Зверь

Глава 1

Раскаленный воздух Финикса плавился за окном, превращая город в дрожащее марево.

Доктор Харрисон, седовласый мужчина с усталыми, но добрыми глазами, медленно шел по стерильно-белому коридору больницы.

Шарканье его стоптанных туфель было единственным звуком, нарушавшим полуденную тишину. В его руке подрагивала тонкая папка с историей болезни - пустая, если не считать пары строк, нацарапанных дежурным врачом.

"Неизвестный. Найден без сознания. Травма позвоночника. Паралич нижних конечностей.

Палата №303 встретила его прохладой кондиционера и звенящей тишиной. На кровати, укрытый до пояса больничной простыней, лежал молодой мужчина.

Его темные, спутанные волосы резко контрастировали с бледностью кожи. Но не это привлекло внимание Харрисона.

Взгляд.

За всю свою сорокалетнюю практику Харрисон видел тысячи глаз - испуганных, полных боли, угасающих. Но таких не видел никогда.

Радужка пациента была похожа на глубокий, штормовой океан, где синева смешивалась с изумрудной зеленью, а у самого зрачка сгущалась до почти черного цвета. В этих глазах был не только страх и растерянность. Но и холодное, всепроникающее любопытство.

- Добрый день, - мягко начал Харрисон, присаживаясь на стул у кровати. - Я доктор Харрисон. Как вы себя чувствуете?

Мужчина медленно перевел на него взгляд. Его голос, когда он заговорил, оказался на удивление низким и ровным, но в нем чувствовалась лёгкая дрожь, будто он отчаянно сдерживает панику.

- Я не чувствую ног.

- Да, мы сделали снимки. У вас серьезное повреждение позвоночника. Боюсь, ходить вы пока не сможете. Вы помните, что с вами произошло?

Пациент на мгновение прикрыл глаза, словно вслушиваясь в пустоту внутри себя.

- Нет. Ничего.

- Вы помните свое имя?

Он снова посмотрел на доктора, и в глубине его странных глаз Харрисону на секунду почудилась насмешка. Но мгновенно исчезла.

- Джон Доу.

Имя для неопознанных. Стандартная процедура. Но в его устах оно прозвучало не как вынужденная мера, а как осознанный выбор. Словно он надел удобную маску.

Харрисон почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с прохладой кондиционера. Что-то в этом человеке было… неправильным.

Нездешним. Его спокойствие было неестественным для того, кто только что очнулся парализованным и с полной амнезией. В нем не было человеческой уязвимости. Наоборот, от него исходила какая-то хищная, первобытная сила, скованная сейчас больничной койкой.

- Мы сделаем все возможное, чтобы вам помочь, Джон, - заверил доктор, но его собственный голос показался ему неубедительным.

Он поднялся, стараясь не выдать своего внезапного, иррационального беспокойства. Уже у двери он обернулся. Джон Доу не сводил с него взгляда. В полумраке палаты его глаза, казалось, светились собственным, потусторонним светом.

Выйдя в коридор, Харрисон прислонился к стене и глубоко вздохнул. Сердце колотилось, как у мальчишки. Это было не просто врачебное беспокойство. Это был почти животный страх. Ощущение, будто он только что заглянул в клетку к зверю, который лишь притворяется спящим.

Не раздумывая, он достал мобильный телефон и набрал номер.

- Алан? Это Фрэнк Харрисон. Прости, что отвлекаю… Да, я знаю, что ты на пенсии. Но у меня тут… случай. Пациент. Мне нужно, чтобы ты на него взглянул. Нет, дело не в амнезии. Дело в том, что скрывается за ней. Когда я смотрю на него, Алан, у меня возникает чувство, что если он когда-нибудь вспомнит, кто он такой… нам всем лучше быть от него как можно дальше.

На том конце провода повисла тишина, нарушаемая лишь легким треском помех. Алан Гроссман, психиатр с мировым именем, давно отошедший от дел, знал своего друга Фрэнка Харрисона слишком хорошо.

Фрэнк был человеком науки, скептиком до мозга костей, не склонным к драматизму или мистике. Если уж он звонит с такой просьбой, значит, дело действительно дрянь.

- Я буду завтра утром, - наконец произнес Алан. Его голос, обычно бархатистый и успокаивающий, звучал напряженно. - Не оставляй его одного с медсестрами, Фрэнк. Поставь к палате охранника.

- Охранника? Алан, он парализован. Он даже сесть не может.

- Поставь. Охранника. - В голосе Гроссмана прорезалась сталь. - И скажи им, чтобы не входили в палату поодиночке. Просто сделай это. До завтра.

Короткие гудки. Харрисон опустил телефон, чувствуя, как липкий пот стекает по виску. Совет друга не успокоил, а лишь усилил его первобытную тревогу. Охранник. У палаты паралитика. Это походило на бред.

Ночь опустилась на Финикс душным, бархатным покрывалом. Больница погрузилась в сонную тишину, нарушаемую лишь писком аппаратуры и редкими шагами дежурного персонала.

В палате №303 царил полумрак. Парень лежал неподвижно, с открытыми глазами устремив взгляд в потолок. Он не спал. Он слушал.

Он слышал, как бьется сердце старого доктора за стеной, как оно спотыкается от страха. Слышал, как молоденькая медсестра, проверяя его капельницу, старается дышать тише, чтобы не разбудить его, и как учащается ее пульс, когда она задерживает взгляд на его лице.

На бэйджике было написано "Эмили". От нее пахло ванилью и легким, почти неощутимым ароматом женского возбуждения, смешанного с тревогой. Этот запах был для него как музыка.

Он не помнил своего прошлого, но его тело, его инстинкты помнили все. Они помнили голод. Не тот голод, что утоляют пищей. Другой, куда более глубокий и древний. Голод по эмоциям. По страху, который был острой, пряной закуской. По желанию, которое было сладким, тягучим десертом.

Эмили снова вошла в палату, чтобы сменить мешок с физраствором. Она двигалась на цыпочках, стараясь быть тенью. Ее тонкие пальцы порхали у стойки.

- Эмили, - его голос прозвучал из темноты, заставив ее вздрогнуть и выронить пластиковый колпачок. Он звякнул об пол с оглушительной громкостью.

- Я… я вас напугала? Простите, я думала, вы спите...