Зверь внутри: остаться с тобой

Глава 1 Кровь Луны

«Собака дьявола чует течку за милю. Сначала он воет, потом приходит за душой. А если ты в поре — даже не думай соваться в Адирондак в полнолуние».

Эйва вспомнила эту историю, когда стемнело настолько, что телефон перестал ловить дорогу, а фонарик на нём сдох ровно двадцать минут назад. Старый хрыч с заправки — лицо как печёное яблоко, глаза выцветшие, но с хитринкой — рассказывал это таким тоном, будно предупреждал не о легенде, а о штормовом предупреждении. Она тогда закатила глаза. Ну конечно. Штат Нью-Йорк, двадцать первый век, лес Адирондак — туристическая достопримечательность, а не чёртово Зловещее.

Машину пришлось бросить миль пять назад. Аккумулятор сдох окончательно, связь не ловила, а сидеть всю ночь в железной банке посреди леса, слушая, как ветер раскачивает сосны, оказалось страшнее, чем идти пешком до ближайшего городка. Или она так думала тогда, на закате.

Сейчас, когда луна уже выползла на небо — огромная, бледная, до отвращения круглая — Эйва готова была отдать всё, чтобы оказаться обратно в проклятом «Бьюике» с его сдохшим аккумулятором.

Дорога тянулась между стенами леса — чёрного, плотного, как войлок. Асфальт местами просел, корни деревьев прорвали его, и Эйва то и дело спотыкалась, матерясь сквозь зубы. Лёгкие льняные босоножки — идиотский выбор для лесной прогулки — натёрли ноги до крови, и каждый шаг отдавался болью.

Она остановилась перевести дух и оперлась рукой о ствол придорожной сосны. Ладонь ощутила шершавую кору, и от этого простого, живого прикосновения почему-то стало немного спокойнее.

Вторые сутки тянуло внизу живота. Эйва знала это чувство — овуляция. Каждый месяц одно и то же: тело наливается тягучим теплом, кожа становится чувствительной до болезненности, обоняние обостряется так, что можно учуять чужой пот за сто метров. Обычно это раздражало. Сейчас — пугало.

Потому что лес пах.

Он пах хвоей, мхом, прелой листвой, но сквозь эти привычные запахи пробивалось что-то ещё. Что-то дикое, мускусное, тёплое — будто зверь, крупный и потный, только что пробежал здесь и оставил свой след прямо в воздухе.

Эйва поёжилась и пошла дальше, стараясь не думать об этом запахе. Стараясь не думать о том, что луна уже высоко. Стараясь не думать о словах старика.

«Сначала он воет».

Она услышала вой ровно в ту секунду, когда подумала об этом.

Звук шёл откуда-то из глубины — низкий, грудной, он не разорвал тишину, а вплёлся в неё, будто всегда здесь был, просто ждал момента, чтобы проявиться. Эйва замерла на месте. Сердце — удар, ещё удар, ещё — и вот оно уже колотится где-то в горле, мешая дышать.

Второй вой прозвучал ближе. Гораздо ближе.

Она побежала.

Дальше было только мелькание: деревья, лунный свет, полосы теней под ногами. Босоножка слетела с левой ноги, Эйва даже не заметила. Ветки хлестали по лицу, по голым рукам, по ногам, оставляя мокрые полосы — то ли кровь, то ли слёзы, она не разбирала. Лёгкое льняное платье, которое час назад казалось таким милым и уместным для летней поездки, сейчас висело на ней тряпкой — тонкой, просвечивающей, совершенно бесполезной защитой.

Она вылетела на опушку, потому что лес кончился.

Поляна. Круглая, ровная, залитая лунным светом так густо, будто кто-то вылил сюда целое море серебра. Трава по пояс, в ней мелькают светлячки — единственное живое тепло в этой ночи. И тишина.

Эйва обернулась.

На границе леса, там, где тень встречалась со светом, стоял он.

Сначала она подумала — волк. Слишком знакомый силуэт, слишком привычный для её городского сознания, которое цеплялось за любую понятную форму. Но потом волк шагнул вперёд, и лунный свет упал на него, и Эйва поняла: нет.

В холке он доставал бы до груди взрослому мужчине, если бы встал на задние лапы. Грудная клетка — широкая, мощная, как бочка, и под шерстью перекатываются мышцы с такой отчётливостью, будто у него нет кожи, только мускулы и этот густой тёмный мех. Шерсть — почти чёрная, но на загривке, на плечах, на хребте отливает серебром в лунном свете. Лапы — тяжёлые, с неестественно длинными когтями, которые вминают траву в землю.

И глаза.

Эйва смотрела в них и не могла пошевелиться. Потому что волки так не смотрят. Волки смотрят на добычу — голодно, но безлично, как на мясо. Этот взгляд был другим.

Он смотрел на неё.

На неё — не на тело, не на запах, не на страх. В этих жёлтых глазах горело что-то осмысленное, тяжёлое, человеческое. И нечеловеческое одновременно. Он видел её всю — до костей, до крови, до той пульсирующей точки внизу живота, которая сейчас отзывалась на его взгляд болезненным, сладким спазмом.

Эйва стояла посреди поляны, босая, в разодранном платье, с разбитыми в кровь ногами, и смотрела на зверя.

Он сделал шаг вперёд.

Мышцы под шерстью перекатились — медленно, текуче, почти непристойно. Она видела, как напрягаются задние лапы, как ходит ходуном могучий загривок. Он не торопился. Он давал ей время насмотреться, надышаться ужасом, пропитаться им до самой последней клетки.

Ветер дунул от него к ней — и запах ударил в ноздри. Тот самый, дикий, мускусный, тёплый — но теперь в десять раз сильнее, гуще, первобытнее. Пахло зверем. Самцом. Чем-то таким древним, от чего в крови включались инстинкты, о существовании которых она даже не подозревала.

Эйва сделала шаг назад. Потом ещё один.

Трава щекотала голые лодыжки. Луна висела прямо над головой — огромная, белая, безумная. И в этой серебряной тишине она слышала только своё дыхание и тяжёлый, ритмичный выдох зверя.

Он шагнул ещё раз.

И Эйва поняла, что бежать некуда. Лес за спиной — чёрный, глухой, полный корней и веток. Впереди — он. И где-то глубоко внутри, под слоем ужаса, под коркой цивилизации, под двадцатью тремя годами воспитания и образования, что-то зашевелилось. Что-то, что смотрело на этого зверя и не хотело убегать.

Что-то, что хотело, чтобы он подошёл.

Она замерла, чувствуя, как платье липнет к телу от пота, как холодный воздух обжигает разгорячённую кожу, как низ живота сводит новой волной тянущей боли — уже не просто овуляция, а что-то гораздо глубже, гораздо древнее.

Глава 2 Утро после полнолуния

Сознание возвращалось медленно, со дна глубокого, чёрного колодца.

Сначала Эйва почувствовала свет — тёплый, золотистый, он продавливался сквозь закрытые веки, окрашивая темноту в оранжевые тона. Потом — запах. Знакомый, домашний. Старое дерево, высушенные травы, пыль на книгах. Запах бабушкиного дома.

Она открыла глаза.

Потолок. Белёный, с деревянными балками, на одной из которых до сих пор висел пучок сухой лаванды. Знакомая трещина в углу, похожая на карту неизвестного континента. Родные стены.

Эйва моргнула.

Как она здесь оказалась?

Последнее, что она помнила — лес. Луна. И...

Она резко села и зашипела сквозь зубы. Тело ломило так, будто её переехал грузовик, а потом грузовик дал задний ход и переехал ещё раз. Каждая мышца, каждая связка, каждая клетка вопила о помощи. Низ живота тянуло тупой, ноющей болью — той самой, что бывает после очень бурной ночи. Или после очень долгой ходьбы.

Она опустила взгляд на себя.

Голая.

Совершенно голая, если не считать тонкой простыни, сбившейся где-то в районе таза. Кожа покрыта царапинами — на руках, на ногах, на боках. Длинные, красные полосы, как от веток. На бёдрах — синяки, похожие на отпечатки пальцев. Много синяков.

Эйва замерла, рассматривая их.

Отпечатки пальцев. Если прищуриться, можно разглядеть — кто-то сжимал её бёдра с силой, достаточной, чтобы оставить следы. Большие пальцы спереди, остальные сзади. Широкий захват. Мужской.

Очень большой мужской.

— Господи, — выдохнула она и зажмурилась.

Картинки всплыли в памяти — рваные, бессвязные, похожие на обрывки старого кино. Лес. Поляна. Зверь. Язык, горячий и шершавый, между ног. Потом — руки. Человеческие руки на её талии, хотя всё остальное было звериным. Коленно-локтевая. Член, входящий так глубоко, что, кажется, доставал до горла.

Эйва открыла глаза и рассмеялась — нервно, истерично.

Сон. Конечно, сон.

Овуляция, долбанная овуляция, плюс воздержание после того, как Кевин слился к своей бывшей, плюс усталость от пешей прогулки через лес — вот и вся анатомия эротических фантазий. Мозг просто сварился от гормонов и решил устроить себе праздник. Секс с оборотнем. Ну надо же. До чего докатилась.

Она оглядела комнату в поисках успокоения.

Вот платье — льняное, лёгкое — валяется на полу у кровати. Скомканное, грязное, с прилипшими листьями и травинками. Рядом — трусы, тоже грязные, и одна босоножка. Второй нигде не видно.

Эйва посмотрела на свои ноги. Босая. Значит, вторую потеряла где-то в лесу. Или когда шла.

Она попыталась вспомнить дорогу домой — и не смогла. Провал. Чёрная дыра между лесом и этим утром.

— Дошла на автопилоте, — сказала она вслух. Голос прозвучал хрипло, как после долгого крика. — Просто устала и отключилась. Поэтому ничего не помню.

Объяснение звучало разумно. Вполне разумно.

Она пошевелилась, собираясь встать, и замерла.

Простыня под ней была чистой. Сухой. Никаких следов. Ни её собственной влаги, ни того, чем, по версии сна, её заливали всю ночь. Тело чистое — она принюхалась, — пахло мылом. Тем самым, бабушкиным, с лавандой, что стояла в душевой кабинке.

Эйва нахмурилась.

Она что, мылась? Когда? Она не помнила, чтобы мылась. Последнее воспоминание — поляна, луна, этот невозможный взгляд жёлтых глаз...

Она помотала головой, отгоняя видение.

Хватит. Сон. Просто сон.

Она поднялась с кровати, постанывая от боли в каждой мышце. Ноги дрожали, колени подгибались. Пройти до ванной — как марафон. Зеркало над раковиной встретило её знакомым лицом — но с синяками под глазами, с опухшими губами, с диким взглядом.

Она вгляделась в своё отражение.

Губы. Припухшие, чуть искусаны. И на шее... она повернула голову. На шее, чуть ниже уха, темнело пятно — засос. Настоящий, отчётливый, с отпечатками зубов по краям.

Эйва тронула его пальцем. Зубы. Следы укуса. Но если присмотреться — клыки. Слишком длинные для человека.

— Да твою ж мать, — выдохнула она и уставилась на себя в зеркало.

Там, за её спиной, мелькнула тень. Эйва резко обернулась — никого. Пустая комната, залитая утренним солнцем.

Сердце колотилось где-то в горле.

— Спокойно, — сказала она зеркалу. — Ты просто натерла шею веткой. Или ударилась. Или присосался комар. Мало ли.

Но комары не оставляют следов клыков.

Она выпила воды прямо из-под крана, жадно, давясь. Вода стекала по подбородку, капала на грудь. Эйва смотрела на своё отражение и пыталась дышать ровно.

Сон. Всё это сон. Секс с оборотнем в лесу — это просто фантазия переутомлённого мозга. Царапины — от веток. Синяки — от того, что падала, когда шла пешком. Засос... ну, может, она сама себя во сне накусала? Мало ли что бывает в припадке лунатизма.

Она вспомнила, как однажды в детстве бабушка рассказывала, что некоторые люди во сне ходят и даже едят. Почему бы не кусаться?

Эйва улыбнулась своему отражению. Жалкой, нервной улыбкой.

— Ты просто перегрелась, — сказала она себе. — Овуляция, усталость, стресс. Мозг выдал тебе порно с монстрами. Бывает.

Она включила душ, встала под горячие струи и стояла так долго, пока пар не заполнил всю кабинку. Вода смывала грязь, но не смывала странное, тягучее чувство внизу живота. Чувство, что внутри всё ещё кто-то есть. Что её заполнили и оставили открытой.

Глупости.

Она выключила воду, закуталась в полотенце и вернулась в комнату.

Платье и бельё валялись на полу. Она подняла их, поморщившись от запаха — лес, пот, что-то ещё, дикое и острое. Надо постирать. Надо позвонить в автосервис, чтобы забрали машину. Надо жить дальше.

Она уже собиралась бросить вещи в корзину, когда пальцы нащупали что-то в кармане платья.

Маленький камешек. Гладкий, тёплый, с одной стороны запачканный чем-то тёмным.

Эйва поднесла его к лицу. Засохшая кровь. Не её? Или её?

Она сжала камешек в кулаке и посмотрела в окно. Там, за стеклом, зеленел лес. Тот самый лес, через который она шла прошлой ночью. Спокойный, безмятежный, совершенно обычный.