Звериный орден

Возвращение

Запах осенней земли и жухлых листьев я не любил, он напоминал мне о смерти. Именно в это стылое время мне пришлось хоронить своих родителей, сначала отца, Леонида Прокофьевича, а следующей осенью и матушку, Агафью Ниловну.

Дом в Стрешнёвке находился теперь в полусонном, полузаброшенном состоянии – вот уже более трёх лет я не был здесь, а теперь приехал, проведать родное гнездо и близкие сердцу могилы. Вместе со мной была и юная супруга моя, Дашенька. Она вызвалась сопровождать меня, не устрашившись невзгод и превратностей долгого путешествия.

Сейчас она куталась в меховую накидку от промозглого ветра, который пытался во что бы то ни стало, сорвать с неё шляпку и растрепать её чудесные волосы.

На первом снегу, припорошившем дорожку, ведущую к дому, виднелась вереница следов – единственный признак того, что он обитаем.

Заглянув в закопченное окошко привратницкой, я увидел Федора, сидевшего за столом, и мастерившего что-то острым ножичком. Пальцы мои дробно стукнули по стеклу несколько раз, прежде чем мой управляющий, наконец, услышал. Выронив из рук свою поделку, он выскочил к нам.

«Батюшка, Ляксей Леонидыч! А мы ждали вас не раньше субботы! Марфа как раз сейчас хозяйские покои в порядок приводит! Там и не топлено… Заходите, погрейтесь с дороги!» – Федор, пропустил нас в сторожку, а сам бросился во двор, открывать ворота, за которыми, переминаясь с ноги на ногу, стоял трёхлетний мерин, запряженный в легкую коляску.

В привратницкой оказалось тесновато, зато тепло и уютно. Пахло смолой. Мы с Дарьей сели за стол. Вскоре вернулся Фёдор, неся дымящийся самовар.

– Ну, какие вести? – спросил я, скорее для порядка: все новости были мне известны, ведь мой управляющий был грамотен, и каждый месяц отправлял мне письмо с подробнейшим описанием текущих дел.

– Помещица Ивакина усадьбу продала. – откликнулся Федор. – Болтают, что новые хозяева нерусские какие-то – не то самарские, не то – казанские!

– Как продала? – удивился я, впервые услышав об этом, — А что же Ивакин?

– Так умерли-с! —воскликнул Фёдор. — В три дня барин сгорел, от неизвестной лихоманки!

– Давно? — для меня это была неприятная новость.

– Недели с две будет! — почесал бороду Фёдор.

– Как? И усадьба уже продана? Лихо! – присвистнул я. – Не иначе, как у мадам Ивакиной покупатель был готовый. Эх! Вот она, семейная жизнь! – вздохнул я посмотрев на жену.

Дашенька тем временем забавлялась с канарейками, которых Федор пока хозяйский дом был необитаем, приютил у себя.

Мы с женой не питали к друг другу иных чувств, кроме уважения, потому что женился я на ней руководствуясь лишь данным мною обещанием. Никогда – ни словом, ни делом, я её не обижал. Она была единственной дочерью моего давнего приятеля, приютившего меня в своем особняке, в Австрии.

Сидя в натопленной сторожке Федора, я думал о том, что, пожалуй, не стоило мне никуда уезжать три года назад. Тогда Дарья, возможно, могла бы устроить свою жизнь иначе, с человеком, который по достоинству оценил бы её молодость и красоту.

Мой тесть, Петр Данилович, – был мне другом и командиром, я безмерно уважал этого человека за храбрость и честность. Кроме того, я был обязан ему жизнью (эту историю ни он, ни я вспоминать не любили).

Он давно звал меня навестить его в новом доме в предместье Вены, и, наконец, я решил воспользоваться его приглашением. Я застал его в хандре и болезни. Что из чего проистекало, сказать трудно, но мне было невыносимо видеть, как боевой лев Петр Краффе, которого враг боялся, как огня, превратился в дряхлого старика.

Краффе так обрадовался мне, что даже забыл на время о своем недуге. Я надеялся, что, быть может, моё пребывание возродит его, снова пробудит в нём дух воина. К сожалению, эти надежды оказались тщетными, через месяц я держал иссохшую руку своего друга и начальника, лежавшего на смертном одре.

Именно тогда он и взял с меня слово, что я женюсь на его дочери и сделаю всё от меня зависящее, чтобы составить её счастье.

Много раз впоследствии, я возвращался к тому разговору. Я смалодушничал: поддался порыву, жалости… мне хотелось, чтобы мой старый друг умер спокойно. К тому же, я был уверен, что Дарья Петровна не захочет выйти за меня — ведь я был много старше её, и к тому же, словно Кутузов, носил повязку, скрывающую пустую глазницу.

Даша, несомненно, будет рада возможности обойти волю батюшки, или убедить его дать ей возможность самой выбирать супруга. Петр Данилович скончался той же ночью, связав меня обещанием. Дарья Петровна, оплакав отца, сказала, что никого не видит в качестве супруга, кроме меня, ибо такова последняя воля батюшки.

Я отговаривал её, говорил, что готов стать её верным телохранителем до тех пор, пока она не сыщет себе достойного мужа, но молодая девушка была непреклонна. Прошло полгода траура. Я наделся, что за это время она образумится, но ошибся. Дарья с лёгкостью сменила траурное платье на подвенечное, и словно не замечая моего подавленного настроения, смотрела на меня широко распахнутыми наивными глазами.

– Алекс! – вывел меня из воспоминаний её голосок, – а не пойти ли нам в дом – там, наверное, уже тепло?

– Пожалуй, – согласился я, и подал ей руку.

Марфа к нашему приходу сняла чехлы с мебели, надраила полы и зеркала, но всё равно всюду была печать заброшенности. Войдя в свой кабинет, я почувствовал острое желание закрыться в нём, и побыть наедине со своими воспоминаниями.

– Дашенька, я думаю, что тебе будет удобнее наверху – каким-то чужим, неестественным голосом сказал я супруге. – Марфа проводит тебя. Ты можешь посмотреть библиотеку моих родителей, там наверняка найдется книга на твой вкус.

– А вы?

– Дорогая, мне необходимо побыть одному и кое-что обдумать – сказал я, садясь за стол.

Через мгновение я услышал хлопок двойных дверей – Дашенька обиделась.

Зато я остался, наконец, один. И тут, один за другим, стали возникать призраки прошлого. Я не спеша достал трубку и закурил, вглядываясь в силуэты, обступившие меня со всех сторон.

Ужасный Фатхи

Потянулись хмурые дни межсезонья. Дождь со снегом расквасили дороги, отрезав Стрешневку от проезжего тракта. Моё состояние становилось всё хуже – я постоянно думал о судьбе Николя, о письме Альжбеты и её предостережениях относительно Петра Краффе. Когда писалась эта записка, он, вероятно, был ещё жив. При случае я подробно расспросил Федора, как выглядел человек, доставивший ларец, но кроме того, что «тип был сурьезный, одетый во все черное», он ничего не мог добавить к портрету неизвестного.

Даша тяготилась пребыванием в стылой глубинке, но старалась этого не показывать. Она проводила много времени, бродя по липовой аллее, высаженной ещё моим прадедом, до обеда развлекала себя рукоделием и чтением дамских романов, которые любила читать моя матушка.

Чтобы как-то разнообразить свой досуг, я решил прогуляться по окрестностям – и, если получиться, дойти до усадьбы Ивакиных, посмотреть на новых хозяев. До Ивакинской усадьбы было недалеко, верст семь или восемь, и я надеялся вернуться к вечеру.

Утром вышел из дому, и пошел напрямки, через лес. Деревья уже скинули листву, воздух был свеж и прозрачен – то тут, то там краснели гроздья рябины, щедрой в этом году на ягоды, что предвещало студеную зиму.

Мне пришлось обходить заболоченные участки леса и овраги, которыми в детстве меня пугала матушка. Она говорила, что эта чащоба – вотчина лешака, который только и ждет, чтобы утянуть христианскую душу в болото или овраг. Я вышел на опушку и оглянулся вокруг. Над оврагом, который местные прозвали «Черной ступкой» кружило воронье. Я поспешил туда, ожидая увидеть труп лошади, или ещё какого животного, на всякий случай держа ружье наготове.

Картина, открывшаяся моему взору, была жуткой: на дне оврага я увидел распростертое, словно тряпичная кукла, тело человека, вернее то, что от него осталось… Бедняга умер давно – об этом говорил тяжелый запах, привлекающий падальщиков. Одежда мертвеца была вся в земле, а рядом виднелась неглубокая могила – кто-то разрыл её. Плоть, уцелевшая частично, не давала представления о возрасте несчастного, одно можно было сказать наверняка: что это был взрослый мужчина, бривший бороду, а значит, не деревенский мужик, а рангом повыше.

– Эй! – я поднял голову и увидел человека, стоявшего на краю оврага. Он махнул мне рукой, и стал спускаться ко мне. Издалека он был похож на охотника: высокие сапоги с отворотами, охотничья куртка, шапка, надвинутая на глаза. Когда он приблизился, я смог рассмотреть его получше: на вид ему было около сорока, хотя издалека я принял его за юношу – движения его были легки, фигура подтянута. Он, несомненно, был южанином – смуглая кожа, завитки черных волос, выбивающиеся из под шапки, черные, как смоль глаза.

– Вы, должно быть, Сергей Опалинский? – спросил он, протягивая мне руку, и обнажив в улыбке великолепные для его возраста белые зубы.

– Алексей Опалинский-Стрешнев – поправил я его, пожимая протянутую мне холодную ладонь. – С кем имею честь?

– Я ваш новый сосед, друзья меня зовут Иса, а для врагов я – ужасный Фатхи, снова улыбнулся он, словно не замечая распростертого перед нами тела.

– Как вы думаете об этом, Иса? – я показал глазами на мертвеца.

Только тут мой сосед взглянул под ноги. Улыбка сошла с его лица, он что-то пробурчал себе под нос, на непонятном мне языке.

– Не знаю, что и сказать. Тело лежит здесь давно, теперь уж не распознать, кто это. Судя по одежде, не из крестьян сей покойничек.

Я внимательно наблюдал за лицом Исы – похоже, он и в самом деле был удивлен не меньше моего.

– А отчего он умер, по вашему? – спросил я, палкой отворачивая полу грязного камзола мертвеца.

– А мне почем знать? – вскинул брови Иса. – Может, споткнулся по пьяному делу, да и свалился сюда, сломав себе шею.

– И сам себя закопал? – усмехнулся я, пытаясь подцепить петлю внутреннего кармана.

– Да. Значит, бедняга стал жертвой разбойников. Ограбили, убили и закопали. – поднял палец вверх господин Фатхи, которого я про себя уже успел окрестить «персом».

– Получается, что так – я отбросил палку в сторону, и взял ружье, которое лежало невдалеке. При этом я заметил, что Иса шарахнулся.

– До Стрешневки четыре версты. Примерно столько – же до усадьбы Ивакина, рассуждал я вслух. Я ка раз туда направляюсь. Хочу познакомиться с новыми хозяевами.

Я предполагал, что новым хозяином Ивакинской усадьбы является как раз этот невысокий восточный человечек – Иса Фатхи, поэтому нисколько не удивился, когда он театрально поклонившись мне, произнес:

– Я, я и есть новый хозяин усадьбы Ивакина! –обрадовался он. – Сейчас я переделываю дом по своему вкусу, и, к моему сожалению, могу принять вас только в гостевом домике, где временно проживаю. Вы ведь не осудите меня за это, Алексей?

– Надо предать покойника земле – опомнился я. В вашем распоряжении найдется пара мужиков с лопатами? Негоже оставлять его на растерзание воронам!

«Перс» пожал плечами. Он, по всей видимости, не видел необходимости хоронить безымянные останки:

– Найдутся и люди, и лопаты, конечно. Как знать, может это был достойный человек. Негоже ему валяться тут, точно шелудивому псу.

Мы направились в сторону «Персидской» усадьбы, до недавних пор являющейся вотчиной моих хороших знакомых – четы Ивакиных. Иса развернул там серьезное строительство. Стук и грохот мы услышали задолго до того, как показался забор поместья. Во дворе перед господским домом были свалены в кучу старые вещи, с другой стороны двора громоздились плиты черного гранита и античные напольные вазы, задрапированные в рогожу.

Человек пять или шесть мужиков перебирали крышу – я не очень понимал, зачем они это делают – Ивакин был хорошим хозяином, дом у него был справный и ухоженный.

Хозяин крикнул работникам, что на сегодня работы завершены. Подозвал одного из них, и что-то сказал негромко.

– Ну вот, – повернулся он ко мне. Можете не беспокоится насчет останков в лесу – мои люди захоронят их ещё до темноты. Прошу вас! – сделал он приглашающий жест и повел меня в «гостевой домик», который по размеру был чуть меньше, чем дом моих родителей.