Зов тишины

Лёд и пламя

Лед. Это последнее, что я помню из того дня. Не холод снаружи — а внутри. Будто кто-то вогнал ледяной клинок прямо в грудину и расколол меня надвое. Мне было шесть. Папа только что уехал. А потом — ничего. Тишина.

Не обычная тишина. А та, что проглотила самое громкое во мне.

Десять лет спустя эта тишина была моей тюрьмой и моим щитом. Всё, что от меня осталось.

Поместье Винтерхольт не было домом. Это был саркофаг из серого камня, набитый призраками. Завтрак. Длинный стол, за которым когда-то собирался весь клан, теперь умещал только нас троих. Звук ножа дяди Кассиуса по фарфору отдавался в тишине, как удары топора по льду.

Я сидела прямо, разрезая омлет на идеальные, безжизненные кубики. Чувствовала его взгляд — тяжёлый, оценивающий.

«Дорога займёт полдня, — сказал он, откладывая нож. Его голос, низкий и спокойный, всегда казался слишком громким в этой гробнице. — Старший наставник Кленхарт встретит у ворот. Не позорь имя».

Я кивнула, не отрываясь от тарелки. Имя. Винтерхольт. Когда-то оно значило «Советник Ледяного Клыка». Теперь, в устах шепчущихся за спиной, оно значило «Выдоххольт». Род, чья сила угасла.

«Книги взяла?»

«Все из списка. И ещё две по генеалогии северных кланов», — ответила я ровно. Мой голос звучал чужим даже для меня — плоским, лишённым обертонов. Если внутри меня не было зверя, то мой ум должен был стать лезвием. Я вызубрила каждое правило, каждый союз, каждую слабость, упомянутую в летописях.

Дверь скрипнула. В столовую вошла мама.

Элина Винтерхольт была похожа на прекрасную фреску, которую тщательно стирали, пока не остался лишь бледный контур. От неё пахло ладаном и полынью — запах вечного траура. После смерти отца её собственная волчица, как говорят, просто… не проснулась. Она ушла в себя вместе с ней.

Она подошла. Её пальцы, холодные и тонкие, едва коснулись моей щеки.

«Ты готова, дитя?»

«Да, матушка».

Её глаза, мои глаза, но потухшие, скользнули по мне. «Помни… тишина — не слабость. Иногда это единственный способ уцелеть».

Она повернулась и вышла, не обняв. Её шлейф ладана накрыл меня, как саван.

Кассиус вздохнул, звук вышел грубым, живым. «Она не хотела тебя обидеть. Она просто… там, в прошлом». Он встал, подошёл, положил тяжёлую, тёплую ладонь мне на плечо. «А тебе надо жить в настоящем. Академия — не это. Там закон сильнейшего. Твоя… пауза сделает тебя мишенью».

«Я знаю».

«Они будут дразнить. Ломать. Не дай. Ты — кровь моего брата. Твоя сила — здесь». Он ткнул пальцем мне в висок. «И здесь». Его ладонь прижалась к груди, над тем местом, где должно биться второе, дикое сердце. Его рука была тёплой. Единственным источником тепла во всём этом ледяном доме. «Выживи, Лира. Остальное приложится».

В его глазах я видела не жалость. Вину. И ту самую непоколебимую веру, которая держала эти стены от падения последние десять лет.

Академия Серебряного Клыка ударила по нервам, как натянутая тетива.

Она была огромной, грубой, живой. Камни, казалось, вибрировали от энергии сотен молодых оборотней. Воздух не просто пах — он атаковал: запах мокрой шерсти после дождя, острой хвои, тёплой земли, мускуса и вспышек чужой, беззаботной силы. Я шла за наставником Кленхартом, сжимая руки в кулаки, чтобы они не дрожали, дыша ртом, чтобы не захлебнуться этим буйством жизни, которого у меня не было.

«Западное крыло, — бросил он, не оборачиваясь. Его спина была прямой, как будто он стыдился вести меня. — Для латентных, метисов и… прочих. Ритуал Проявления — завтра. Формальность».

Комната под самой крышей была крохотной клеткой с узкой щелью окна. Камень, дерево, соломенный тюфяк. Ничего лишнего. Ничего своего. Идеально для призрака.

Но призраком мне не дали стать. Уже в тот вечер, в ревущей, пропахшей мясом и луком столовой, я стала экспонатом.

«Ну-ка, гляньте, кто пожаловал! Винтер… хольт?» — голос за спиной был сладким, как яд.

Я обернулась. Девушка с каштановым конским хвостом и насмешливо приподнятой бровью. От неё пахло жжёным сахаром и перцем — нарочито, вызывающе. Майя. Я уже слышала это имя в потоке сплетен.

«Слыхала, у тебя зверь так и не вылупился, — она сделала преувеличенно-сочувственную гримасу. — Правда ведь? Жалко. С таким-то именем».

«Моё обучение санкционировано Советом кланов», — выдавила я, чувствуя, как холод внутри меня сковывает голосовые связки. Не дрожь. Не показывай.

«О, «санкционировано», — передразнила она. Её прихвостни захихикали. — Ну что ж, завтра на Ритуале все и посмотрим, что именно санкционировано. Может, проявишь улитку? Или там просто… пусто?»

Их смех впился в кожу, как осколки стекла. Я развернулась и ушла, не дав им увидеть, как по щеке скатывается единственная предательская капля ярости. Шёпот следовал за мной: «Пустышка…»

Ночь была долгой и абсолютно беззвучной. Я лежала, вглядываясь в темноту, пытаясь пробиться сквозь лёд. Я кричала внутри. Звала. Умоляла. Рыдала от бессилия.

В ответ — только непроглядная, всепоглощающая глухота. Я была кораблём, застрявшим во льдах, и никакой сигнал бедствия не мог пробиться наружу.

Зал Зова пах страхом. Настоящим, животным. И возбуждением. И похотью к чужому унижению. Я стояла у стены, слившись с камнем, и разлагала воздух на составляющие, чтобы не сойти с ума: пот, адреналин, чужую гордость.

А потом вошёл он.

Не просто вошёл. Воздух расступился перед ним. Он был высоким, широкоплечим, с осанкой, которая кричала «моё» без единого слова. Волосы цвета старого золота. Лицо, которое должно было бы висеть в галерее героев. Кай. Наследник.

Его запах донёсся до меня первым, перекрыв всё: дуб, холодный дым и дикая, первозданная мощь. Запах всего, чего я была лишена. Он прошёл, не глядя по сторонам, и сел в первом ряду. Моё сердце, единственное, что работало громко, заколотилось где-то в горле.

«Следующая, Лира Винтерхольт!»

Имя прозвучало как приговор. Шёпот, как рой злых ос. Я оттолкнулась от стены и вышла на чёрное зеркало площадки. Сотни глаз. Ухмылка Майи в первом ряду. Я закрыла глаза.