу, щекой прилипнув к чему-то липкому и холодному. Воздух пах медью и пылью. Я попыталась пошевелиться, и волна тошноты подкатила к горлу. За ней хлынули обрывки… наших воспоминаний.

Воспоминания накатывали, как приливы, сталкиваясь с моим собственным «я». Я помню стерильный блеск лаборатории «Этерна Косметик». Запах озона от спектрометра, тончайшие ароматы жасмина и антисептика, горький кофе на языке. Собственные пальцы, уверенно набирающие формулу новой сыворотки с наночастицами. Химия была моей жизнью, любовью, и я использовала ее, чтобы помогать людям – лечить кожу, убирать несовершенства и подчеркивать достоинства. Последнее, что помню, — ослепительную вспышку боли в районе сердца.

А потом — другое. Холод. Сквозняк в огромном, неуютном особняке. Запах воска для полов и крики. Собственные, но не свои пальцы — тонкие, бледные, с чернильными пятнами, робко перебирающие страницы книги. Имя, которое шептала умирающая от чахотки женщина с такими же голубыми, что теперь и у меня, глазами: «Элис, моя девочка, будь сильной».

Унизительные щипки сводных сестер. Смерть отца в автокатастрофе. Презрительная ухмылка мачехи, бросающей в лицо: «Ты — вылитая мать, такая же неудачница». И последнее: яростный оскал, толчок между лопаток, короткий полет и удар виском о мраморный угол камина. Острый хруст. Тьма.

Жизнь Элис до рокового толчка была жизнью «Золушки» в самом жестоком и безнадежном смысле этого слова. После смерти обожаемого отца ее мир сузился до пределов холодного особняка, где она из законной наследницы превратилась в обузу, приживалку и мишень для унижений. Мачеха, мадам Тревис, видя в ней живое напоминание о покойной сопернице, испытывала к ней лютую ненависть, а сводные сестры, перенявшие материнскую жестокость, находили удовольствие в мелких пакостях и презрительных насмешках. Элис была лишена всего: ее права на наследство оспаривались, скромные комнаты заняли сестры, а ее саму фактически низвели до положения служанки, заставляя выполнять самую черную работу. Ее единственным утешением были смутные воспоминания о ласковой матери и пыльные книги в заброшенной библиотеке, но даже эти крохи счастья омрачались постоянным страхом и чувством собственной ничтожности, ведь у нее был мизерный магический дар.

Я оказалась в мире парадокса. Снаружи — классическое английское средневековье: каменные стены, факелы, кареты. Но внутри — привычное капиталистическое устройство с поправкой на магию. Наверху иерархии сидели аристократы— старые семьи, веками копившие мощь и влияние. Им служила Гильдия Магов — не столько научное сообщество, сколько могущественная корпорация, монополизировавшая создание и подзарядку артефактов, зелий и эликсиров. Империя, построенная на зависимости. Подавляющее большинство — простые люди, «бесталанные», обречённые пользоваться плодами магии за огромные деньги, вечно зависеть от милости тех, кому повезло больше.

В богатых домах есть самонагревающиеся чайники и холодильные шкафы, работающие на заряженных кристаллах. Улицы столицы по ночам освещают не газовые рожки, а замысловатые фонари, поглощающие солнечный свет днем. Но всё это — лишь видимость удобства, доступная тем, у кого есть деньги на постоянную подзарядку и обслуживание артефактов. И всё это держится на главном догмате этого мира: твой запас магии, данный при рождении, неизменен. Ты либо маг, либо нет. Я, Элис, считалась «магически-бесплодной». Моей силы едва хватало, чтобы зажечь свечу или подогреть остывший чай. Этого было достаточно для унижений, но мало для чего-то большего.

Я лежала в луже собственной крови. Ее медный привкус стоял на языке, густой и тошнотворный. Боль раскалывала череп, пульсируя в такт сердцу — ее сердцу, которое теперь стучало в моей груди. Инстинктивно я потянулась к виску, туда, откуда исходила боль, ожидая нащупать липкую рану, раздробленную кость.

Но под пальцами была лишь гладкая, влажная от крови кожа. Ни вмятины, ни рваных краев. Лишь едва заметная выпуклость, рубец, будто заживавший несколько недель. Сердце заколотилось чаще. Такого не может быть. Черепно-мозговая травма, кровопотеря… я должна быть мертва или, в лучшем случае, умирать. Но я чувствовала слабость от потери крови, а не саму смерть.

Магия? — мелькнула шальная мысль. Я, Алина Воронцова, ведущий химик-технолог, не верила в сказки. Но факт был налицо: я была жива в теле другой девушки, а моя смертельная травма таинственным образом затянулась.

Я попыталась поднять руку — тонкую, слишком хрупкую для моих привычных движений — и чуть не потеряла сознание от новой волны тошноты. Два мира, две жизни столкнулись в одной голове, сплетаясь в чудовищный клубок. Формулы полимеров и правила этикета. Химические уравнения и детские обиды. Моя ярость ученого, которого отбросило неизвестно куда. Ее страх затравленного зверька.

Тихо, — приказала я себе, и эхо этого приказа прозвучало в немом ужасе Элис. Мы либо сдохнем здесь вместе, либо выберемся. Выбираем второе.

Инстинкты Алины Воронцовой уже анализировали ситуацию, оттесняя панику Элис. Сотрясение (несмотря на загадочное заживление, мозг все еще барахлил). Кровопотеря. Вероятность, что мачеха захочет добить. Надо двигаться. Воспоминания Элис, послушные и робкие, тут же подсказали дорогу — в кладовую. Подняться было адом. Каждый мускул вопил от боли, каждое движение отзывалось гулом в раскаленной голове. Я опиралась о стену, чувствуя шершавую фактуру обоев — и вдруг вспоминала, как Элис в десять лет пряталась здесь от новой «мамы», стараясь не дышать..

В кладовой было прохладно. Мои — наши — руки нашли кувшин с уксусом и мешок соды сами, по мышечной памяти служанки, которую заставляли мыть полы. Но мозг ученого уже просчитывал пропорции, предвидя реакцию.

«Уксусная кислота плюс гидрокарбонат натрия… Выделение углекислого газа…… Но недостаточно бурное....» — пронеслось в голове знание Алины.

Глава 2. В которой героиня оценивает масштаб бедствия

Солнечный свет, едва пробивавшийся сквозь запыленные витражи гостиной, выхватывал из полумрака подробную картину запустения. Я лежала на кровати – красивой, массивной, с высоким изголовьем, украшенным замысловатой резьбой в виде переплетающихся ветвей. Обстановка в комнате Лисандры, мамы Элис, явно когда-то создавалась с большой любовью – это было видно по старательно подобранными друг к другу предметами мебели – тумбу, кровать, туалетный столик украшали одинаковые резные узоры. Когда-то светлое дерево теперь потемнело от времени и было густо покрыто слоем пыли, лежавшей бархатным саваном на каждой поверхности. Шелковые абажуры на прикроватных светильниках провисали грязными лоскутами. Сама кровать, некогда роскошная, теперь скрипела и проваливалась посередине под тяжестью старого матраса, набитого сбившейся в комья соломой и издававшего затхлый запах. На стенах бледными призраками проступали прямоугольники, где когда-то висели картины.

Первым делом я решила тщательно осмотреть всё, что привезла с собой - скромный саквояж и холщовую сумку. В саквояже лежали два практичных шерстяных платья, смена белья, ночная рубашка и бархатная шкатулка, в которой осталось только кольцо. Чувства Элис тут же пробудились в сердце. Ей было очень грустно от продажи сережек мамы – последней напоминавшей о ней драгоценности, но иного выхода не было. В сумке — туалетные принадлежности, кусок хозяйственного мыла, мыло получше в красивой резной деревянной шкатулке, блокнот для записей и книга. Толстый том в потертом кожаном переплете — «Гербарий и флора Северных земель». Я машинально открыла его, и из-под пожелтевших страниц с засушенными цветами выглянул уголок другого, более тонкого блокнота. В книге специально вырезали отверстие в страницах. Дневник. На первой странице женским, изящным почерком было выведено: «Дневник алхимика-дурочки». Так Лисандру шутя называл отец. Я отложила книгу в сторону. «Позже», — пообещала я себе и чувствам Элис.

Я оделась, привела себя в порядок в примыкающей ванне. Вода из кранов лилась только холодная, артефакт, греющий воду, и тут разрядился. Интересно, я смогу сама их подзарядить? Воспоминания Элис тут же отозвались – нет, максимум заполню четверть и тут же получу магическое истощение. Придется обходиться ледяной водой.

Кухня нашлась довольно легко, всё-таки Элис помнила расположение комнат, хоть и смутно. Там уже хозяйничала одна миссис Дженкинс. Пахло дымом и овсяной кашей.

— Мисс Элис, доброе утро! — встрепенулась она, вытирая руки о потертый фартук.

— Я вам накрою в столовой, тут же, простите, неудобно… Всё простое, деревенское.

— Ничего, миссис Дженкинс, — я остановила ее, потянувшись за простой глиняной кружкой. — Я бы хотела поесть вместе с вами.

Я села на скамью у большого кухонного стола, иссеченного ножами и покрытого старой клеенкой. Миссис Дженкинс налила мне мутноватый травяной чай и поставила миску с густой кашей.

— Как дела в поместье? — спросила я, стараясь говорить мягко. — Честно.

Миссис Дженкинс тяжело вздохнула, садясь напротив.

— Тяжело, мисс, — она беспомощно развела руками. —Дров осталось на неделю, от силы. Крыша в старом крыле течет. А самое страшное — мастерские...

Она замолчала, глядя на пар, поднимающийся от чашки.

— Ваша матушка, покойная Лисандра, она бы знала, что делать, — голос ее стал тише, но теплее. — Она не боялась испачкать руки. Помню, бывало, придет в маслобойню, смеется: «Давайте, Гримз, покажите, как вы там с этим упрямым камнем управляетесь». Или в огороде этом своем копалась, с травами разными экспериментировала. Говорила, что в каждом растении дремлет сила, нужно только суметь ее разбудить. После нее... все как-то потухло. Мадам Тревис уже давно не выделяла содержание на поместье, а в те годы, что выделяла – забирала всю выручку подчистую, не вкладываясь ни в кристаллы, ни в обновление оборудования или ремонт…

В этот момент дверь на кухню скрипнула, и в проеме возникла массивная фигура. Мужчина лет пятидесяти, в замасленной кожаной куртке, с руками, испещренными старыми ожогами и следами машинного масла. Он остановился, увидев меня, и его густые брови нахмуренно сдвинулись.

— Гримз, — отрывисто представился он, не протягивая руку. — Инженер. Извините, светским приветствиям не обучен.

— Элис, — кивнула я, чувствуя его настороженность. — Рада знакомству.

— Увидим, — буркнул он в ответ и прошел к плите, наливать себе чай.

Вслед за ним, робко крадясь, вошел худой паренек лет шестнадцати. Его лицо было испещрено свежими мелкими прыщами, а взгляд упорно избегал встречи с моим.

— А это Лео, — пояснила миссис Дженкинс. — Помощник в ткацкой.

— Здравствуйте, мисс, — пробормотал он, сжимая в красных, огрубевших пальцах краюху хлеба.

— Здравствуй, Лео, — мягко ответила я.

Гримз, отпив чая, повернулся ко мне.

— Все артефакты разряжены, запас магической пыли давно иссяк. Работаем почти вручную, — он сказал это без эмоций, констатируя факт. — Если вы ждете чуда, мисс, то его не будет.

— Я и не жду чуда, мистер Гримз, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Я жду, когда мой инженер и его помощник покажут мне, что у нас еще есть. А потом мы вместе подумаем, что с этим делать.

Он что-то хмыкнул в ответ, но в его глазах мелькнул слабый огонек интереса — или, может быть, это было просто отражение пламени свечи.

После завтрака Гримз, молча кивнув, пригласил меня с собой. «Чтобы вы понимали масштаб бедствия, нужно увидеть всё целиком», — бросил он на ходу, ведя меня через двор.

Мы вышли к заброшенным полям. Гримз махнул рукой на заросшие сорняком грядки.

— Начиналось всё здесь. Раньше, с «Посевником», лен всходил ровными рядами, стебли — один в один, сорняки не росли. Теперь сеем как придется.

Он повел меня к заросшему пруду.

— Дальше — мочка. Раньше «Роса» делала свое дело за трое суток. Без этого артефекта и результат соответствующий, приходится мочить неделями под дождем.

Глава 3. В которой на кухне творят алхимию

Утро на Лунной Даче началось с непривычной суеты. Миссис Дженкинс, озабоченно поправляя чепец, металась между кухней и парадным входом, словно ожидая важных гостей, а не простых помощниц. В углу кухни, прислоненная к стене, стояла метла из темного дерева с набалдашником из тусклого, потрескавшегося голубого кристалла. Когда-то «Сметалка» сама собирала пыль в невидимый мешок, оставляя за собой полосы чистого пола. Теперь она была лишь напоминанием о былом порядке.

Я спустилась вниз, заставая управляющую за инспекцией скудного арсенала для уборки. На столе красовались увесистая бутыль с уксусом, мешок соды, кусок грубого щелочного мыла, несколько тряпичных мешков для мусора и… маленький, запыленный пузырек с мутной жидкостью, который миссис Дженкинс бережно переставляла с места на место, словно драгоценность.

— Это все? — не удержалась я от вопроса, с тоской глядя на метлу.

— А что же еще, мисс Элис? — удивилась она, следуя за моим взглядом. — Уксус от накипи и для блеска, сода для жира, мыло для полов. Мешки для сору. А это… — она почти благоговейно прикоснулась к пузырьку, — зелье «Чистой руки». Отстирывает и оттирает всё. Каплю — на стакан воды. Но его осталось всего ничего, берегу на самый крайний случай. При вашей матушке я просто письмо отправляла в «Очиститель» в городе, они раз в неделю фургон присылали — за полчаса весь дом сияет, артефакты свои привозят. Но нынче... А «Сметалка»… — она махнула рукой в сторону метлы, — умерла, сердечная, еще при покойной барыне. Кристалл совсем потух, заряжать бесполезно — только новый вставлять, а это ползарплаты.

В памяти тут же всплыли образы из мира Алины: бесконечные полки супермаркетов, ломящиеся от специализированных средств на любой случай. Здесь же бытовую магию заменяли либо дорогие сервисы, либо каторжный ручной труд. Я посмотрела на руки миссис Дженкинс — шершавые, в трещинах и цыпках, похожие на кору старого дерева. Вспомнила красные, обветренные пальцы Лео. Руки Гримза, иссеченные ожогами и следами машинного масла. Мысль о том, что я заставляю людей рисковать здоровьем за гроши, показалась мне невыносимой.

— Миссис Дженкинс, у нас в саду еще осталась аптечная ромашка и мята? — спросила я, уже мысленно составляя список ингредиентов и рецептур.

— Да, мисс, у забора целые заросли, никто за ними не смотрел… Буйствуют, как хотят.

— Прекрасно. И оливковое масло есть? И алоэ в оранжерее?

— Бутылочка есть, спрятана подальше, и алоэ — этот колючий, живучий куст? О, да, разрослось так, что уже и места себе не знает.

Этого было достаточно. Пока женщины были в пути, я могла успеть создать кое-что, что хотя бы немного облегчило их нелегкий труд и защитило их руки.

На кухне я устроила импровизированную лабораторию. Сначала подготовила масляную вытяжку - на водяной бане в герметично закрытой стеклянной посуде томятся цветки ромашки и мята в оливковом масле. Это даст нам ароматное масло, насыщенное целебными свойствами. Обычно такой процесс настаивания занимал бы часы, но у меня их не было.

Я позвала Кевина. Парень пришел, все так же стараясь спрятать свое лицо, но в глазах уже читалась не только робость, но и искра интереса, любопытства к тому, что я вытворяла.

— Кевин, мне нужна твоя помощь, — начала я, указывая на миску с маслом и травами. — Видишь, здесь масло пытается забрать у ромашки и мяты все их полезные, целительные силы. Но процесс идет медленно, лениво. Мне нужно ускорить его, разбудить. Не нагреть сильнее — температура уже идеальная. Мне нужно… чтобы частицы масла вибрировали, двигались чаще, активнее впитывали в себя силу ромашки и мяты. Ты понимаешь, о чем я?

Кевин внимательно смотрел на кружку, его руки слегка подрагивали. Он кивнул, медленно протягивая руки над паром, закрыл глаза, сосредоточился. Я наблюдала, затаив дыхание. Это был рискованный эксперимент.

— Представь, что ты не толкаешь телегу, а… запускаешь крошечный моторчик внутри каждой капли, — шептала я, направляя его. — Заставляешь их двигаться, вибрировать, впитывать…

Под его ладонями масло не закипело и не вспыхнуло. Вместо этого его поверхность покрылась мелкой, частой рябью, словно от легкого бриза. Аромат ромашки и мяты усилился, стал густым, насыщенным, почти осязаемым. Через несколько минут Кевин опустил руки, дрожа от напряжения.

— Вроде… получилось, — выдохнул он.

— Да! Идеально! — я помешала смесь. Масло стало темно-золотым и пахло невероятно концентрированно. — Смотри, как цвет поменялся и как пахнет!

– Ты молодец! – от души похвалила я. – Самый настоящий маг!

Кевин густо покраснел, смущенно потупился и поспешно отсел в угол, но уголки его губ дрогнули в сдержанной улыбке.

Пока масло немного остывало, я занялась самым сложным — получением глицерина.

— А это, Кевин, уже похоже на алхимию, — сказала я, смешивая льняное масло с щелочью. — Видишь, масло и щелочь не любят друг друга. Они враждуют, и в этой борьбе рождается две полезные вещи: мыло и вот этот самый глицерин — субстанция, которая потом будет смягчать кожу.

Я тщательно перемешивала стеклянной палочкой. Смесь начала густеть и мутнеть.

— Щелочь разрывает связи триглицеридов, — бормотала я себе под нос, вспоминая учебник органической химии. — Высвобождаются жирные кислоты и... да, вот он, глицерин.

Я осторожно нагревала колбу на водяной бане, стараясь поддерживать постоянную температуру. Через два часа кропотливого ожидания масса наконец разделилась на два четких слоя: сверху — мыльная основа, снизу — мутноватая, тягучая жидкость. Это был сырой глицерин. После охлаждения я аккуратно, отделила драгоценные капли и профильтровала их через несколько слоев марли — на выходе получилась тягучая, мутная жидкость далеко не идеальной чистоты, но это было лучше, чем ничего.

— Вот он, наш глицерин! Не идеальный, но свой. Он как губка — будет впитывать влагу из воздуха и отдавать ее коже.

Затем настал черед гидролата. В большой кастрюле я укрепила сито на импровизированных подставках из толстых льняных ниток. Налила чистую воду так, чтобы она не доходила до сита. На дно сита постелила марлю, затем аккуратно, слой за слоем, разложила свежие цветки ромашки и листья мяты. В самый центр установила небольшую керамическую пиалу для сбора драгоценной жидкости.

Глава 4. В которой героиня находит в наследство не только поместье, но и загадку

На следующее утро, едва занялся рассвет, я отправилась на маслобойню на поиски Гримза. Я застала его там, где он проводил большую часть времени — он пытался прочистить фильтры, намертво забитые засохшим жмыхом и маслом.

— Мистер Гримз, мне потребуются точные расчеты, — заявила я, переступая через порог и ступая по липкому от масляных пятен полу. — Необходимо выяснить, какое именно количество магической пыли потребуется для полноценного запуска всего производственного цикла льняной ткани. Мне нужна цифра в граммах.

Инженер выпрямился, с силой вытирая ладони, испещренные старыми ожогами, о грубую кожу своей куртки. Его взгляд, обычно потухший, внезапно заострился, стал почти деловым.

— У меня уже все подсчитано, мисс. Цифры неутешительные. Для «Посевника» минимальный заряд на весь сезон составляет пять грамм. «Роса», отвечающая за мочку льна, потребляет не менее грамма еженедельно. «Гребню» для работы требуется два грамма в неделю. «Жмыхобою» и «Утку» в ткацкой — еще по три на каждую единицу. И это лишь для поддержания нынешнего, более чем скромного объема. Итоговая сумма? — Он прищурился, оценивая мою реакцию. — Около десяти грамм еженедельно. Просто чтобы оставаться на плаву.

Внутри все похолодело. Десять грамм. Каждую неделю.

— А какова текущая рыночная стоимость?

Гримз мрачно хмыкнул, разводя руками в безнадежном жесте.

— На черном рынке, куда таким, как мы, дорога заказана без хорошей рекомендации, грамм качественной, очищенной пыли обойдется в четыре тысячи золотых монет. Возможно, удастся выторговать три с половиной, если проявить настойчивость и удачу.

Мгновенная мысленная калькуляция привела к удручающему результату. Сорок тысяч, вырученные за материнские серьги, превращались в жалкие десять грамм. В одну неделю стабильной, но убыточной работы. Для выполнения условий контракта с Элмондом требовались экстремальные мощности, что взвинчивало цифру до пятнадцати грамм — все деньги уходили в прах, погружая нас в долговую яму. Цифры выстраивались в безрадостную и предельно ясную картину.

— Благодарю вас за точность, мистер Гримз, — мой голос прозвучал приглушенно.

Я развернулась и направилась к дому, ощущая на спине его тяжелый, недоуменный взгляд. В кабинете отца я опустилась в кожаное кресло, взяла перо и сделала несколько глубоких вдохов, стараясь заглушить голосок Элис, который шептал о наследии. Но вперед выходила Алина Воронцова, и она прекрасно знала: иногда единственным верным стратегическим решением является своевременное отступление для перегруппировки сил.

Перо с нажимом заскрипело по плотной бумаге. Я выводила официальное уведомление для Оливера Элмонда, управляющего мануфактурой «Золотой шелк». Формулировки были краткими, вежливыми и не оставляющими пространства для дискуссий:

«В связи с возникновением непреодолимых обстоятельств и кардинальным пересмотром экономической стратегии развития, поместье «Лунная Дача» вынуждено отказаться от дальнейшего выполнения условий действующего контракта на поставку льняной ткани. Выражаем признательность за долгие годы плодотворного сотрудничества».

Я подписала его с твердой решимостью: Элис Мёрфи.

Когда я расплавила сургуч для печати и вызвала Виктора для срочной доставки письма в город, в доме воцарилась гробовая тишина. Миссис Дженкинс замерла у печи с деревянной ложкой в руке, ее лицо вытянулось. Гримз, вернувшийся доложить о состоянии полей, смотрел на меня с немым вопросом, читавшимся в его глазах.

— Я разрываю контракт с Элмондом.

— Но это семейное дело... Куда же мы пойдем, поместье же разорится совсем... — наконец выдохнул он, и его хриплый голос прозвучал громко в давящей тишине.

— Напротив, — я поднялась с места, обводя взглядом охваченные смятением лица своих немногочисленных союзников. — Я остановила бессмысленное экономическое кровотечение. Мы проигрываем на чужом поле и по чужим правилам. Продолжать это — чистое самоубийство. Но я даю вам слово, что найду иной путь. Мы прекращаем ткать убогую дерюгу и займемся производством того, за что покупатели будут готовы платить вдесятеро. И начнём мы с масла.

Снова склонившись над столом, я принялась за составление второго послания. На сей раз — дерзкого делового предложения. Адресовалось оно в контору «Масло и К°», лично в руки главному управителю.

«Уважаемый господин! Поместье «Лунная Дача» имеет честь сообщить о возобновлении производства льняного масла высочайшего качества с применением уникальной, усовершенствованной технологии. Мы готовы предложить вашему вниманию исключительно чистый продукт, полностью лишенный характерной горчинки и постороннего осадка, с существенно увеличенным сроком хранения. Будем безмерно польщены, если вы соблаговолите лично оценить качество первой партии. Готовы к обсуждению эксклюзивных условий дальнейшего сотрудничества».

Рафинирование — с точки зрения химии достаточно простой процесс отбелки и очистки масел от примесей с помощью природных абсорбентов. Здесь, судя по всему, о такой технологии не слышали. Это и был наш главный козырь.

Позже, когда Виктор отбыл с письмами и списком покупок, я пригласила к себе Кевина. Мы устроились в пыльной библиотеке, и я принялась засыпать его вопросами, водя пальцем по пожелтевшим страницам фундаментального труда «Основы магической теории».

— Объясни мне, как все это работает. Самые основы. Как ты это чувствуешь? Почему у меня, например, этого «дара» почти нет, а у тебя — есть?

Кевин сглотнул, собрался с мыслями, его пальцы нервно барабанили по грубой древесине стола.

— Ну… в общем, — начал он, подбирая слова, — все очень просто, хоть в академии это и раздувают до небес. Представьте внутри себя… ну… маленькое солнышко. Ядро. Оно у каждого есть, но у кого-то оно большое и яркое, а у кого-то — совсем крошечное, чуть тлеет. Оно и вырабатывает силу. Эту… магию.

Я кивнула, мысленно представляя себе клеточные митохондрии, энергетические станции организма. Очень похожая концепция.

Глава 5. В которой кофе будит душу, а мята — магию

Пробуждение было неприятным. Первым ощущением была всепоглощающая, свинцовая тяжесть. Каждая мышца, каждая кость словно кричали от истощения. Мысли текли вязко и медленно, увязая в трясине апатии. Я просто лежала, уставившись в паутину на потолке, и не могла — не хотела — пошевелиться.

Внутри бушевала тихая гражданская война.

Я не могу. Это не мой мир, не мои битвы. Я хочу домой. Хочу в свою стерильную лабораторию. Хочу на свой уютный диван, сериал и чашку кофе. Я устала бороться за это поместье. Я не хочу быть главной. Я хочу, чтобы кто-то главным был за меня.

Это был чистый, животный вопль души Алины Воронцовой, загнанной в угол.

Но из самых глубин, из потаенных уголков памяти, поднимался тихий, но несгибаемый ответ. Голосок Элис не спорил и не уговаривал. Он просто напоминал. Всплывали образы: тепло материнских рук, холод железа ключа в ладони в ночь побега, испуганные, но полные надежды глаза Кевина, усталое, верное лицо Виктора. Они не могли позволить себе мое выгорание. Их мир был слишком хрупок, чтобы его можно было бросить. Предать.

С невероятным усилием я оторвала голову от подушки и кое-как доплелась до туалетного столика. В пыльном зеркале на меня смотрела незнакомка. Бледная, почти прозрачная кожа, на которой синяки под глазами казались фиолетовыми тенями. Яркие, слишком большие голубые глаза, сейчас потухшие и бездонные. Тонкие, бескровные губы. И волосы — цвета спелой пшеницы, густые, но тусклые и запутанные.

Рука сама потянулась к несуществующей косметичке. Как же я хотела замаскировать эту усталость. Легкий тон, щепотку румян, чтобы оживить лицо, тушь, чтобы подчеркнуть взгляд. Воспоминания Элис тут же услужливо подсказали: косметика здесь есть. Пудра на основе свинца и мела. Губная помада с киноварью.. Духи, перебивающие запах пота уксусной эссенцией и сомнительными цветочными экстрактами. Была косметика и получше – зелье, придающее губам яркий оттенок, а заодно и зубам тоже. Артефакт, который держал иллюзию на лице – пока в нём не закончится заряд.

Нет уж, — резко подумала я, и во взгляде девушки в зеркале вдруг мелькнула знакомая мне твердость. Когда-нибудь я создам тут нормальную косметику. Безопасную. Эффективную. Но сначала нужно выжить.

«Встань, — приказала я себе вслух, и голос прозвучал хрипло. — Просто встань и сделай первый шаг. Не думай о всем остальном. Просто встань и сделай что-то знакомое».

Моим якорем должен был стать кофе.

В кладовой, на самой дальней полке, за банками с забытыми соленьями, стояла жестяная коробка с истершейся этикеткой. Память Элис подсказала: «Мамино странное зёрнышко. Говорила, привезла его из-за Великого Моря, с Южного континента — Америки. Говорят, там своя, дикая магия».

Да, этот мир географически был точной копией моего старого мира. Даже названия отчасти совпадали. Так Америка осталась Америкой, Африка стала Афрайкией, а Великобритания превратилась в просто Великую Империю. Кажется, до определенного момента этот мир развивался так же, как и мой предыдущий, но однажды пришла магия – и мир пошел совсем по другой дорожке.

Я открыла коробку. Аромат — густой, с горьковатой дымкой — ударил в нос, и у меня навернулись слезы. Это был запах моего мира. Я нашла чугунную ступку и пестик и, не жалея сил, начала молоть зерна. Монотонный ритм действовал медитативно. Звук был громким в спящем доме.

На кухню, привлеченная шумом, вышла миссис Дженкинс в ночном чепце.

— Мисс Элис? Что это вы, ранняя пташка?…

— Кофе готовлю, миссис Дженкинс, — голос мой звучал хрипло. — Помогите, пожалуйста, разжечь плиту.

Пока вода закипала в маленьком ковшике, я объясняла, чувствуя, как понемногу оживаю, находясь на знакомой территории рецептов и процессов:

— На Южном континенте, за Морем Туманов, этот напиток так же популярен, как у нас чай. Мама пыталась, но не смогла его правильно приготовить.

Я показала ей процесс: правильный помол, прогрев турки с сахаром, снятие с огня в момент подъема пенки.

— Это как алхимия, — прошептала миссис Дженкинс, завороженно глядя на темную жидкость.

— Почти, — улыбнулась я.

Аромат разнесся по дому. Первым пришел Гримз, ведомый любопытством инженера. Потом, робко крадучись, появились Кевин и Лео.

— Садитесь, — сказала я. — Сегодня у нас эксперимент.

Я нашла на полке немного апельсинового сока. Для себя я сделала «бамбл» — налила в высокий стакан сок, добавила лёд и осторожно влила поверх крепкий черный кофе. Получился красивый градиент. Я сделала большой глоток. Кисло-сладкий, бодрящий вкус вернул меня к жизни лучше любого зелья.

Я дала попробовать напиток остальным – одобрил вкус только Гримз, который и получил свою чашку следующим. Миссис Дженкинс и Лео с Кевином оценили вкус капучино.

— Вкусно! — удивился Лео. – Только я бы сахара положил.

— И не горько совсем, — добавил Кевин, уже делая второй, более уверенный глоток.

Миссис Дженкинс я уговорила попробовать капучино с щепоткой корицы из кладовой. Она пила, причмокивая, и ее лицо постепенно расплывалось в улыбке.

— И правда, согревает и бодрит.

Я допила свой кофе, чувствуя, как усталость отступает, сменяясь новой, тихой решимостью. Я не могла вернуться домой. Но я могла принести сюда его крупицы. И по кусочку, по зернышку, собирать здесь что-то свое.

Подкрепившись и раздав поручения на день, я снова уединилась в кабинете отца. Передо мной лежал дневник Лисандры. Я перечитала последнюю запись, и холодная дрожь пробежала по спине.

«...Раздобыла образец пыли. Заклинание анализа ничего не дает. Состав замаскирован мощным заклятием иллюзии. Но я случайно обнаружила жуткий факт – когда случайно активировала заклинание родства рядом с пылью – хотела найти Элис в саду, а стрелка указала прямо на пыль. Стрелка была не отчетливая, но её и вовсе не должно было быть. Я попросила Эдварда тоже произнести заклинание, результат аналогичный.. Я ничего не понимаю, надо будет поговорить с К..»

Глава 6. В которой день приносит выгодное предложение, колкую встречу и откровенный разговор

Из повозки, ещё не остановившейся как следует, выпорхнула юркая фигурка. Это была Марго, та самая племянница Марты с швейной мануфактуры, чьи руки были вечно исколоты иглами и разъедены краской. Но сейчас её лицо сияло, словно впитавшее в себя утреннее солнце.

— Мисс Элис, добрый день! Вы только взгляните! — её голос звенел, переливаясь восторгом, пока она влетала в прихожую, протягивая ко мне ладони с таким торжеством, будто демонстрировала не их, а бесценные реликвии.

Я отступила на шаг, застигнутая врасплох этим вихрем эмоций. За Марго, с сияющими глазами и сдержанными улыбками, проследовали Илва, Марта и её сестра Анна.

— Вчера вечером, едва Марта принесла мне эту волшебную мазь, я тут же намазала руки, — Марго говорила захлёбываясь, поворачивая кисти то одной, то другой стороной. — А утром проснулась — и не поверила своим глазам! Кожа гладкая, нежная, будто у младенца! А эти вечные ранки от иголок, что обычно неделями сочатся и болят — подсохли и затянулись! Я сегодня на мануфактуре всех поразила!

— А у меня, — перебила её Марта, и в её обычно спокойных глазах плясали весёлые искорки, — эта старая болячка на сгибе, что кот ещё зимой оцарапал и она никак не заживала, гноилась… Я на ночь вашим кремом залепила — а утром корочка сама отпала, а под ней — розовая, чистая кожица! Ни красноты, ни нагноения!

Илва согласно кивала, разглядывая свои ладони, ещё недавно красные и шершавые, а теперь удивительно гладкие и ухоженные.

— И знаете, мисс, — добавила она, понизив голос до почти благоговейного шёпота, — он совсем не щиплет. Обычно любое снадобье жжёт, а ваше — словно прохладной родниковой водой омывает. И даже ломота в суставах, что по утрам мучила, — утихла. Я уж думала, почудилось, а нет — действительно легче.

Она подняла на меня широко распахнутые глаза, в которых читался уже не просто восторг, а нечто большее — почти суеверный трепет.

— Мисс Элис, да что же это за мазь такая? Это ж не просто крем! Это самое настоящее целебное зелье! Я подобные у столичных знахарок видела — за золотые монеты отпускают, да и то помогают через раз, а то и хуже делают.

Я постаралась собраться с мыслями, сохраняя внешнее спокойствие, хотя внутри всё трепетало от осознания произошедшего.

— Я рада, что он вам помогает. Это просто смесь местных трав и масел по старому рецепту моей матери, — это была не совсем ложь. Основа и правда была травяной.

— «Просто смесь»? — фыркнула Марта, с нежностью разглядывая свои исцелённые ладони. — Да я за такую «просто смесь» последний медяк отдала бы!

Анна, самая робкая из всех, молча протянула свою руку рядом с рукой сестры. Контраст был разительным: одна — ухоженная, с мягкой кожей, другая — всё ещё красная и потрескавшаяся.

— Мы так боялись, что он кончится, мисс, — прошептала Илва, и в её голосе прозвучала лёгкая тревога, смешанная с надеждой. — Вы же обещали, что ещё будет…

Я стояла, ошеломлённая этим водопадом искренних восторгов. Мой научный ум уже лихорадочно анализировал их слова. Быстрое заживление ран, снятие воспаления, обезболивающий эффект… Это была не косметика. Это была глубокая, клеточная терапия. И причиной тому была вовсе не моя скромная травяная формула, а та самая магия, что мы с Кевином вложили в процесс.

— Я… я несказанно рада, что он вам помог, — наконец выдавила я, с трудом приходя в себя. — Не сомневайтесь, я приготовлю ещё. Хватит на всех. И, пожалуйста, не экономьте его. Мажьте, сколько потребуется.

Их лица озарились таким безмерным облегчением и благодарностью, что у меня на глаза навернулись предательские слёзы

— Ну что, — весело хлопнула в ладоши Илва, с новым энтузиазмом окидывая взглядом просторный, пыльный зал. — За работу, девчата? Раз уж руки теперь не болят, надо же это проверить!

В ответ прозвучал общий, счастливый смех, и работа закипела с невиданной прежде энергией и радостью.

Мы взялись за главный зал — сердце дома, где вековая пыль лежала бархатным саваном на паркете и тяжёлых портьерах, а в воздухе висела тихая грусть запустения. Я работала плечом к плечу с женщинами, скребя пол щёткой, смоченной в ароматном травяном отваре, и краем глаза наблюдала за ними.

Работа спорилась. Смех и шутки теперь не смолкали. Анна и Марго с усердием натирали дубовую панель, и я видела, как они украдкой проводят пальцами по своей коже. Илва и Марта выбивали ковры.

К полудню, когда мы устроили перерыв, зал уже был неузнаваем. Солнечный свет, больше не встречавший преград, заливал пространство, играя на отполированном до блеска паркете и высветлявшая узоры на старых, но добротных портьерах. Воздух, напоенный запахом ромашки, мяты и чистого дерева, был лёгким и свежим.

— Никогда бы не подумала, что этот дом может так выглядеть, — прошептала Анна, оглядываясь вокруг с почти благоговейным трепетом.

— Это только начало, — пообещала я, и в голосе моём звучала уверенность, которую я сама в себе ощущала. — Подождите, когда мы доберёмся до библиотеки и оранжереи.

После уборки, когда засияли окна и весь дом наполнился ароматом чистоты и летних трав, я рассчиталась с женщинами. Их глаза сияли уже не только от заработанных монет, но и от осознания собственной причастности к этому маленькому чуду — возрождению. И, конечно, от драгоценных глиняных баночек, которые они заботливо заворачивали в платочки, словно величайшие сокровища.

Едва повозка с женщинами скрылась за поворотом, а я успела привести себя в порядок и переодеться в чистое платье, как у ворот послышался новый звук — чёткий стук колёс хорошо смазанного экипажа. Моё сердце ёкнуло. Я была готова к этому визиту.

На пороге появился мужчина в безупречно чистом, хотя и неброском, дорожном сюртуке. Его взгляд, острый и оценивающий, мгновенно скользнул по залу, впитывая малейшие детали перемен.

— Мисс Мёрфи, — он учтиво поклонился. — Позвольте представиться — Ангус Ковард, представитель компании «Масло и К°». Позвольте выразить восхищение. В доме… заметно посвежело. Чувствуется заботливая рука.

Глава 7. В которой сказка стучится в дверь

Первые лучи солнца, бледные и осторожные, заливали кухню жидким золотом. В воздухе пахло старой древесиной и лавандой. Я надеялась успеть насладиться одиночеством и чашкой кофе, но оказалась не единственной ранней пташкой. У стола сидел Виктор. Он задумчиво смотрел в окно, на просыпающийся сад, его широкие плечи были ссутулены под грузом неведомых, но тяжких дум.

Услышав мои шаги, он обернулся, и на его обычно лице мелькнула легкая растерянность.

— Мисс Элис, я не думал, что вы уже проснулись.

— Доброе утро, Виктор, — я устало улыбнулась, направляясь к жестяной коробке. — Будете кофе?

— Не откажусь, мисс. Удивительно приятный напиток вы придумали, бодрящий.

Неловкая тишина повисла между нами. Звук ступки, растирающей зерна, казался удивительно громким.

— Как вам спалось? — спросила я, просто чтобы заполнить паузу.

— Как и всегда. Старые кости замучали, дождь предвещают, — он отхлебнул уже готовый бамбл и одобрительно кивнул. — А вам? Должно быть, непривычно в этом большом доме – да еще и на роли хозяйки.

Его слова попали в точку. Комнаты, несмотря на начавшиеся перемены, все еще были полны теней прошлого — теней, которые были мне и чужими, и родными.

— Да, — призналась я. — Порой кажется, будто из каждого угла на меня смотрят мама или отец.

Виктор тяжело вздохнул, его взгляд стал отрешенным.

— Эдвард… ваш отец… был хорошим человеком. Сильным. Но сломался после ее ухода. Лисандра была его солнцем. Без нее он не мог найти себе места — то впадал в черную тоску, то бросался в работу, пытаясь заглушить пустоту. Не было купца, который объездил бы больше стран, чем он. А потом он… женился на мадам Тревис. По большей части для того, чтобы вы были не одни, чтобы дать дочери мать. Я думаю, он также искал утешения. Но нашел лишь новую беду.

Я слушала, затаив дыхание, чувствуя, как в груди шевелится старая, детская боль. Он говорил о моем отце. О нашем отце.

— Он погиб, — тихо сказала я. — Самоходка сорвалась с обрыва.

Виктор мрачно кивнул, его пальцы сжали кружку так, что костяшки побелели.

— Так сказали. Машину нашли разбитой внизу. Но знаете, мисс Элис… Эдвард был отличным водителем. Лучшим, которого я знал. Он тот обрыв знал как свои пять пальцев. И самоходка была исправна, я проверял ее накануне. Все было очень… удобно.

В его голосе прозвучала та самая, едкая нота подозрения, которую я и сама начала ощущать, читая дневник Лисандры. И это подтолкнуло меня сделать следующий шаг.

— А смерть мамы… — я произнесла осторожно. — Я знаю, что это была чахотка. Но в ее дневниках… она писала, что открыла что-то опасное.

Виктор поднял на меня взгляд, и в его глазах я увидела не удивление, а горькое подтверждение.

— Она стала слишком любопытной. Гильдия не любит, когда лезут в ее дела. А она лезла. Вскоре после этого занемогла. Угасла на глазах. Врачи разводили руками и придумали диагноз – чахотка.

Мы сидели молча. Двое взрослых людей, наконец озвучивших страшную, давно витавшую в воздухе тайну. Моих родителей убрали. И я оказалась следующей на линии огня.

И тут меня осенило. Острая, колющая мысль, от которой похолодело внутри. Я посмотрела на Виктора — этого верного, непоколебимого человека, который молча последовал за мной в изгнание.

— Виктор, — голос мой дрогнул. — Прости меня. Я ведь даже не спросила тебя тогда. Просто сказала: «Вези меня!» Ты служил моему отцу в том поместье, у тебя там ведь была своя жизнь… Хотел ли ты сам уезжать?

Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, и постепенно его строгие черты смягчились.

— Извиняться не нужно, мисс Элис. Глядя на вас сейчас, я будто вашу маму вижу— с огнем в глазах. Вы очень повзрослели. Я и не думал, что вы способны так толково распоряжаться делами.

Он помолчал, его взгляд снова стал серьезным.

— А в том доме мне нечего было терять. Мой долг — служить семье Мёрфи. Сначала вашему отцу, теперь — вам. И я… — он потупился, и в его голосе прозвучала несвойственная ему неуверенность, — я тоже прошу у вас прощения. Что не уберег вас тогда. Я слышал… в городе шепчутся… что мадам Тревис пыталась с вами сделать. А я ничего не знал, не видел. Да и раньше - мы ведь все понимали, как сильно мадам Тревис ненавидит вас, как издевается, и ничего не делали...

В его словах была такая искренняя боль, что у меня к горлу подступил ком.

— Это не твоя вина, Виктор. Ты спас меня, когда это было нужно. Ты здесь. И это главное.

Мы допили кофе в новом, глубоком и уютном молчании.

После завтрака я нашла Кевина в саду. Он робко переминался с ноги на ногу у старой яблони, одна из ветвей которой была надломлена грозой и безнадежно поникла.

— Ну что, — сказала я, подходя. — Готов повторить вчерашний успех? Только на сей раз не с маслом, а с живым деревом.

— Я попробую, мисс Элис, — он с надеждой посмотрел на ветку.

Мы встали по обе стороны от нее, положили руки на ветку. Я закрыла глаза, пытаясь воспроизвести вчерашнее состояние — концентрацию, представление клеточной структуры, волокон древесины. Я чувствовала, как моя скромная сила и более мощный, но грубый поток Кевина сливаются и направляются в сердцевину надлома.

Но на сей раз что-то пошло не так. Энергия встретила сопротивление, извилистое и упрямое. Вместо того чтобы влиться в дерево, она забурлила вокруг ветки и выплеснулась наружу.

Раздался тихий, зловещий хруст. Сначала по коре пробежала дрожь. Затем от места надлома во все стороны стремительно пополз иней.

Мы отшатнулись в ужасе.

— Что это было? — прошептал Кевин, его лицо побелело. — Я делал всё, как вчера!

— Не знаю, — выдохнула я, с ужасом глядя на обмороженную ветвь. — Я думала, принцип тот же. Но живая природа оказалась сложнее, чем я думала. Магия — это стихия. А мы пытаемся приручить ее, не зная азов.

Во мне проснулся ученый, с ужасом осознавший, что играет с ядерным реактором, руководствуясь лишь интуицией.