«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004

⠀⠀ Юрий Охлопков

Нашествие алкогелей

Тринадцатого августа тысяча девятьсот ну не важно какого года, в небе над Калужской областью появилась светящаяся точка. Точка быстро увеличивалась, удлиняясь в северо-восточном направлении, и скоро стало понятно что это — метеорит, даже болид, чертящий на небосклоне широкий след, медленно тающий с хвоста. Раскаленная голова метеорита светилась так ярко, что на нее было больно смотреть.

— Что это? — спросил у своего деда маленький мальчик из деревни Лапшинка, что близ Балабанова. — Дед, а дед, что это за светящийся пальчик?

— Это не пальчик.

— Ваня, — вздохнул старик. — Это перст судьбы.

Он и сам не подозревал, до какой степени пророческими оказались его слова…

Постепенно снижаясь, болид с торжествующим ревом промчался над Малоярославцем, Обнинском, Балабановым и благополучно пересек границу, отделяющую Калужскую область от Московской. Жители упомянутых городов вздохнули с облегчением, убедившись, что посланец небес не обрушился прямо на их головы, а пролетел мимо — в поисках иной, более достойной цели. Правда, многих потревожила мысль: а что, если этой целью вдруг окажется Москва?.. За время полета болид несколько раз менял траекторию, но всякому, мало-мальски смыслящему в географии, было ясно, что тот метит прямо в российскую столицу — да к тому же, вот странно, летит почти точно над Киевской железной дорогой.

По тревоге в небо срочно подняли несколько истребителей, дабы сбить хвостатого странника на подступах к Москве Но до Москвы он не долетел: выдохся и рухнул неподалеку от города Наро-Фоминска Московской области. Точнее сказать, сюда рухнула лишь его половина, поскольку на подлете к Наро-Фоминску болид раскололся надвое. В итоге одна половина упала в какой-то мелкий приток реки Нары, подняв грибообразное облако пара, а другая, уже на излете, свалилась в лес в трех километрах от поселка Новая Ольховка того же Наро-Фоминского района. Случилось это под вечер, часов эдак в шесть.

А на следующее утро Виктор Симонов, бродивший по лесу в поисках грибов, набрел на странное место: деревья там были обуглены, многие еще и повалены, а иные — так и вовсе расколоты в щепки. Все это создавало жуткий хаос и неразбериху — тут скорее ноги поломаешь, чем отыщешь грибочек. Симонов так и пошел бы дальше, обойдя это странное место, если бы не услышал навязчивое жужжание — такое, будто работает бормашина. Но бормашине в лесу быть не полагается, и потому жужжание заинтересовало Виктора. Перелезая через барьеры поверженной древесины, он направился на звук и — увидел.

Увидел он небольшое углубление, совсем не похожее на метеоритный кратер. Впрочем, Симонов метеоритных кратеров никогда не видел и потому не знал, как они должны выглядеть. Не знал он и того, что, снизившись, небесный пришелец выбросил рассеянный и мощный пучок энергии, который повалил деревья и замедлил его падение. Посреди углубления лежал небольшой округлый предмет, напоминавший слегка приплюснутое страусиное яйцо Покрыто оно было темным мраморным узором. Поскольку страусиные яйца в гуще подмосковного леса — редкость едва ли не большая нежели бормашина, Симонов, заинтересовавшись еще сильнее, взял да и пнул яйцо носком сапога. Яйцо оказалось тяжелым и с места не сдвинулось. Симонов не сдался, выломал не слишком обуглившийся сук и, орудуя им как рычагом, приподнял тупой конец яйца. То сперва поддалось, но потом поддаваться перестало, и, нагнувшись, Виктор понял почему: от середины яйца в землю уходил черный шнур. В пылу исследовательского азарта Симонов попытался выдернуть шнур из земли, но только содрал кожу с ладони и вынужден был отступить.

Теперь, не зная, что бы проделать еще, он с досадой плюнул. Плевок угодил точно в центр яйца, и оно вздрогнуло. Симонов тоже вздрогнул — от неожиданности — и нагнулся к яйцу, чтобы плюнуть еще разок и посмотреть, вздрогнет ли оно опять.

Но тут поверхность яйца лопнула (а точнее сказать, стремительно распахнулась лепестками), и в лицо Виктору Симонову ударило желтовато-бурое облако не то пыли, не то газа, похожее на то, какое выбрасывает спелый гриб-дождевик, если на него на ступить. Симонов едва успел зажмуриться но какая-то пакость все же попала в глаза и их стало слегка пощипывать.

Виктор отшатнулся и брезгливо вытер лицо рукой. А затем на ладони, ободранной о шнур, различил буровато желтый порошок, смешанный с кровью. Это не на шутку обеспокоило порошок запросто мог оказаться ядовитым или содержать в себе каких-нибудь вредоносных микробов. И как мы увидим позже, Симонов оказался недалек от истины.

Вернувшись домой, в Наро-Фоминск, он в первую очередь избавился от испачканной порошком одежды и полез под душ А покончив с этим, уселся писать письмо в Академию наук.

Симонов не знал, что спасло его одно-единственное обстоятельство: в тот день он был абсолютно трезв…

⠀⠀

Еще через день, второго сентября, срочно снаряженная геологическая экспедиция прибыла в окрестности Наро-Фоминска — туда, где упал первый обломок. На месте падения обнаружили кратер, заполненный водой, а затем уже на дне кратера нашли странные оплавленные осколки, походившие на части какого-то механизма. Как показали дальнейшие исследования, осколки были слегка — на самую малость выше нормы — радиоактивны и состояли из неизвестных на Земле тугоплавких полимеров. Это, понятно, заставляло задуматься об иных цивилизациях, о том, что мы не одиноки во Вселенной. Но это — потом, а сейчас надо было срочно искать второй обломок небесного гостя: судя по показаниям свидетелей, он упал где-то неподалеку от станции Башкино, Киевской железной дороги. Там, где расположены поселки Башкино, Новая Ольховка и Каурцево.

Разыскать метеорит оказалось нелегко — Симонов, например, наткнулся на него пару дней назад по чистой случайности Но то, что геологи нашли, — было вовсе не метеоритом. Над поверхностью почвы виднелся предмет, похожий, как нам уже известно, на страусиное яйцо, полувдавившееся в землю. Геологи попытались поддеть его и перевернуть, приняв, правда, соответствующие меры предосторожности. Ясно: а вдруг током шарахнет? Ведь уже сомнений не было, что перед ними не простой небесный камень.

Однако, в отличие от Симонова, у геологов вовсе ничего не вышло — и не потому, что они вместе взятые, были слабее Виктора. Дело в том, что за прошедшее время сильнее стало яйцо.

Убедившись, что объект неподвижен, геологи решили под него подкопаться. И выяснилось, что яйцо — всего лишь крышка толстой, черной, овального сечения трубы. Труба уходила в глубь земли, и геологи, разойдясь, выкопали вокруг нее яму глубиной в человеческий рост. Но на глубине человеческого роста труба не кончалась: такая же черная и кольчатая, она уходила в неведомые глубины. И трудно было поверить, что все это выросло из относительно небольшого метеорита.

И тут стенки трубы вдруг начали мелко вибрировать. Сочтя это за дурной знак, геологи, побросав лопаты, поспешили выбраться из ямы. И правильно сделали: крышка трубы лопнула (раскрылись дольки-лепестки), и из отверстия трубы ударила вверх желто-бурая струя — ну, будто извержение небольшого вулкана. Струя ударила выше деревьев, постепенно рассеиваясь в воздухе в восточном направлении. Вскоре извержение начало угасать, а потом и вовсе прекратилось. Сомкнувшись, дольки-лепестки вновь образовали верхнюю часть совершенно целого с виду яйца.

Геологи поняли, что пора свертывать исследования на месте события и сообщать куда следует, — вряд ли желто-бурое извержение предназначено только для того, чтобы увеселять случайных прохожих. Так и сделали — вернулись в Москву, сообщили, а покуда ученые занялись тщательным анализом взятой на месте пробы той самой желто-бурой струи то ли газа то ли пыли.

Очень скоро выяснилось, что «желтовато-бурое» представляет собой не газ и не пыль, а своеобразного строения мельчайшие споры, покрытые прочной и химически стойкой хитиноподобной оболочкой. И еще выяснилось, что в роли носителя наследственной информации в спорах выступает вещество отличное как от РНК, так и от ДНК. А это значило, что московские исследователи столкнулись с совершенно иной формой жизни, непохожей на земную.

Споры распределили по пробиркам с воздухом, водой, почвой, самыми разными питательными бульонами и даже с клеточной культурой, чтобы посмотреть, в каких условиях они будут развиваться и что из них получится. Некоторое количество спор во избежание порчи и прорастания поместили в пробирки со спиртом и формалином.

⠀⠀

Виктор Симонов сидел на диване и решал извечную проблему: пить или не пить? Прямо перед ним на столе стояла бутылка водки и соблазняла кристальной прозрачностью.

Нельзя сказать, чтобы Виктор Симонов был горьким пьяницей. После того как от него ушла его жена Ольга, он капитально, как ему казалось, «завязал» и не употреблял вот уже два месяца Правда, одна бутылка все-таки хранилась — про запас, на черный день. Чтобы отвлечься, Симонов в свободное время ходил на рыбалку или по грибы. И вроде бы помогало. Но лишь до вчерашнего дня. Вчера образ бутылки, на удивление ясный и отчетливый, возник у него в голове и упорно не хотел её, голову, покидать. Не помогали никакие ухищрения: неуемная фантазия так и рисовала прозрачную жидкость в бутылке, рисовала, как Виктор смотрит сквозь нее на свет, как откупоривает бутылку и как с веселым бульканьем пьется из нее живительная жидкость. И знакомое ощущение на языке… в глотке… Симонов изо всех сил пытался дорисовать привычную картину — до похмелья, до головной боли… Но нет, на это фантазии почему-то не хватало. Странно.

Ночью ему снился перезвон стаканов.

«Напьюсь! — решил Симонов утром. — Чему быть — того не миновать».

В общем, Виктор протянул к бутылке руку и., тут же отдернул её. В прозрачной толще водки плавали несколько темных крупиц. «Поддельная? — засомневался Симонов.

Бывают такие умельцы — нальют метанола, и ищи ветра в поле. А метанолом и отравиться можно!»

Он вздохнул и, даже не уяснив, какое отношение взвешенные частицы имеют к метанолу, собрался в лес, по грибы. А вернувшись заметил, что одна из крупинок вроде бы выросла до размеров гречишного зернышка.

Весь следующий день — воскресенье то есть — Виктор к бутылке не притрагивался, даже не взглянул на нее. А в понедельник утром все-таки посмотрел — будто прощаясь. И не поверил собственным глазам: в бутылке плавало нечто размером с тыквенное семечко. И если приглядеться, был у семечка маленький хвостик да еще маленькие лапки, прижатые к тельцу. И еще — непропорционально большая голова с пятью закрытыми глазами. «Зародыш какой-то, тьфу!» — подумал Симонов и пошел на работу.

Тремя днями ранее младший научный сотрудник Коптяев обнаружил, что споры, помещенные в пробирки с воздухом, водой, почвой, разными питательными бульонами и клеточной культурой, не прорастают и не развиваются. Зато в пробирках со спиртом, как это ни парадоксально, споры заметно увеличились в размерах.

А дальше — еще удивительней. Оказалось, что споры — это даже и не споры, а многоклеточные образования в стадии активного роста Изучение их химического состава выявило, что он в общем сходен с составом живых организмов Земли — но только в общем. Главное отличие состояло в том что функцию воды в клетках образований выполнял этиловый спирт, он же этанол. И поскольку цитоплазма клеток этих существ постоянно переходила из золя в гель и наоборот, то внеземные организмы решили именовать алкогелями.

Придя с работы, Виктор Симонов вновь достал из укромного уголка бутылку — на сей раз с чисто исследовательскими намерениями. И едва не выронил от неожиданности в бутылке, заполняя её почти всю, покоилась мерзкого вида зеленая тварь. Сквозь стекло на Виктора в упор глядели пять немигающих глаз, а зубастая пасть угрожающе раскрывалась и вновь захлопывалась — правда, раскрывалась она не очень широко, потому что не хватало места.

Весь исследовательский пыл Симонова мгновенно улетучился С отвращением взяв заметно потяжелевшую бутылку он раскрыл окно и выбросил её с пятого этажа — прямо под ноги остолбеневшему прохожему. Тот погрозил кулаком и скрылся а из-под бутылочных осколков вылезла зеленая тварь и зарылась в асфальт.

Тем временем над поселком Новая Ольховка Наро-Фоминского района пролетел вертолет МИ-24, несколько устаревший, но надежный. Он направлялся на запад — туда, где над лесом маячил бурый столб. Воронкообразно расширяющейся вершиной столб уходил к облакам.

Вертолет приземлился посреди площадки, образованной поваленными, обуглившимися деревьями. Над площадкой стоял густой желто-бурый туман: извержение только что прекратилось, но неисчислимые мириады спор все еще парили в воздухе, не успев осесть.

Из вертолета один за другим выбрались десять человек — пятеро из них в штатском, хотя по-настоящему штатскими были только двое.

Они подошли к раскопу, который сделали геологи. От голубовато-зеленого, с темными мраморными разводами яйца вниз уходила труба.

— В чем дело? — спросил высокий и полный человек в штатском — на самом деле полковник органов безопасности. — Почему вы были неточны в своих докладах? Если не ошибаюсь, там сказано, — он закатил глаза к небу, словно считывая оттуда цитату, — что труба наибольшим диаметром двадцать пять с половиной, наименьшим шестнадцать сантиметров, черная, с отчетливо выраженными утолщениями, уходит вертикально вниз, существенно не изменяясь, до глубины один метр восемьдесят два сантиметра. Во-первых, что значит «существенно»?

— Это значит — значительно. На первый взгляд То есть по результатам наших измерений, — пролепетал тощий человек в штатском, который действительно был штатским, а именно — одним из геологов, занимавшихся исследованием обломков «метеорита» в первых числах сентября.

— Значит, так бы и писали — значительно… Ну хорошо, а это что такое? Да-да, это. На поверхности трубы.

Поверхность трубы покрывал довольно толстый слой какого то прозрачного вещества.

— Пленка, господин полковник, — совсем сник геолог.

— Сам вижу, что пленка. Почему в докладе о ней ни слова?

— Разрешите доложить, господин полковник, — совсем по военному вмешался в разговор еще один человек в штатском, действительно штатский — Разрешите доложить, что с течением времени возможны изменения, так как объект, согласно результатам наших исследований, — это открытая система, то есть механизм, способный к самопостроению, саморазвитию и, возможно, самовосстановлению. Похоже, его функции сводятся к преобразованию минеральных и органических веществ почвы в органическую материю алкогелевых спор и выбросу последних в атмосферу. Выброс производится три раза в сутки во все возрастающем объеме, что свидетельствует о постепенном повышении мощности объекта. На начальной стадии объект представлял собой эллипсоид вращения размером примерно двадцать пять на пятнадцать на десять сантиметров и массой порядка десяти килограммов. От нижней поверхности объекта отходил черный шнур с поперечной кольчатостью, диаметр ориентировочно десять-пятнадцать миллиметров. И только позже этот шнур трансформировался в трубу, а затем в колбоподобное образование. Покрытие трубы тоже могло появиться недавно.

— Откуда такие сведения? — нахмурился полковник — Я о том, как объект выглядел в самом начале. Ведь первыми его обнаружили, насколько мне известно, геологи. И тогда он был таким, как описано в отчетах.

— Никак нет, господин полковник. Первым на объект случайно натолкнулся Симонов Вэ Эс, который и сообщил о находке в Академию наук, а уж оттуда его письмо попало к нам.

— Симонов Вэ Эс? — переспросил полковник. — А насколько можно полагаться на его слова?

— Одну минуточку господин полковник, — сказал еще один человек в штатском, который в действительности был капитаном органов безопасности Он достал из нагрудного кармана электронное досье, нажал несколько кнопок и считал с дисплея информацию: — Симонов Виктор Сергеевич, тысяча девятьсот… года рождения уроженец поселка Новая Ольховка образование… так, это несущественно… Особые приметы… наклонности. Ага вот: длительное время злоупотреблял спиртными напитками, однако после разрыва отношений с Симоновой Ольгой Алексеевной, в девичестве Горбуновой тысяча девятьсот… года рождения, дал себе зарок от употребления спиртных напитков воздерживаться, что и делает в течение двух месяцев и двух нет, трех дней до сегодняшнего момента. А так как объект найден им в начале сентября, можно быть уверенным, что Симонов Вэ Эс в это время был совершенно трезв и что информация, исходящая от него, вполне достоверна. Тем более что, согласно нашим сведениям, Симонов богатой фантазией не обладает и потому ко всякого рода выдумкам не склонен.

— Насколько объект может быть опасен для окружающих? — осведомился средней комплекции человек в штатском, в действительности генерал госбезопасности.

— По нашим сведениям, в настоящее время, благодаря значительной высоте выброса, споры разнесены по всему земному шару, — ответил действительно штатский. — Они способны проникать в любые емкости с этиловым спиртом, включая герметически замкнутые, и развиваться там, получая азот из окружающего емкость воздуха. Как известно, этот элемент в состав спирта не входит. Очевидно, проникновение спор и азота происходит за счет низкоэнергетической телепортации. Взрослые алкогели могут подолгу обходиться без спирта, синтезируя его из других веществ, но споры его синтезировать не способны И потому без спирта не прорастают. Алкогели различаются друг от друга внешним и внутренним строением, но…

— Короче! — перебил его генерал.

— Аткогели могут быть опасны для человека как хищники, но не как паразиты. И в первую очередь, опасны они для людей пьющих: запах спирта и перегара служит для алкогелей первичными аттрактантами, то есть, проще говоря, привлекают их. Скорость размножения алкогелей и их живучесть — по предварительным данным, огромны.

Все это генерал уже прекрасно знал. Теперь следовало уничтожить объект.

Все погрузились в вертолет, и тот сразу же поднялся в воздух А затем, довольно высоко зависнув над объектом, сбросил на него мощную бомбу. Грянул взрыв, вспучилось, перекатываясь, облако раскаленного дыма. Полетели комья обожженной земли. И как только дым рассеялся, поверхность яйца лопнула, вверх ударила тугая струя желто-бурых спор. Она разнесла вертолет вдребезги.

⠀⠀

Виктор Симонов сидел под навесом железнодорожной станции Башкино, дожидаясь электрички. Кроме него на платформе находилось еще несколько человек — один из них был пьян настолько, что в беспамятстве валялся около соседнего навеса. Правда, и Симонов не казался трезвым: все-таки не удержавшись, он купил сегодня бутылку, откупорил её прямо в лесу и выпил. По поводу начинающегося отпуска.

Из-под скамейки, на которой сидел Симонов, вылезло что то черное и лохматое «Щенок», — подумал Симонов и в пьяном умилении погладил лохматое создание по голове. Он отметил, что шерсть у щенка жесткая, как проволока, и холодная, но не успел удивиться, потому что в это самое мгновенье увидел приближающуюся к платформе электричку Он приподнялся со скамейки, но тут же был схвачен за руку острыми зубами.

— Ах ты, гад! — ругнулся Симонов и только теперь увидел, что его руку держит в зубастой пасти, медленно перемалывая фаланги пальцев, вовсе не щенок, а черный лохматый червяк с ногу толщиной.

Острая режущая боль — и Симонову удалось освободить руку. Вернее то, что от нее осталось. Кисть была оторвана. Виктор в недоумении поднес культю к лицу, будто не в силах поверить в происходящее. Из рваной раны хлестала алая кровь.

Еще не осознав до конца серьезность своего положения, Виктор с силой пнул голову червяка. И зря. Платформа под ним заколебалась, и, пробивая бетон плит к нему устремились десятки таких же черных, лохматых и зубастых.

Крик оборвался: Симонова растерзали в мелкие клочья.

А зубастые черви, которые оказались вовсе не червями, а щупальцами черного и лохматого, подобного черному спруту чудовища, потянулись в разные стороны от навеса в поисках следующей жертвы.

⠀⠀

Младший научный сотрудник Коптяев сидел дома, слушая сводку новостей по телевизору. Дикторша предупреждала граждан, что им рекомендуется по возможности реже покидать дома, чтобы не стать жертвами внеземных чудищ, но советовала ни в коем случае не впадать в панику Главный же совет состоял в том, чтобы немедленно избавиться от всех запасов спиртного, находящегося дома, и ни за что не пить — ни грамма, потому что запах как спиртного, так и перегара привлекает алкогелей. Впрочем, трезвые тоже могут стать их жертвами, поэтому лучше вообще не попадаться алкогелям на глаза. Сообщалось также, что все улицы контролируются военными — они уничтожают алкогелей с помощью огнеметов (чудища оказались малоуязвимыми для других видов оружия). Дали информацию и о полном крахе всех отраслей промышленности, использующих в качестве сырья или промежуточного продукта этиловый спирт: многие фабрики, заводы и некоторые медицинские учреждения алкогели заполонили до такой степени, что пришлось все взорвать.

«Что ж, — подумал Коптяев, — не было бы счастья, да несчастье помогло. Сколько людей калечат свое здоровье, свою судьбу…» Но на этом месте его мысль оборвалась младший научный сотрудник очнулся от звона разбитого стекла и увидел, как в окно лезет, ломая раму мощными когтями, зеленая тварь с пятью немигающими глазами и клыками, торчащими из закрытой пасти. Да, поздно, слишком поздно вспомнил Коптяев, что в шкафу у него припрятана бутылка — про запас, на черный день. Оказалось, действительно на черный.

⠀⠀

Люди в форме — те, чьи коллеги погибли неделю назад, — ожидали конца извержения. Когда столб, вершиной уходящий в стратосферу, начал опадать, превратившись в немощный фонтанчик, двое в радиозащитных костюмах подтащили к отверстию трубы тяжелый цилиндрический предмет сантиметров пятнадцати в диаметре. Свинцовые бока цилиндрического предмета тускло блестели в лучах заходящего солнца.

Люди в радиозащитных костюмах установили предмет вертикально и с явным облегчением сбросили его в отверстие. Напор струи был уже слишком слаб, чтобы препятствовать падению БАМ-2 — бомбы атомной малогабаритной вторая модель, — самого компактного для своей огромной разрушительной мощности боеприпаса, изобретенного за всю историю человечества.

Люди в радиозащитных костюмах быстро устремились к самолету вертикального взлета. Самолет взлетел, набрал высоту и на максимальной скорости помчался прочь. Все шло по плану. Жителей поселков Новая Ольховка Каурцево и Башкино эвакуировали накануне.

В небо ударил огненный столб — на сей раз черно-желто-алый, а не желтовато-бурый, как всегда. Это было последнее извержение объекта.

⠀⠀

Взрослые алкогели постепенно передохли, оказавшись существами не очень долговечными. Но вот споры, разлетевшиеся по всему земному шару, могли сохранять жизнеспособность долго — быть может годы и десятилетия, стоило им попасть в благоприятные условия. Словом, всякое использование этилового спирта было теперь строжайше запрещено. И в промышленности и в бытовых, так сказать, личных целях…

А ведь нашлись такие люди, которые искренне надеялись, что споры будут сохранять жизнеспособность как можно дольше. Не то что десятилетия, а, может быть, века. И что недурно было бы, если бы упал к нам с небес еще один объект реагирующий, скажем, на табачный дым, или, попросту на никотин. Или на наркотики. Или…

И что вы думаете говорят, вчера опять какая то штука с неба упала! И опять невдалеке от столицы. Вот напасть!

⠀⠀

⠀⠀ Кир Булычёв

Перерожденец

Удаловы купили дешевый круиз, в межсезонье. Над Средиземным морем хлестали дожди, непогодило даже над островом Капри, где творил когда-то писатель Горький, у которого, говорят, недавно отняли в Москве улицу и передали гражданке Тверской. Удалов о такой революционерке даже и не слыхал.

Ксения ждала, когда будет мальтийский порт Ла-Валетта, потому что там есть кожаные куртки, — сыну и внучку нужны качественные изделия. Удалов дождливые дни просиживал в салоне или у пустого бассейна. Изредка позволял себе пропустить по маленькой с Василием Борисовичем, который отдыхал в каюте-полулюкс. Василия Борисовича конкуренты звали Питончиком и всё ждали, когда его пристрелят. Может, потому он и потянулся к простому пенсионеру из города Великий Гусляр.

Сидя у бассейна, они переговорили на многие темы. Питончик все больше ругал демократов. За что — непонятно, потому что при коммунистах был таким мелким чиновником, что брал трешки в подворотне, а в демократическую эпоху смог завести себе женщину-референта с ногами, которые начинались от бюста, а о её бюсте один певец сочинил песню «Как я трогал горы Гималаи».

Удалов, налетавшись по галактикам, тяготел к демократам, так как полагал, что демократы ратуют за демос. Питончику он о своем тайном убеждении не говорил — зачем расстраивать руководящего человека?

На теплоходе «Память «Нахимова» было пустынно, как на пляже в Сухуми в разгар сезона. В бассейне резвилась только Дилемма Кофанова — известная рок-певица, которую Удалов раньше не знал. Все думали, что её имя — псевдоним. Только Питончик, который знал все про всех, почему и оставался до сих пор в живых, сообщил Удалову, что Дилемма — её настоящее имя. А вот фамилия её — Вагончик. Именно фамилию она и скрывала.

Василий Борисович долго смеялся, спрятав губы под мышку, — он был человеком смешливым, но знал, как это опасно. Имея телохранителя, Дилемма тем не менее тянулась к Питончику, потому что у нее была замечательная интуиция, которая подсказывала, что Питончик при желании может заглотать всех её поклонников не поморщившись.

И такой человек, по мановению руки которого к борту подъезжал «мерседес» и которому послы бывшего Советского Союза наносили визиты в черных фраках, имел слабость! Он был жертвой современных суеверий — верил в астрологию, летающие тарелочки, телепатию, колдовство, черную и белую магию, заряженную воду и переселение душ. Переселение душ занимало Питончика более всего. Вытянув вперед волосатые ножки, так что чистые пяточки нависали над бассейном, и потягивая сок гуайявы, Василий Борисович рассуждал:

— Оказывается, подумай, Корнелий, мы с тобой уже жили на этом свете, но совсем в другом качестве. Может, был ты рабом при постройке древнеегипетских пирамид, а я, скажем, советником фараона. И все время приходилось мне тебя, прости, пороть за нерадивость.

Василий Борисович раздул ноздри и смежил махонькие желтые глазки. Видно, у него было своеобразное воображение: в нем жил несостоявшийся тиран и диктатор.

— А рассказывают, — произнесла Дилемма Кофанова, — что человек при перерождении сохраняет свои способности.

Она подплыла к бортику бассейна, её купальная шапочка была оклеена небольшими резиновыми райскими птичками, а лицо почти лишено грима, отчего только очень близкие знакомые могли бы угадать, с кем имеют дело.

— На этом основан принцип выбора далай-ламы, — развил тему Василий Борисович. — По самым отдаленным населенным пунктам Тибета рассылают курьеров, чтобы выяснить, не родился ли там мальчик в момент смерти предыдущего далай-ламы. Причем он должен обладать рядом особенностей.

— Родинкой на лбу, — сказала Дилемма.

— Родинкой, размерами, формой носа и так далее. Если все совпало, то мальчика берут в монастырь и воспитывают. Пока не подойдет время его настоящей коронации. Понятно?

Василий Борисович спрашивал строго, как с подчиненного, и потому Удалов отвечал покорно, как подчиненный.

— Понятно, — сказал он. — Мальчика воспитывают.

— Конечно, не все тебе понятно, — вздохнул Питончик. — Это уже не мальчик, а новое перерождение далай-ламы.

— Главное не это, — сказала Дилемма и подплыла так близко, что Удалов испугался, как бы Питончик не ткнул её пяткой в лобик. — Главное, — сказала она, — в том, что каждый из нас уже жил и наслаждался природой и различными ласками.

— В прошлом ты сидела дома и не каталась по морям, — строго сказал Дилемме Питончик.

— О нет! Я была маркизой! За мою честь благородные люди, дворяне, графы обнажали шпаги, лилась кровь… Море крови!

Пришел бармен, черненький, завитой. Спросил, что принести. Даже у Корнелия спросил, ибо был выучен в новых традициях, когда деньги решают все. Так как было прохладно, заказали согревающих напитков, и Василий Борисович продолжил интересный разговор:

— У меня есть знакомый, директор института, не будем говорить какого…

Он сделал паузу, и остальные поняли, насколько секретный этот институт.

— Он мне точно сказал, что там открыли, как угадать, кем человек был раньше.

— Ой! — сказала Дилемма и чуть не выронила бокал в бассейн.

— Но это теория? — спросил Удалов.

— Что я, на теоретика похож, что ли? — обиделся Василий Борисович. — Точно уже разработано. Закладывают все данные в машину, считают двадцать секунд, и вот тебе ответ: настоящий тип уже проживал триста лет назад и провел свою жизнь в тюрьме «Кресты» за карманные кражи и грабежи приютов.

— Это вы о ком? — испугалась Дилемма. Она даже оглянулась, опасаясь, что этот жулик-перерожденец пробрался в бассейн.

— Уже есть программа опытов, — сообщил Василий Борисович полушепотом. — Для ведущих государственных чиновников. В Японии это принимает массовый характер.

— Говорите, говорите! — умоляла его Дилемма.

— Больше ни слова, — ответил Питончик, как отрезал. — Здесь все имеют уши.

Бармен тут же высунулся из своей дверцы — уши у него были тонкие, прозрачные. Но имелись в виду другие уши.

Разговор продолжился тем же вечером, когда Дилемма отпела три песни в концерте для немногочисленных обитателей салона «Малахов редут», отмахнулась от липучих поклонников и велела телохранителю принять водки и идти в каюту. Так что они остались в углу салона втроем, сильно выпимши, и Василий Борисович был весел. Кошачьи глазки Питончика сверкали непринужденным весельем, и, предвкушая неудержимый интерес собеседников к его тайне, он заранее наслаждался тем, как помучает их, прежде чем раскроет её…

Сдался он только в половине двенадцатого.

— Ребята из ФСБ мне нашептали, — сказал Питончик. — Есть новые результаты. Опровергают все самые неожиданные ожидания… Хуже не придумаешь.

— Василий Борисович, — посмел перебить Удалов, — а с какой целью проводится эта государственная программа? Ведь кто есть, тот есть. Не сажать же его в тюрьму за преступления его предыдущей оболочки?

— Ах, как сказал! — обрадовалась Дилемма. — Предыдущая оболочка! У меня тоже была.

— У тебя была шкура, — грубо ответил Василий Борисович, потому что чувствовал свою силу и мог поизгаляться над ближними. — А программа проводится с понятной целью. Чтобы знать, чего в будущем ждать от ответственного товарища.

— Все равно я не понимаю, — вставила Дилемма. — Мало ли у кого какой характер?

— На большом посту последствия могут быть роковые.

— И как же комиссия…

— Вот в этом вся штука. — Питончик налил из бутылки «Белой лошади» себе в фужер, добавил шампанского, потому что любил гулять изысканно, хлопнул и заел омарчиком. — Комиссия на самом высоком уровне. Если наш перерожденец неуправляемый, опасный, то его стараются тихо подвинуть, пока парламентская дума не узнала и не предложила в президенты. Вы омаров пробовали? Очень советую, велите принести, если с валютой свободно.

— Я могу себе позволить! — окрысилась Дилемма.

Люди познаются в мелочах. А в мелочах Василий Борисович производил впечатление прижимистого гражданина.

— Простите, — спросил Удалов. — А какой-нибудь пример можно узнать?

— Я тебе пример, а ты — в «МК», и там сенсация. А потом меня нечаянно машиной инкассатора переедут. Это бывает…

— А мы — никому! — сказала Дилемма. — Ни слова.

— Вы имен личных не употребляйте. Так, чтобы только пример, — просил Удалов. — Например, один товарищ или одна гражданка…

— Эх, все равно рискую, ох, рискую…

Питончик помолчал. Хлопнул еще стаканчик виски с шампанским. Золотой перстень с изумрудом загадочно сверкнул, кинув лазерный луч по салону. Дилемма подобралась, как пантера, — за таким изумрудом можно прыгнуть и с десятого этажа.

— Привожу пример, — сказал Питончик негромко. — Есть один человек в столице. На руководящем посту. И стал он вызывать опасения специалистов своей гигантоманией.

— Как так? — удивилась Дилемма, которой такое выражение было неизвестно.

— В масштабах столицы он начал баловаться Днепрогэсами. И чем дальше, тем больше. За пределами разумного. Ну, допустим, есть в столице триста разрушенных церквей. А он строит на пустом месте собор выше Эйфелевой башни. Гору сроет — поставит на её месте пику, которая пронзает Луну. Даже зоопарк превратил в бетонный готический замок на десять кварталов. А в центре города сделал яму…

— Знаю, знаю, — сказала Дилемма. — Вы имеете в виду…

— Ни слова! — прошептал злобно Питончик. — Мне за клевету попадать не хочется.

Он собственноручно влил в глотку певицы стакан виски с пивом. «Конотопская лукавая» — так именуется этот коктейль в кругах теневого бизнеса. А Удалов, чтобы замять неловкую паузу, спросил:

— Ну, и какие результаты?

— Собралась комиссия, взяли у него волосок. И обнаружили, что он и на самом деле перерожденец…

— А кем он был раньше? — задохнулась от нетерпения Дилемма.

— Фараоном Хеопсом, — ответил Питончик, глядя в потолок, по которому бегали цветные пятна от прожектора.

— Кем? — спросила ещё раз Дилемма.

— Египетским фараоном. Соорудил пирамиду рабским трудом сограждан, не обращая внимания на царившую вокруг нищету и угнетение трудящихся.

— Он врет, да? — спросила Дилемма у Удалова. Но Корнелий Иванович не был в том убежден и потому с сомнением покачал головой. Где-то он слышал про такого жестокого фараона.

— Вы не отвлекайтесь, — приказал Питончик. — Что от меня узнали, больше нигде не скажут. Топ-сикрет!

— Ну и что? — спросил Удалов. — Предположили…

— Дурак! Не предположили, а доказали! Убедительно доказали. Теперь эти разработки японцы у себя пускают. У них даже дворника не возьмут на службу, пока не выяснят, кем он был в предыдущем рождении.

— А конкретно? — спросила Дилемма.

— Конкретно собрали Совет Безопасности, вызвали туда человека и сказали: «Ты можешь храмы и автостоянки сооружать, крупнейшие в мире. Но учти, что мы ждем от тебя угрозы. Так что отныне тебе, товарищ хороший, запрещено возводить в Москве пирамиды и усыпальницы. Чуть что — мы тебя, как Хеопса, замуруем в твою пирамиду, и доживай там свой срок».

— И что? Что? — карие глаза Дилеммы ярко пылали.

— Поплакал он. Все же натура у него хеопсовская. Потом смирился. Важнее должность сохранить. Ей соответствует погребение на Новодевичьем.

Василий Борисович помахал пальцами, призвал официанта и заказал еще бутылку виски и побольше пепси-колы.

— А кого еще проверяли? — спросила Дилемма.

— Мы политиков не трогали, — сказал Питончик с лукавой пьяной усмешкой.

— А если из правительства? — спросила Дилемма.

Но Питончик повернулся, захватив недопитую бутылку, потому что не могло быть у него такого пьяного состояния, чтобы он своего не взял, и побрел к себе в каюту. Так что Удалов узнал в тот вечер много, но недостаточно.

Больше к разговору о перерождениях не возвращались, так как у Питончика появились интересы, связанные с дочкой одного министра из соседнего полулюкса, которая спала с телохранителем Дилеммы. В результате разразился скандал с мордобоем, а Удалова никто больше не замечал, и с ним почти не здоровались.

Корнелий верил и не верил информации, сообщенной ему Питончиком, и в нем роились дополнительные вопросы. Только задать их было невозможно.

До самого последнего дня.

В последний же день, когда лайнер гордо подошел к причалу Одесского порта, судьба в последний раз столкнула бывших собеседников на трапе. Как в трагедии, где в последней сцене выходят все жертвы и мерзавцы, чтобы выяснить отношения.

Первой спускалась Дилемма в оранжевых волосах и зеленом плаще. Пограничники при виде её сделали под козырек. Телохранитель пронзил их волчьим взглядом. Затем спускался Удалов с супругой. Уже на набережной он догнал Дилемму и негромко сказал ей вслед:

— До свидания, Дилемма Матвеевна. Рад был с вами познакомиться. Спасибо от публики за ваш талант.

Дилемма обернулась на голос. В момент расставания что-то дрогнуло в её сердце. Она улыбнулась, сверкнула карими глазами, взмахнула ресницами и сказала:

— А славно мы с вами надрались в тот вечер!

Ксения ахнула: Удалов ей не во всем признается.

— Не бойтесь, мамаша, — сказала ей Дилемма. — У нас с вашим мужем доверительные отношения, но не интим.

— Вот именно! — раздался голос сверху. Там спускался Василий Борисович. Сам Питончик. — Мы славно посидели.

Оказывается, и он мог быть сентиментальным. Удалов расплылся в улыбке.

— Рад с вами попрощаться, — крикнул он.

Они все остановились у трапа, на причале. Синий «мерседес» медленно двигался вдоль борта.

— Ну вот, за мной уже приехали, — с некоторой ностальгией в голосе сказал Питончик.

— Тогда скажите скорее, а то всю жизнь буду мучаться, — страстно взмолилась Дилемма. — Скажите, чей перерожденец тот человек, который так грубо с женщинами обращается? Я буквально торчу, когда его по телеку показывают!

— Все в жизни не так просто, кошечка, — сказал Василий Борисович, ласково, но твердо хватая короткими пальцами эстрадную звезду за подбородок и поворачивая её к себе с намерением, видно, впиться на прощанье губами в розовые губки гражданки Вагончик. — Ты думаешь, если человек заявляет, что намерен вымыть свои сапоги в Индийском океане, значит, он в предыдущем рождении был Александром Македонским?

— Да, — прошептала Дилемма, не пытаясь вырваться.

— А когда проверили на генетическом уровне, оказалось, что в предыдущем рождении наш с тобой герой был чукчей!

— Ах! — вырвалось у Удалова.

— Вот именно. И этот товарищ чукча всю жизнь мечтал вымыть ноги в теплой воде. А так как советская власть дала чукче начальное образование и поведала о стране Индии, а вот горячую воду в те края не провела, то и образовалась у чукчи мечта, не реализованная ввиду ранней гибели чукчи на клыках моржа.

Сказав так, Питончик страстно впился устами в губы певицы, и Ксения Удалова резким движением оттащила мужа к таможне и пограничному контролю.

А синий «мерседес», на котором, как подумал Питончик, приехали за ним, притормозил возле целующихся на прощанье Дилеммы с Питончиком, бесшумно и быстро опустились тонированные стекла, и изнутри засверкали ярко-белые вспышки. Оказывается — стреляли. Оказывается, за Василием Борисовичем приехали не друзья, а враги.

Питончик опустился на мокрый холодный асфальт, увлекая за собой Дилемму. Которой, впрочем, было все равно, потому что погибла и она.

Закричала Ксения, ахнул Удалов — к счастью, в тот момент они уже были в нескольких шагах от места трагедии.

На похороны Удаловы не попали, потому что у них уже были заказаны на тот день билеты до Вологды.

⠀⠀

У Корнелия осталась на сердце тяжесть.

Многое пришлось ему в жизни видеть, но такого зверства — ни разу.

Поэтому можно понять, почему он ни с кем из друзей не поделился сведениями о перерожденцах. Как бы возникла черная шторка в памяти — а за ней прятались беседы, которые он вел на теплоходе.

А приподнялась эта шторка в тот неприятный день, когда Усищев предложил гражданам Великого Гусляра избрать в каждом подъезде по доносчику, чтобы он информировал правительство города о настроениях и неправильных словах.

В тот день Удалов пошел с профессором Минцем погулять по набережной. Многие жители города пошли в тот день погулять по набережной или даже в парк. Наиболее осторожные уехали в лес, к озеру Копенгаген. Усищева все принимали всерьез.

Удалов с Минцем гуляли себе по набережной, раскланивались со знакомыми, но разговаривали вполголоса. И тут Минц неожиданно дал толчок размышлениям своего друга.

— Иногда мне кажется, что Усищев в прошлой жизни был унтером Пришибеевым. Был такой герой в сатирическом рассказе Чехова. Любил все запрещать и пресекать. А при том — жулик и пройдоха, если я не путаю его с каким-то другим унтером.

— Ты хочешь сказать, что он жил раньше? — вырвалось у Корнелия, и тут же с хрустальной ясностью перед его внутренним взором предстала сцена в салоне теплохода «Память «Нахимова», пьяный взгляд Василия Борисовича и горящие карие глаза несчастной Дилеммы.

— Есть такая теория, — сказал Минц и запустил в речку Гусь плоский камешек. Надвигалась зима, и ближе к берегу река уже начала покрываться ледком, отчего камешек подпрыгнул, звякнул по льду и только потом сгинул в черной ноябрьской воде. — Но научно не подкрепленная.

— Значит, может, мы с тобой уже пожили свое?

— Не исключено, — улыбнулся печально профессор. — И даже померли.

— А мне один покойный человек говорил, что в одном нашем институте уже измерительная аппаратура работает, а японцы даже на работу без проверки не берут.

— Какой еще проверки? — воскликнул Минц.

— Чтобы избежать опасности. Если человек в предыдущем рождении был партизаном, то его ни за что нельзя брать на работу стрелочником. Рано или поздно происхождение скажет свое и он подорвет вверенный ему поезд.

— Где ты набрался этой чепухи?

— Я же говорю — целые институты этим занимаются. А мы здесь прозябаем!

Удалов не хотел обидеть профессора, но, конечно, обидел. Тот замолчал и стал смотреть на седые облака.

— В Москве даже опыт с одним большим начальником провели, — сказал Удалов, дотрагиваясь до рукава своего друга. — Он отличается гигантизмом за народный счет. То собор, то монумент, а людям жрать нечего…

— И что же? — спросил Минц.

— А то, что он оказался перерожденцем египетского фараона Хеопса.

— Маловероятно!

— Что маловероятно? Есть постановление правительства — ему запрещено впредь возводить на территории России пирамиды и обелиски.

Минц усмехнулся. Он все еще был настроен скептически.

— А еще один человек, который хотел ноги в Индийском океане вымыть, оказался… — заговорил Удалов.

— Только не говори, что он перерожденец Александра Македонского.

— Нет, он перерожденец чукчи, который по теплой воде тосковал.

— Почти смешно.

— А вы проверьте. Вы ученые, вам все карты в руки.

— А что? Вот я направлюсь на той неделе в Барселону на конгресс по генной инженерии, там и поговорю с кем надо.

На том они и расстались, а ночью Удалову кошмарно снилась несчастная Дилемма Кофанова, распростертая у его ног на мокром и холодном асфальте одесского причала.

⠀⠀

Возвратившись вскоре из Барселоны, профессор Минц сразу заглянул к Удалову. Он был возбужден, капельки пота блестели на склонах лысины, дыхание было неглубоким, но частым.

— Идем ко мне! — повелительно сказал он, еле поздоровавшись.

Ксения хотела было велеть Удалову сначала доесть компот, но по виду соседа поняла, что случилось Нечто. И промолчала.

Внизу Минц, раскрыв портфель, вывалил из него не только бумаги, кассеты и перфокарты, но и несколько разного вида приборов.

— Мы живем в утробной глуши! — закричал он тонким голосом. — Вокруг люди открывают и закрывают Америки, а мы не знаем, кто из нас перерожденец!

— А они знают?

— Ты был прав, Корнелий, и мне стыдно, что я так провинциален.

— Значит, он и впрямь из Хеопсов? — спросил Корнелий.

Минц не сразу вспомнил, потом хлопнул себя по лысине и засмеялся.

— Хеопс, точно Хеопс. Но это еще цветочки…

— Лев Христофорович, а как о других?

— Корнелий, возьми себя в руки. Конференция международная. Их интересуют свои персонажи. Мадам Тэтчер, например…

— И кто она?

— Ну, сам должен был догадаться. Конечно же, королева Елизавета Первая.

— Ага, — согласился Удалов, который не представлял себе, чем прославилась королева Елизавета Первая. — А другие?

— Скажем, президент Клинтон…

— Да плевал я на президента Клинтона… в переносном смысле.

— А больше не помню… Да, мне говорили о режиссере Михалкове.

— И что?

— Забыл. Что-то иностранное, но — забыл.

— Сейчас ты скажешь, что и Аллу Пугачеву забыл?

— Нет сведений. Да отстань ты от меня с мелкими конкретными примерами! Ты, видно, не до конца осознал суть открытия. Ведь каждый человек может рождаться не один раз и не два, а, может, даже десять. В истории человечества был не один Наполеон. Но в большинстве своем они не успевали взобраться на вершину власти, и их кушали другие соперники. Так что и пирамида у нас одна, а не сто…

— Понял, — сказал Удалов. — Первую Аллу Пугачеву надо искать в образе Шахразады.

— Умница! — похвалил его Минц. — А теперь скажи, как у нас в Гусляре. Что нового, что плохого?

— Ой, не говори! Боюсь, что до выборов не доживем. Лютует Усищев, забирает власть. А как его выберем — сожрет.

Минц сочувственно кивал головой.

Потом он положил на стол тяжелый черный шар с крупное яблоко размером.

— Это генератор, — сообщил он. — От него исходит энергия, соединяющая поля.

— Какие поля?

— Между перерожденцами существует общее поле. Чтобы отыскать его и расположить в нем перерожденцев, требуется этот шарик.

— Понятно, — сказал Удалов. — Значит, ты раздобыл ту самую машинку?

— Ту самую, — согласился Минц. — Вот её вторая часть.

Вторая часть представляла собой конус, с широкой стороны которого помещался овальный экран чуть больше ладони; на узкой части горел зеленый огонек.

— А вот это, — сказал Минц, — способ увидеть того, чьим перерождением ты, Удалов, являешься.

— Меня не трожь! Ничего интересного, — возразил Удалов.

— А я и не надеялся увидеть в твоем прошлом ещё одного путешественника по Галактике, обыкновенного героя Вселенной.

Видно, Минц шутил. Во всяком случае, Удалов предпочел счесть его слова за шутку.

— Значит, будем разыскивать, чей вы перерожденец, Лев Христофорович, — нашелся Удалов.

— Ах, оставь, Корнелий, — отмахнулся профессор.

— Почему же, вы личность известная, можно сказать, гениальная.

— Это все в прошлом.

— А мы прошлым и интересуемся.

— Нет, нет, от меня проку не будет, — взъярился профессор.

— Но может быть, вы перерожденец самого Леонардо да Винчи! У меня на этот счет почти нет сомнений, если не считать шишки.

И Удалов не без лукавства, хотя и безобидного, указал на небольшую шишку, которая испокон веку виднелась над правым ухом профессора.

— Я тебя не понял, — насторожился профессор.

— В это самое место, как говорит наука, — ответил Удалов, — Исааку Ньютону угодило яблоком.

Минц попытался рассмеяться, но получилось неубедительно. И Корнелий понял, что себя профессор Минц проверять на перерожденчество не станет. А если и станет, то тайком от общественности. Потому что после своей неудачной шутки Минцем овладел ужас: а вдруг он — перерожденец какого-то совершенно неизвестного и даже неинтересного человека, как бы подкидыш Истории?

— А вот какая проблема меня волнует, — сказал неожиданно Минц, — так это будущее родного нашего городка.

Удалов даже рот открыл от удивления. Будущее родного городка к проблеме перерожденцев отношения вроде бы не имело.

— Удалов, Удалов! — вздохнул профессор. — Несмотря на твои подвиги и жизненный опыт, дальше собственного носа ты посмотреть не в состоянии. А я мыслю масштабно. Меня сейчас не интересует, кем были в прежней жизни Франсуа Миттеран или Алла Пугачева. Это банально. Мне не столь важно, падало ли яблоко на голову мне или другому Ньютону. Это тоже лежит на поверхности. Это подобно старой детской шутке.

— Какой?

— Назови часть лица.

— Нос.

— Поэт?

— Пушкин.

— Девяносто шесть процентов людей отвечают точно так же — берут то, что лежит на поверхности мозга, и предлагают человечеству. Моя же гениальность заключается в том, чтобы отыскать новые пути.

— И сказать «ухо» и «Лермонтов»? — спросил Удалов.

— Нет, голубчик. Чтобы сказать «бровь» и «Сафо».

Тут Удалову пришлось сложить оружие, потому что он не знал, кто такой Сафо.

— Каждое изобретение, — продолжал Минц, расхаживая по тесному кабинету, заложив руки за спину и выпятив и без того круглый живот, — должно служить человечеству. И если мы с тобой сейчас увидим в этом приборе, что я — перерожденец Ломоносова, это ничего нового никому не даст. Я и без того известный ученый. Однако если нам удастся заглянуть в прошлое товарища Усищева, то это может спасти наш город.

— Конечно, — прошептал Удалов и кинул опасливый взгляд на окно.

Для тех, кто не в курсе, можно пояснить, что до выборов в Великом Гусляре оставалось шесть дней. А на власть в городе претендовал некто Усищев, существо, рожденное новой жизнью — возникшее в городе неизвестно откуда в качестве владельца ларька у базара, затем проникшее в городскую управу, а оттуда оказавшееся во главе «Гуслярнеустройбанка», основателями которого стали некоторые из отцов и матерей города, а вкладчиками — обитатели. Собрав все деньги, Усищев заявил, что расплачиваться не в состоянии ввиду антинародной политики московского правительства в Боснии и Герцеговине. Народ Гусляра сильно шумел и писал на Усищева письма в разные инстанции. Но местные инстанции в большинстве случаев свои деньги не потеряли, а возместили их с прибылью, что же касается горожан попроще, то Усищев придумал для них достойное развлечение. Он доступно объяснил народу по радио, что во всем виноваты демократы и когда мы с ними окончательно расправимся, доходы всех жителей Гусляра утроятся. И все на радостях забыли о том, что их доходы лежат в сейфе у товарища Усищева.

Как и в каждом русском сообществе, не все дружно выступали за то, чтобы Усищев стал господином Великого Гусляра. Некоторые даже возмущались и называли его жуликом. Так что товарищу Усищеву пришлось выписать охрану из подмосковных Люберец, чтобы оградить себя от демократического террора, а кроме того — перетянуть на свою сторону городскую милицию, обещав построить для милиционеров плавательный бассейн, а для их детей школу фигурного катания. Не говоря уж о материальной поддержке. К тому же в город прибыли, но пока затаились шестнадцать воров в законе кавказской национальности, которые должны были помочь в день выборов, чтобы не допустить к урнам провокаторов.

Усищев, конечно же, не шутил. Корреспондент «Гуслярского знамени» Миша Стендаль напечатал статью «Если ты украл железную дорогу…» В ней говорилось о нравах в США, где большие бандиты неподвластны закону. И вот уже третий день Миша лежит в больнице с переломанными ребрами, а Усищев в той же газете «Гуслярское знамя» выступил с отповедью одному хулигану, который поднял руку на нечто святое…

Из города началась эмиграция. Но эмиграцию Усищев пресекал — он не желал править пустым городом. Для этого он мобилизовал посты ГАИ.

Вот в какую обстановку попал Удалов по возвращении из круиза по Средиземному морю, а Минц — с барселонского конгресса.

— Для меня твое сообщение, Корнелий, — сказал Минц, — стало важным толчком. Оно возродило во мне надежду на то, что мы сможем разузнать, чей же перерожденец наш бандит, грабитель и будущий уничтожитель города Великий Гусляр.

— Ты с ума сошел! Он же нас в зубной порошок сотрет.

— Если народ себя спасать не может и не хочет, в дело вступают друзья народа. Мне нужен волос Усищева.

— От усов?

— С любого места.

Удалов задумался. Задание было невыполнимым, если бы не одна тонкость, вспомнившаяся Корнелию: выходя по утрам из «мерседеса» у здания «Гуслярнеустройбанка», занимавшего бывшую детскую музыкальную школу имени Римского-Корсакова (он проходил некогда в этих краях морскую практику и за это соорудил крепкое двухэтажное здание на свои кровные деньги), господин Усищев, прежде чем приступить к своим обязанностям, заходил в парикмахерскую N 1, расположенную в соседнем доме, и брился с одеколоном «Кристиан-бруталь» у старого мастера Терзибашьянца.

— Иди, отдыхай, набирайся сил перед акцией, — посоветовал Минц.

Но Удалову не хотелось отдыхать. К себе-то он пошел, но не спать, а думать: вот, к примеру, удастся им узнать, что в предыдущем рождении товарищ Усищев был Иваном Грозным. А дальше что? Обнародовать? Или в Москву писать? А из Москвы возьмут и ответят: «Срочно направляйте. Нужен Родине»!..

⠀⠀

На следующий день в 10.25 Удалов без стука вбежал в лабораторию профессора.

Вбежав, он раскрыл ладонь. На ней лежала парикмахерская бумажная салфетка, в которой содержалось немного подсохшей пены со щетиной.

Минц, занятый подготовкой визита к Усищеву, спросил:

— Ошибки быть не могло?

— Наблюдал из угла, — ответил Удалов. — Лично подобрал в бумажку.

— Ну тогда иди на улицу, гуляй, а я попытаюсь узнать, с кем мы имеем дело.

Удалов погулял по соседству, дошел до музея, вернулся, посидел на скамеечке и тут услышал голос друга:

— Сколько времени?

— Половина третьего.

— Я почти догадался! — крикнул профессор.

— Так из каких он будет?

— Не могу сказать. Слишком страшно.

— Неужели Гитлер?

— Интереснее… Но и страшнее.

— А что делать будем? — Удалов не был трусом, но тут его тело охватила предстартовая дрожь.

— Если не боишься, пойдем со мной, — предложил Минц.

— Пошли.

Через минуту вышел Минц со своим толстым портфелем. Он шутил, что возьмет его с собой, когда поедет за Нобелевской премией.

По дороге Удалов несколько раз пытался выпытать у профессора, что за тайну тот несет в себе, но профессор был загадочен, задумчив и печален.

— Ужасно! — повторял он время от времени. — Ужасно!

Мурашки пробегали по телу Удалова.

Они так решительно подошли к «Гуслярнеустройбанку», что люберецкие молодцы, которые охраняли вход, еле успели скрестить перед пришельцами автоматы.

Удалов в удивлении посмотрел на фасад.

Фасад школы был такой же, как прежде, только профиль Римского-Корсакова сбили, а вместо него поместили профиль Усищева. Подпись же пока оставили старую: «Великий русский композитор».

— Нам к товарищу Усищеву, — строго сказал Минц.

Люберецкие потому и приехали на охрану Усищева, что не знали никого в Гусляре. Неужели в городе нашелся бы житель, который осмелился бы остановить, не пустить Минца и Удалова? Не было такого жителя…

— Гуляй, папаша, — сказал охранник.

Возмущенный Минц, которого никогда еще не встречали так в Гусляре, рассердился и хлопнул хама портфелем по руке. Автомат упал, а второй охранник развернулся, чтобы прошить очередью двух старых хулиганов.

К счастью, тут на шум распахнулось окно на втором этаже, выглянула усатая рожа главного разбойника и сказала:

— Отставить пальбу! Пропустить ко мне глубокоуважаемых товаришей-ветеранов, моих дорогих избирателей. А вот ты, Василий, считай себя уволенным. Если любой старый еврей может у тебя автомат вышибить — твое место на кладбище…

— Шеф, я же не ожидал!

— Тогда твое место на помойке, — сказал Усищев и выстрелил в своего охранника со второго этажа. Охранник упал бездыханным, и его алая кровь оросила автомат, а также ботинки Удалова, который кинулся внутрь музыкальной школы.

Потрясенные случившимся, старики поднялись на второй этаж. Усищев их не встретил, но они узнали, что он всегда сидит в голубой гостиной, в классе арф. Большинство арф уникальной работы было уже продано им в Бангладеш, но одна, правда, без струн, осталась для интеллигентного антуража.

Толстый, гладкий, усатый, тонкорукий Усищев сидел за столом, уставленным его коллекцией — изображениями обнаженных девушек работы советских фарфоровых заводов.

Присесть гостям Усищев не предложил, но Минц, уже преодолев потрясение, подошел к столу, поставил на угол портфель и сказал:

— У нас к вам, товарищ Усищев, важная проблема, которая касается вашего происхождения.

— Мое происхождение не обсуждаем! — вдруг испугался Усишев.

— Вы меня неправильно поняли, — сказал Минц. — Мы знаем, что такая выдающаяся личность, как вы, уже жила на свете…

И он популярно изложил завтрашнему диктатору Великого Гусляра теорию перерождения душ. О перерождении душ диктатор раньше не слышал, и, если бы не солидность профессора Минца, он бы в нее не поверил. Но когда Минц произнес: «Может, среди ваших предшественников и Наполеон попадется», — Усишев клюнул на это заявление, расплылся и спросил:

— А что, можно уточнить?

— Это непросто, — ответил Минц.

— Сколько просите за Наполеона? — спросил Усищев.

— Аппаратура зарубежная, настройка тонкая…

— Сто баксов? — спросил Усищев.

— Послушайте, Усищев, — рассердился Минц, — мы с вами не на базаре. Какие могут быть сто баксов, если вы получите с завтрашнего дня право писать на табличке: «Бывший Наполеон, а ныне товарищ Усищев»?

— Ладно, можно и без товарища, — смирился Усищев. — А сколько?

— Завтра всероссийское телевидение сообщит: «Городом Великий Гусляр с недавнего времени руководит новый Наполеон». Как вы думаете, не появятся ли здесь руководители некоторых партий с предложением вам баллотироваться в президенты?

— Да ладно! — отмахнулся тонкой рукой Усищев. Его руки, неловко приделанные к тугому телу, были тонкими и ломкими, а пальцы словно когтистыми.

— Так что обойдется это вам в двенадцать тысяч долларов чеком на швейцарский банк, а также по новой квартире нам с Удаловым, как только вас изберут всеобщим благодетелем.

— Не пойдет!

Начался торг. Он продолжался минут десять. Минц и Усищев вспотели. Спорили они искренне, отчаянно, а Удалову все хотелось крикнуть: «Лев Христофорович, да обдурит он вас, по глазам видно! Посмотрите в эти черные точечки! Ни копейки не даст!»

Наконец, сошлись на трех тысячах и двух квартирах.

Минц вынул из портфеля и расставил на столе приборы. Усищев смотрел со смешанным чувством страха и надежды. Ему хотелось быть Наполеоном, но он опасался подвоха и боялся, не слишком ли много обещал заплатить за сомнительную тайну.

Середину стола занял черный шар. Ближе к себе Минц поставил конус, обратив его острым концом к Усищеву, а экранчиком к себе.

— А это не опасно для здоровья? — спросил Усищев.

— К здоровью ваша наследственность отношения не имеет, — отрезал Минц. — Но должен предупредить, что у перерожденца существует тесная внутренняя связь с его предшественником. Насколько тесная, мы еще не знаем.

— А что я Наполеон, это уже точно?

— Проверим — будет точно.

— Ну, давайте! — приказал Усищев и поправил буденновские усы. — Время не ждет. Чем черт не шутит… Может, и Александр Македонский… Чувствую я в себе иногда Александра, прости, Македонского.

— Замрите, закройте глаза, — велел Минц.

На экране конуса Удалов увидел вовсе не Усищева и даже не Наполеона… там было нечто туманное.

— А нельзя так сделать, чтобы я и из себя стал, как Наполеон? — спросил Усишев, не раскрывая глаз. — Мне это по телевизору хотелось бы показать. Постарайся, накину!

— Это мы и постараемся сделать. Если есть ваше желание.

— Ясное дело — хочу, чтобы стал как этот самый… с которого я произошел.

Изображение на экранчике стало принимать все более отчетливую и устрашающую форму.

Удалов открыл рот, чтобы закричать, но Минц зашипел на него, как кобра.

Жужжание в конусе и черном шаре усилилось.

И тут Усишев начал приподниматься над столом, упершись в него тонкими лапами. Притом он уменьшался, причем скорее прочего уменьшалась голова, вернее, уже головка… Черные точки глаз сверкали отчаянно и злобно, и все более ссыхался он, все быстрее уменьшался…

— Он этого хотел, — мрачно сказал Минц.

Большой черный таракан немного постоял, озираясь, в центре стола, а потом кинулся в атаку на Минца. Нападение было столь яростным, что Минц с Удаловым прыгнули в стороны, а таракан Усишев, не рассчитав сил, упал со стола и, осознав, видно, что придется переносить свою деятельность в иной мир, шустро кинулся в угол.

— Вот и все, — сказал Минц, отключая приборы. — Человеком меньше, тараканом больше…

— Что ты наделал! — закричал Удалов. — Ты же убил городского руководителя!

— Никто не погиб, ничто не погибло. Сейчас он организует выборы в тараканьем царстве… А мы с тобой давай поспешим отсюда, а то какой-нибудь лакей с «Калашниковым» заглянет и удивится.

Они вышли из музыкальной школы беспрепятственно. И пошли домой.

А по дороге Удалов попросил объяснений. Он не все понял.

— Мы все, все ученые, допустили ошибку, о которой нас уже предупреждал Будда, — сказал Минц. — Мы почему-то решили, что перерожденцы всегда были людьми. Был Наполеон — стал Гитлер. Был Ломоносов — стал Капица. А почему? Любая живая тварь может переродиться в иное существо… Вот и я попался. Несколько часов изучал волоски — щетинку кандидата Усищева, но никакой человек из них не получался. Молчит экран и показывает какие-то полоски…

Минц остановился, поглядел, как летят с криками на ночной покой вороны, раскачивая голые ветви деревьев и роняя на землю снег.

— К счастью, я гениален, — продолжил Минц. — А раз так, я решил посмотреть, а точно ли мы имеем дело с перерождением человека? Но тут одного волоска было недостаточно. Мне пришлось усовершенствовать установку, наладить более тесную связь между перерожденцем и оригиналом, чтобы исключить любую ошибку… Остальное ты видел.

— Но почему он превратился в таракана?

— Ах, Удалов, наука имеет еще столько тайн! Но он так хотел стать Наполеоном, что я не смог отказать ему в этой мечте. Кто мог подумать, что он — Наполеон, но среди тараканов?

Они дошли до ворот.

Попрощались.

— Ты что-то печален, друг мой, — сказал Минц.

— Да нет, пустяки…

— Лучше откройся мне.

— Тараканов жалко. Жили они, размножались — и тут получили тирана. Представляешь, какой он там среди них порядок наведет?

— Удалов, ты меня удивляешь. А людей тебе не жалко?

— Жалко, но бессловесных тварей больше.

— Не печалься, — сказал на прощание Минц. — Вырастет у нас ещё другой диктатор. Похуже прежнего. Так что — потерпи…

⠀⠀

⠀⠀ Марина Вишневецкая

Мультсказки

⠀⠀ Г. Гамов

Сердце с другой стороны

— Но отец никогда не даст согласия, — с безнадежностью в голосе произнесла Вера Сапожникова. — Ему нужен зять, который будет помогать ему в деле и в конце концов заменит его. А ты вряд ли подходишь для этого.

— Да, полагаю, что не подхожу, — печально признал Стен Ситус. — Действительно: как та область математики, которой я занимаюсь, да и любая другая её область, может способствовать производству ботинок и их продаже? Топология и обувная промышленность — две взаимно исключающие друг друга категории. — Он помолчал и затем добавил упрямо: — Но все-таки должен же быть хоть какой-нибудь выход! Я не могу потерять тебя только потому, что поверхность Мёбиуса не имеет практического применения.

— А что такое поверхность Мёбиуса? — спросила Вера только для того, чтобы поддержать беседу. — Для меня это звучит как что-то таинственное.

— Это и в самом деле мистика, — поспешно согласился Стен. — Но думаю, она может позабавить тебя.

Они находились в университете, в учебной аудитории, и Стен быстро отыскал лист бумаги, ножницы и бутылочку клея. Отрезав полоску бумаги в несколько сантиметров шириной, Стен склеил её так, что получилось кольцо, повернув перед тем один из концов полоски на полный оборот.

— И это ты называешь высшей математикой? — скептически произнесла Вера. — Что же здесь мистического?

— Прорежь полоску по всей длине вдоль средней линии, — ответил Стен, подавая ей ножницы — И посмотри, что получится.

— Вот глупости! Конечно, получится два кольца И что дальше?

— Давай, режь!

Когда ножницы прошлись по всему кольцу и вернулись в исходную точку, Вера удивленно вскрикнула. У нее в руках оказалось не два бумажных кольца, а только одно.

— И что, Мёбиус изобрел много таких фокусов? — поинтересовалась она.

— Этот шведский математик, живший в прошлом столетии, внес большой вклад в науку топологию. Но боюсь, что другие его изобретения не так легко продемонстрировать. Однако у этой скрученной полоски есть еще интересные свойства, — продолжал Стен, делая новое кольцо. — Представь себе, что на этой полоске нарисовано несколько плоских фигурок. Теперь представь, что они двигаются точнее, скользят вдоль поверхности Так вот, после того как они совершат полный оборот по полоске, ты увидишь, что они превратились в свои зеркальные изображения.

— Да зачем они мне нужны? — вздохнула Вера. Похоже, ей стали надоедать эти чудеса.

— Но я должен показать тебе! — настаивал Стен, забыв о том, что говорит не со своими студентами, а с любимой девушкой, на которой хочет жениться. — Это очень важное свойство поверхности Мёбиуса, которое, как я собираюсь показать в моей следующей статье, может быть обобщено на трехмерное пространство, а также на пространства больших размерностей. Давай нарисуем на этой полоске человека и животное лицом друг к другу. Поскольку математическая поверхность, по предположению, не имеет толщины, обе фигуры должны быть видны с любой стороны полоски — как бы уже не на поверхности, а внутри нее К сожалению, у меня нет сейчас под рукой ничего прозрачного, вроде целлофана, но ты понимаешь, что я имею в виду… Вот здесь, — продолжал Стен, делая рисунок, — отважный матадор и разъяренный бык в смертельной схватке.

— Очень остроумно, — улыбнулась Вера.

— Теперь представь себе, — не останавливался Стен, полный лекторского энтузиазма, — что матадор делает круг по полоске и снова попадает на арену из противоположных ворот Тогда он будет выглядеть вот так… или вот так… Но ни одно из этих положений не подходит для борьбы с быком. Поэтому матадор должен сделать еше один оборот по ленте Мёбиуса, чтобы все восстановилось, стало нормальным, привычным.

— Прелестно, — покачала головой Вера. — Могу себе представить, как ты развлекаешься с этими комическими лентами Мёбиуса! Но что нам-то делать? Ты ведь не можешь придать изгиб Мёбиуса ботинкам и заставить отца согласиться на нашу свадьбу!

— Придать изгиб Мёбиуса ботинкам… — задумчиво повторил молодой математик. И затем, потрясенный блестящей идеей, воскликнул: — Уверен, что я могу такое сделать! И это произведет революцию во всей обувной промышленности!

⠀⠀

— Доктор Ситус, сэр, — произнес голос по селектору. — Он говорит, что у него есть очень важное предложение.

— Хорошо, пусть войдет, — пробурчал мистер Сапожников, привстав за своим гигантским столом. — Сомневаюсь, — сказал он уже самому себе, — чтобы этот парень мог иметь какое-либо предложение, кроме свадьбы.

— Сэр, — начал Стен после рукопожатия, — я предполагаю, что вы в курсе, что каждый мужчина, равно как и женщина, имеет две ноги — правую и левую.

— Ну — и?.. — спросил мистер Сапожников, слегка удивленный.

— Не удорожает ли производство обуви то, что необходимо иметь специальное оборудование для производства туфель отдельно на правую и левую ногу? Не проще было бы производить туфли, скажем, только на правую?

— И заставить всех людей прыгать на одной ноге, — подытожил мистер Сапожников, теперь полностью убежденный, что этот мальчишка — натуральный дурак.

— Необязательно, — продолжал Стен серьезно. — Дело в том, что в течение последних лет я работал над математической вероятностью существования поверхности Мёбиуса в трехмерном пространстве. Не буду затруднять вас точным объяснением, что это значит. Вы все равно не поймете, так же, как и ваша дочь. Но факт вот в чем: согласно моим расчетам, касающимся гравитационных аномалий, которые наблюдаются в определенных областях земной поверхности, такой пространственный трехмерный изгиб Мёбиуса должен существовать где-то в неисследованных районах верхней Амазонки. Да, да, в самом деле — мои выводы подтверждают последние находки биологических экспедиций, которые обнаружили в этих районах Южной Америки два различных вида улиток — с правовинтовыми и левовинтовыми раковинами.

— Я не понял ни слова — раздраженно про изнес мистер Сапожников — Что общего имеют улитки с ботинками?

— Видите ли, сэр, — начал Стен терпеливо, — трехмерное пространство превращает вещи в их зеркальное отражение, если они проходят через вихревую точку Мёбиуса. Поскольку правая и левая туфля — это, по сути, зеркальные отражения друг друга, вы можете превратить правую туфлю в левую или наоборот, проведя её через вихревую точку, находящуюся в верхней Амазонке. Вероятно, именно так и происходит с улитками, мигрирующими в этой области… А теперь к делу. С настоящего момента вы сможете производить обувь, скажем, только на правую ногу и затем превращать половину этих туфель в обувь на левую ногу, посылая продукцию на Амазонку и проводя её через вихревую точку. Подумайте, какой выигрыш в оборудовании вы получите! Да и вообще, каким совершенным подобием будет отличаться каждая пара обуви!

Мистер Сапожников вскочил из кресла:

— Мой мальчик! — горячо заговорил он. — Если вы действительно это сделаете, я отдам вам руку своей дочери и вы станете моим партнером в деле… Однако, — добавил он после краткого раздумья, — Мёбиус или не Мёбиус, свадьбы не будет, пока вы не вернетесь из первой экспедиции на Амазонку с грузом симметричных туфель. Я предлагаю вам контракт, который вы изучите во время поездки, но мы подпишем его, когда вы предъявите мне вещественные доказательства. Мой секретарь доставит вам в аэропорт этот контракт, а также ассортимент туфель на правую ногу. До свидания и желаю удачи.

Стен вышел из кабинета Сапожникова, полный надежд.

⠀⠀

«Дело не в жаре, дело во влажности…» Эта фраза, будто молоток, стучала в голове молодого математика во время изнурительного путешествия по Амазонке.

Хотя описание всех опасностей этого путешествия — сначала на маленьком пароходе, а потом пешком через тропические джунгли, — выходит за рамки данного повествования, нельзя не упомянуть о таких вещах, как москиты, аллигаторы, зной и, да-да, та самая ужасная влажность. Кроме всего прочего, Стен сильно страдал от аллергии к некоторым тропическим растениям, и это чуть не стоило ему жизни. Однако, страдая, он продолжал путь, и маленький караван — горстка индейцев-носильщиков, которые тащили коробки с обувью, — следовал по тому пути, который, по предположению, должен был привести их к вихревой точке Мёбиуса. Голова Стена буквально раскалывалась от изнуряющей лихорадки, и позднее он не мог вспомнить, был ли кривобокий ландшафт с деревьями, растущими под немыслимыми углами, и участками леса, практически перевернутыми вверх дном, — было ли это плодом воображения или действительным фактом.

На обратном пути к реке его несли индейцы Когда он наконец пришел в себя, пароход медленно плыл вниз по течению, погода становилась все более сносной и многочисленные тропические птицы наполняли воздух гамом. Почувствовав, что уже может двигаться, Стен прошел на корму, где были в беспорядке свалены коробки с обувью Он открыл одну из них, на которой значилось «Дамские. Оксфорд Белые Размер 6Д. Правая туфля» Открыл — и к своему ужасу увидел, что в коробке действительно правая туфля Правая, а не левая, в которую, по идее, она должна была превратиться. Что ж, очевидно, его теория совершенно неверна, и теперь, после стольких усилий, ему не получить руки Веры.

Как безумный, он продолжал открывать коробки. В них лежала мужская кожаная обувь, дамская вельветовая с французским каблуком, ночные шлепанцы, сапоги для верховой езды, крошечные розовые детские туфельки. Но вся эта обувь была на правую ногу — в точности такая же, как перед отплытием.

В отчаянии Стен выбросил все это за борт на радость аллигаторов.

В аэропорту Стена уже ожидали Вера и её отец.

— Где туфли? — с нетерпением спросил мистер Сапожников.

— Я скормил их аллигаторам, — ответил Стен угрюмо. — Не знаю почему, но туфли так и остались правыми. Вероятно, я допустил какую-то ошибку в расчетах, а может быть, и вовсе не существует такого явления, как трехмерный изгиб Мебиуса.

— Ох, нет! — пробормотала Вера.

— Я очень сожалею, сэр, — продолжал Стен, — что поставил вам беспокойство своей фантастической теорией. Будет честным, если я верну вам контракт неподписанным.

И, достав довольно потрепанный документ из кармана походной куртки, он протянул его старику.

— Очень странно, — удивился мистер Сапожников — Но я даже не могу прочитать его.

— Зеркальное письмо! — воскликнула Вера, посмотрев на бумагу.

— Действительно зеркальное! Тогда это меняет все дело, — понял Стен.

Да, конечно же: ошибки в теории не было, и каждая отдельная туфля на правую ногу, которую он брал с собой, действительно превратилась в левую. А вот сам Стен стал левшой — он превратился в свое зеркальное отображение, поэтому и не мог увидеть изменений в обуви.

— Ну-ка, пощупай мое сердце, — сказал он Вере — Нет, не здесь — оно теперь с другой стороны.

— Я буду любить тебя, как и раньше, — улыбнулась Вера счастливо.

— Плохо, что нет туфель, — заметил мистер Сапожников — Но я думаю, что этот, так сказать, зеркальный документ, а кроме того, рентгеновский снимок вашей грудной клетки будут бесспорными доказательствами. Что ж, мы заключим с вами соглашение о партнерстве, как только этот контракт будет переписан надлежащим образом… и если, конечно, вы напрактикуетесь писать свое имя слева направо. Ну, а вы с Верой можете готовиться к свадьбе.

⠀⠀

Однако дела обстояли не так уж хорошо. После возвращения Стена из Бразилии его здоровье оказалось сильно расшатано. Да, он ел прекрасную калорийную пищу, но постоянно страдал от недоедания. Знаменитый диетврач, который был приглашен на консультацию, в конце концов предположил, что речь идет о полной неспособности усваивать белковую пищу А узнав о приключениях Стена в Южной Америке и к тому же убедившись, что его сердце действительно расположено с правой стороны, врач дал полное объяснение таинственной болезни.

— Суть заболевания в том, — заявил он, — что ваши пищеварительные ферменты приобрели вместо левосторонней правостороннюю поляризацию и теперь неспособны расщеплять белки из обычных продуктов, а все эти белки обладают левой симметрией.

— Что это такое — левосторонние и правосторонние белки? — спросил Стен, который никогда не был силен в химии.

— Это очень просто, — принялся объяснять диетврач, — и к тому же очень интересно. Белки, которые входят в состав нашей пищи, — это сложные химические вещества, состоящие из более простых соединений — аминокислот Существует двадцать разновидностей аминокислот Каждая аминокислота содержит так называемую аминогруппу, кислотную группу и атом водорода, присоединенный к основной части молекулы — остатку, определяющему её химические и биологические свойства. Представим себе, что ладонь руки — это остаток какой-то отдельной кислоты Насадим аминогруппу на большой палец, кислотную группу — на указательный, атом водорода — на средний палец, и мы будем иметь полное представление о том, как выглядят основные единицы всей живой материи.

— А, теперь я понимаю, — сказал Стен. — Есть левый и правый варианты этих молекулярных моделей — в зависимости от того, какую руку мы используем — левую или правую. Не так ли?

— Совершенно верно. Химически обе эти молекулы идентичны — благодаря зеркальной симметрии Они реагируют на поляризованный свет, и их можно различить оптическими методами. Но тайна природы состоит вот в чем: при обычном химическом синтезе, проводимом в лабораториях, и левый, и правый варианты образуются в одинаковых количествах, однако живые организмы используют только левосторонний вариант! Все белки, которые имеются во мне, в вас, в амебе или в вирусе гриппа, построены в основном из аминокислот с левосторонней поляризацией.

— Но почему? — удивился Стен. — Разве левосторонняя поляризация имеет какое-то преимущество с биологической точки зрения?

— Вовсе нет. Поэтому можно представить себе два существующих вместе органических мира, левый и правый. Не исключено, что два таких органических мира действительно существовали на раннем этапе истории нашей планеты и что только благодаря случаю левые варианты получили преимущество над правыми в борьбе за существование, а правые стали вымирать.

— И вы предполагаете, что теперь, пройдя через вихревую точку Мёбиуса, я принадлежу к этому несуществующему правому миру?

— Именно так, — сказал врач. — И хотя ваш организм может извлечь какую-то пользу из таких веществ, как жиры и крахмал, молекулы которых не обладают зеркальной симметрией, о белковом питании речь уже не идет Но почему бы вашему тестю не оказать вам помощь? Пусть он финансирует специальную химическую лабораторию, в которой для вас будут синтезировать все обычные пищевые белки с правосторонней поляризацией. Ну, а пока мы можем помочь вам антибиотиками.

— Антибиотики. — повторил Стен удивленно. — Но почему антибиотики могут быть для меня полезными?

— Я забыл сказать вам, что существует несколько живых организмов, например грибки плесени, которые используют, по крайней мере частично, правые аминокислоты.

— Вы хотите сказать, что они — пережитки исчезнувшего старого мира?

— Скорее всего, нет. Более вероятно, что эти грибки развили способность синтезировать и использовать правосторонние аминокислоты как средство защиты от бактерий — их самых заклятых врагов. Эта защита хороша против всех видов бактерий, поскольку все бактерии — левосторонние организмы и плохо используют в питании правые продукты. Но для вас эти правые будут полезны.

— Прекрасно, — улыбнулся Стен. — Закажите мне большую порцию пенициллина. Я голоден.

⠀⠀

В течение нескольких месяцев «Компания антибиотического питания Сапожникова» работала с полной нагрузкой, младший партнер вновь наслаждался великолепной пищей и стал совсем здоровым. Но вскоре возникла новая проблема. Хотя Стен и Вера были женаты почти год, не было заметно никаких признаков зачатия будущего наследника обувной империи Сапожникова.

Семейный гинеколог четко сформулировал свое мнение по этому поводу.

— Вы не можете ввинтить винт с правой резьбой в отверстие с левой резьбой. Таким же образом «правый» сперматозоид не может оплодотворить «левое» яйцо Если вы хотите иметь детей, вам нужно второй раз проехать через ту вихревую точку и, так сказать, восстановиться.

— Но я не могу, доктор! — воскликнул Стен. — Тропическая аллергия на этот раз наверняка убьет меня.

— Тогда пошлите свою жену. Если вы не можете вновь стать «левым», почему бы ей не стать «правой»?

— Не волнуйся, дорогой, — сказала Вера, целуя Стена перед тем, как ступить на борт лайнера. — Я уверена, что все будет прекрасно.

Так оно и вышло, и они снова сидели за обеденным столом в своем уютном доме в день её возвращения.

— Стало намного удобней, — сказала Вера, подавая Стену ломтик синтетического ростбифа. — Нам не нужно теперь держать нашу пищу отдельно, и мы можем не бояться получить несварение, съев по ошибке не тот кусок. — И конечно, — добавила она с блеском в глазах, — мы теперь действительно одно тело и одна душа, как сказал священник при венчании, и, в противоположность некоторым другим мужьям, ты никогда не усомнишься в отцовстве наших будущих детей.

⠀⠀

⠀⠀ Рауф Гасан-Заде

Старик и старуха

И однажды жизнь сложилась так, что Том шел вверх, а Колобок катился навстречу, и они неизбежно столкнулись на тропинке, истоптанной сотнями ног, и, столкнувшись, поздоровались, и Том, заметив грусть Колобка, спросил, а куда, собственно, он катится, на что Колобок усмехнулся и с той же грустью спросил, в свою очередь, разве Том не знает, чем кончит Колобок?

Тома позабавила такая смешная идея, что будущее предсказуемо, и грусть Колобка показалась ему надуманной, и он сказал, что нет, не знает, и не фаталист ли Колобок случайно?

Отсмеявшись, Колобок проговорил, что все знает, а Том, оказывается, не знает, наверно, Том — сирота, которому никогда не читали сказок.

Том кивнул и подтвердил, что от рождения сирота и…

Но Колобок перебил его и сказал, что все это не имеет значения и что есть такая сказка про Колобка, который сбежал из дому и потому попал Лисе в брюхо, и добавил, что вот он и катится, пока её не встретит. Том разинул рот и пошевелил ушами, а Колобок продолжил, что хотел бы знать, зачем его сделали съедобным, уж не затем ли, что иначе бы его не съели и кое-кому не представился бы случай поплакать над его фотографией и сказать укоризненно: «Мы же тебе говорили!»

Том ахнул и спросил, что, значит, Колобок идет к Лисе и ничто его не может остановить? И Колобок подтвердил скорбно и твердо, что ничто и никто. Том улыбнулся, как улыбаются, когда на ум приходит мысль, которая нужна другому и которая якобы никогда не приходила этому другому в голову, хотя он болтался всю жизнь вокруг этой мысли и лишь по несообразительности не мог её обнаружить. И спросил, ну раз Колобок знает, что с ним может случиться, то почему бы ему не остановиться? И с минуту наслаждался наступившим молчанием, воображая, что Колобок молчит от растерянности.

Но через минуту Колобок произнес, что Том наивен и что он, Колобок, сразу это понял. Колобок назвал Тома дружком и сказал, что для того, чтобы остановиться, нужно иметь внутреннюю возможность. А у него, Колобка, её нет!

Том нахмурился, а потом извинился и пробормотал, что дело плохо, Колобок. И они вновь замолчали, но теперь уже другим, истинным молчанием, когда хочешь сказать что-то нужное и понимаешь, что говорить нечего.

Наконец, пряча глаза, Том спросил, не мог бы он чем-нибудь помочь, но Колобок поспешно ответил, что ничем, спасибо, и предложил Тому съесть его, если Том сможет, но Том опустил голову и отказался, и тогда Колобок крикнул ему: «Прощай!» — и покатится по тропинке.

А Том долго смотрел ему вслед, быстро понимая то, чего не понимал всю предыдущую жизнь, как это и бывает при всяком настоящем понимании; потом он продолжил путь, и по пути у него появилась новая мысль, и он шел, развивая её до завершенности.

Через час он встретил Лису — она шла по лесу, качаясь от голода, — и спросил, что с ней случилось. Лиса махнула худой лапой, тяжело опустилась на камень и сказала, что он не знает, что такое муки голода. Том обиделся, что она такое о нем подумала, а Лиса всмотрелась и узнала его, и извинилась, что не узнала, но разве Том не видит, в каком она положении?

Немного помявшись, Том спросил, а что бы она сделала, если бы вдруг встретила Колобка? Лиса вскрикнула, и вскочила на ноги, и стала умолять Тома, чтобы он сказал, где его встретить. Том разозлился и заорал, что хочет знать, что бы она сделала, если бы вдруг встретила Колобка? И Лиса заорала в ответ, что сожрала бы его! И с неожиданной ненавистью надвинулась на Тома и спросила сквозь зубы, а как он думал?

Тогда Том сказал ей, чтобы она успокоилась, и подождал, пока она так и сделала, а затем спросил — а смогла бы она удержаться? Лиса подумала и сказала, что никогда об этом не думала и что она не понимает, а зачем ей, собственно, удерживаться? Но Том настаивал, чтобы она ответила прямо: смогла бы или нет? Лиса фыркнула и сказала, что тогда Колобок засмеет её или подумает, что она шакал какой-нибудь, а не Лиса. И добавила, что рано или поздно его все равно съедят, так почему не она, а кто-то другой? Том ответил, что речь не о других и что он лично у нее спрашивает, и Лиса сказала, что не знает и не понимает, что от этого может измениться, тем более, что и самому Колобку это нужно, а ей нужно, чтобы это сделала она, а не кто-то другой. И что играть в самопреодоление у нее нет ни нужды, ни желания, и пусть Том докажет ей обратное. Том ответил, что лучше он расскажет ей, что с ней будет, когда она съест Колобка, и Лиса согласилась. Он напомнил ей, что у Колобка есть дед и бабка и что когда они узнают, что она его съела, они устроят облаву, и поймают её, и снимут с нее шкуру; неужели она этого не понимает? Лиса засмеялась и сказала, что она убежит от них, на то она и Лиса, да и как они узнают, старички эти? И как докажут? Том ответил, что не знает, но ведь на каком-то колобке она все равно попадется, неужели не ясно?

Лиса закусила губу и помолчала — воистину, то был день знаменательных молчаний, — а потом с отчаянием крикнула, что должна же она что-то жрать, черт побери этого проклятого Колобка! Том улыбнулся и сказал — должна, что за вопрос, но как бы сделать так, чтобы потом ей не приходилось спасаться от погони? Лиса опять помолчала и спросила, что бы он ей посоветовал? Том подумал и сказал, что он посоветовал бы ей встретиться с Колобком и вместе обсудить их общую проблему, но Лиса испугалась и закричала, что она же говорила, что Колобок засмеет её, и прошептала, смущаясь, что Том и не представляет, как она боится насмешек. Тогда Том сказал, что с этим ей и нужно прежде всего разобраться и что не из-за этого ли страха она сама выставляет всех на смех?

Не попрощавшись, Том зашагал дальше, а Лиса осталась сидеть на камне, но потом тоже пошла и через три дня, хмурая и забывшая о голоде, она наткнулась на Колобка — он бежал по тропинке навстречу и пел свою песенку.

Увидев Лису, он ахнул и замер на месте. Вскрикнула и Лиса и с усилием тряхнула головой, очевидно, выбрасывая ненужные или неприятные ей мысли. И сказала, что Колобок — красавчик и что очень приятно встретить такого красавчика в таком безлюдном месте и послушать его песенку. И попросила его спеть еще раз. Колобок задрожал и сказал, что песенка была пустяк и он уже забыл, но Лиса погладила его и попросила, чтобы вспомнил, для нее лично. Колобок зажмурился и запел, но Лиса остановила его на полутакте и стала жаловаться на старость и связанную с ней глухоту.

— Хорошо, — прохрипел Колобок и полез ей на морду.

Песня была исполнена почти до конца, но, дойдя до того места, где должно говориться о Лисе, Колобок вдруг умолк и всхлипнул. Лиса спросила, что случилось, но он продолжал безмолвствовать, и она была вынуждена повторить: «А от меня?» — и страшно ему подмигнула.

Внезапано Колобок вздохнул, и вслух вспомнил Тома, и передразнил его — что же тебе, Колобок, мешает остановиться? Взял бы и не допел эту идиотскую частушку?

Тут Лиса быстро спросила, о каком Томе речь, и спустила Колобка на землю. Колобок опять вздохнул и описал внешность Тома (она была такая — внимательное лицо и разорванный пиджак). Лиса хмыкнула и погрузилась в задумчивость.

Вдруг Колобок прокричал окончание песенки и подпрыгнул, собираясь, надо полагать, нанести Лисе телесное повреждение, и Лиса, выйдя из задумчивости, осведомилась у промахнувшегося Колобка о наличии у него ушей. Колобок закричал, что никаких ушей у него нет, зато в нем два килограмма муки, масла, дрожжей, еще там чего-то, можешь подавиться, гадина!

Лиса поискала и все же нашла два крошечных ушка на круглом черепе Колобка и с яростью дернула одно из них, и Колобок взвизгнул, как перед смертью.

— Вот что я тебе скажу, сукин ты сын, — медленно, нараспев произнесла Лиса. — У тебя дома два слабых несчастных старичка смотрят на дорогу, кто бы подал им кружку воды, а ты тут бегаешь, как проститутка, и строишь из себя храбреца! Вон с моих глаз, шкурная твоя душа!

Широко размахнувшись, она дала ему страшного пинка под зад и торопливо пошла в лес. И если бы ей встретился кто-нибудь, кто знал её раньше, то он, вероятно, не узнал бы её или, узнав, подумал бы, что с ней случилось нечто странное. А если бы он мог заглянуть ей внутрь, в то, что иногда называют душой, и знал бы притом, что было там, внутри, в другие, старые времена, то увидел бы, что она полна новых, незнакомых ей раньше чувств, и тогда наверное, понял бы, почему не узнал её или, узнав, подумал бы, что с Лисой случилось нечто странное.

Колобок, пролетев метров сто по воздуху и еще столько же по тропинке, закатился под куст и остолбенел, и сердце его билось, как огромный будильник, и рвало ему грудь, будто хотело выскочить. И лежал он там без движения два дня, и в голове его тоже происходили какие-то странные события, неведомые ему раньше, от которых он то сопел и всхлипывал, то поминал черта, то ругал самого себя, то деда с бабкой. А потом вышел из-под куста и медленным твердым шагом пошел туда, где в темной убогой избе сидели два старых человека и глядели в окно в робком ожидании чуда, равного которому нет в этом ожидающем чуда мире.

⠀⠀ Георгий Николаев

⠀⠀ Юрий Брайдер, Николай Чадович

Рукопись, затерявшаяся в архиве

Весьма срочно. Переслать с самым быстрым гонцом. За разглашение немедленная смерть без бальзамирования.

О великий, наделенный божественной мудростью, повелитель обоих миров, лучезарный владыка наш!

Сообщаю, что известное тебе изобретение «Способ передвижения речных и морских судов посредством использования энергии ветра» тщательно рассмотрено комиссией из представителей всех заинтересованных ведомств.

Проведенные в Финикийском море состязания между опытным экземпляром судна и гребным кораблем того же размера доказали полное преимущество последнего. Стоило только благотворному дыханию бога Шу замереть или изменить направление, как гребной корабль легко обгонял соперника. Кроме того, весла продемонстрировали повышенную надежность при маневрах, имитирующих таранный удар.

Комиссия пришла к выводу, что упомянутое выше изобретение не может быть внедрено по следующим причинам:

1. Принадлежащий нашему владыке флот, самый многочисленный и быстроходный в мире, и без того справляется со своими задачами. Надо ли тратить средства на модернизацию того, что отвечает своему назначению как ныне, так и в обозримом будущем?

2. На производство ветряных корабельных двигателей (условное название «парус») потребуется невероятно много козьих шкур и льна лучших сортов, что повлечет за собой уменьшение посевных площадей под ячмень и фиги. Это грозит государству экономическими и, возможно, политическими трудностями. Гребцы же достаются нам даром, а на пропитание им идет рыба, которую они сами и добывают.

3. Внушая необоснованные надежды на силы природы, подвластные одним только богам, «парус» подрывает сложившиеся этические и правовые нормы.

4. «Парус» демаскирует военные корабли, а к торговым привлекает внимание морских разбойников.

5. «Парус» вредно влияет на окружающую среду, поскольку отнимает у ветра энергию, предназначенную богами для иных нужд.

6. Совершенно неясно, как поступать с гребцами после широкомасштабного внедрения «паруса». Кардинальное решение этой проблемы потребует, надо полагать, увеличения штата Департамента палачей, и без того раздутого.

Учитывая изложенное, комиссия считает, что опытный экземпляр судна, двигающегося энергией ветра, необходимо сжечь без промедления, а изобретателя, да не оскорбит его недостойное имя твоего божественного слуха, надлежит определить навечно гребцом в штрафной экипаж. Дабы он и в загробном мире не смущал нас своими безумными идеями, телесную оболочку после отделения души не бальзамировать.

Живи вечно, о великий.

Начальник Департамента изобретений, старший жрец ИНУФЕР, сын Снефу.

Исполнил: раб Тети.

Переписано в двух экземплярах.

Первый: в канцелярию фараона Второй; в дело.

Черновики уничтожены.

Ответственный: избавитель от земных забот II категории Хухфор

⠀⠀ Геннадий Прашкевич

Виртуальный герой, или Закон всемирного давления

Полный текст.

…Жена сварила кофе.

Сделав первый глоток, всегда самый вкусный, Николай Владимирович напомнил:

— Достань, пожалуйста, черный галстук. У нас сегодня ученый совет.

— По Мельничуку? По его новой работе? — жена всегда находилась в курсе институтских дел. — Он, правда там изобрел что-то особенное?

— Ну, скажем, не изобрел, — хмыкнул Николай Владимирович. — Скорее, открыл. То есть, это сам он так считает. Но Хозин и Довгайло подыгрывают ему. Они лизоблюды. Честно слово, я съезжу Мельничуку по роже.

— Правильно, — кивнула жена. — Истину, даже научную, надо уметь защищать. — И понимающе попросила: — Ты только не увлекайся, милый. Ты же доктор наук. Ну, одна, ну, две пощечины. Будь сдержан. — И все-таки не выдержала: — Что он такое открыл?

— Закон всемирного давления.

— А как же Ньютон? — заинтересовалась жена. — как быть с законом всемирного тяготения? Что делать с такой фундаментальной физической постоянной, как гравитационная? Её ведь не зачеркнешь. Она учитывается во всех учебниках.

— Учебники — вздор. Мельничука учебники не трогают.

— Ну, хорошо, пусть так. Пусть не трогают. Но что делать с этим? — Жена выпустила из рук чашку. Чашка — старенькая, надтреснутая — ударилась о пол и незамедлительно раскололась. Бедные осколки, звеня, покатились под стол. — Что-то же заставляет чашку падать?

Допивая кофе, Николай Владимирович с наслаждением пояснил:

— Я же говорю. Сила всемирного давления! Так провозглашает профессор Мельничук. Он утверждает, что сила всемирного давления отменяет все, чем наука пользовалась со времен Ньютона.

— Ну и ладно, ну и Бог с ним, — миролюбиво улыбнулась жена. — Как ни называть, чашка все равно разбивается. — Неопределенная улыбка тронула её красивые губы: — Только зачем Мельничуку такое странное открытие? Он думает, что заслуживает Нобелевской премии?

— «Открытие новой истины, — ядовито процитировал Николай Владимирович, — само по себе является величайшим счастьем. Признание почти ничего не может добавить к этому».

— Это так Мельничук сказал? Он совсем ничего не просит?

— Ну, почти ничего… Так, мелочи… Скажем, заменить в учебниках имя Ньютона на имя Мельничука…

— Поэтому ты и хочешь дать ему пощечину?

— Мельничук издал книгу. — Николай Владимирович усмехнулся. — Мельничук утверждает, что книгу заказал Ученый совет. Но я член совета и хорошо помню, что речь шла о небольшой научно-популярной брошюре, в которой вовсе ни к чему было отвергать давно работающие физические законы. Похоже, — саркастически заметил он, — пресловутая сила новоявленного всемирного давления — это сам Мельничук и его окружение.

— А ты не завидуешь, милый?

Николай Владимирович поперхнулся:

— Если Ученый совет выступит в защиту этого неистового ниспровергателя классиков, я точно влеплю ему пощечину. Пусть потом товарищеский суд восстанавливает истину. Может пойдет на пользу всей науке. Сама подумай… Мельничук, Хозин, Довгайло… Они же чистые демагоги.

— Хорошо, хорошо, вот твой галстук, — примирительно сказала жена. — Ты немножко погуляй. Пройдись по липовой аллее. Там спокойно. Время у тебя еще есть, и нос не покраснеет, как бывает, когда ты ходишь под тополями. Аллергия, но попробуй объясни это недоброжелателям!

Николай Владимирович и сам хотел прогуляться.

Дать пощечину Мельничуку, вырвать решение из рук Ученого совета, льстиво предавшегося нахалу и невеже, — эта идея родилась в нем не сразу, но все больше и больше ему нравилась.

И утро выдалось что надо, воробьи так и вспархивали из-под ног.

Неплохо бы, подумал он, заглянуть к Мишину. Хотя бы на десять минут. Это немного, но с Мишиным интересно провести даже десять минут. Усатый экспериментатор, с калькулятором, вечно болтающимся на груди, конечно, сразу полезет к своему невероятному аппарату, смонтированному в почти подпольной лаборатории и на собственные деньги. «Еще денек, — скажет, как всегда, любовно поглаживая некрашеную металлическую панель, — и мы услышим голос Неба!»

Это была заветная мечта Мишина: услышать, что там звучит, в Небе.

За липовой аллеей тянулись жилые дома. Кое-где в окнах — люди, цветы. Но все верхние этажи казались непроницаемыми, как на незаконченном рисунке. Такими же казались облака, медленно плывущие над домами. Эта вечная незавершенность мучительно волновала Николая Владимировича. Он взглянул на балкон, с которого ему вчера помахала рукой симпатичная девушка. Но сегодня за решеткой длинной застекленной лоджии прыгал противный рыжий пацан. Он показал Николаю Владимировичу широкий, как нож, язык. А на углу, где вчера чинил мопед у гаража знакомый пожилой механик, стояла лошадь у коновязи.

Нет, лучше вернуться к Ученому совету…

Приду сейчас на совет. Выслушаю Мельничука. Выслушаю его защитников, выступающих против давно установленных физических законов. А потом влеплю пощечину.

Николай Владимирович наслаждался.

Он любил свой городок — небольшой научный городок, лет тридцать назад выросший при искусственном море. Если бы не внезапные и необъяснимые изменения: то вдруг исчезал давно примелькавшийся памятник, а на его месте возникал пестрый газон, то вдруг вместо молоденькой лаборантки возникала в лаборатории почему-то ничему не удивляющаяся прокуренная седая мегера, то вдруг веселая дискотека занимала место старого склада, он бы каждый день встречал с восхищением, как сегодня.

Но — изменения! Изменения!

«Или я схожу с ума, — жаловался он Мишину, — или с миром что-то творится».

«А ты внимательней наблюдай, — советовал Мишин, покручивая усы. — И чаще ходи ко мне. Если я успею запустить аппарат до того, как Мельничук и его присные выкинут меня из института, кое-что станет яснее». Он собирался с помощью специального сверхчувствительного аппарата прослушивать удивлявшие Николая Владимировича как бы не прорисованные участки неба, те самые, на которых никто никогда не видел ни одной звезды. Еще Мишина интересовали странные изменения. Он искал скрытую от глаз связь. «Главное, — убеждал он старого друга, — не с каким-то там Мельничуком бороться, а понять скрытую сущность мира!»

Если честно, слова Мишина не приносили Николаю Владимировичу успокоения.

В некотором смысле они нравились ему даже меньше, чем бредовые теории профессора Мельничука.

Варить кофе жена отказалась.

— Вари сам, рохля! — раздражение её не знало границ. — Я в отделе кадров десять лет, и четыре года из них заведую отделом! А ты жалкий кандидат наук! Вечный кандидат! Сколько можно? Ну, почему тебе не поддержать профессора Мельничука? Ты же прочел его книгу. Её все прочли. Её даже я прочла. Интересная книга! Прогрессивная! «Явления, отрицающие земное тяготение.» Человек замахнулся на глобальную тему! Он не признает авторитетов. Потому его и Хозин и Довгайло поддержали. Ну, зачем тебе идти против Ученого совета?

— Хозин и Довгайло еще не весь совет.

— Ну конечно! — саркастически усмехнулась жена. — Ты желаешь шагать в ногу с господином Ньютоном. Боишься всего нового! Да чего тебе сдался этот Ньютон? Он и умер давно, и яблоню его, наверно, спилили. Он был англичанин, а Мельничук — наш человек! И потом… Всемирное тяготение или сила всемирного давления… Какая, в сущности, разница?… А Мельничук, между прочим, не только член Ученого совета. Он еще и доктор, и профессор, и входит в состав дирекции. А Ньютон, — добавила она обидно, — был пэр.

Насчет пэра Николай Владимирович не помнил, но при всей своей нерешительности страстно не желал, чтобы в пэры выбился Мельничук. «Открытие новой истины само по себе является величайшим счастьем. Признание почти ничего не может добавить к этому».

Ишь, загнул!

Все отлично знают, что входит в это «почти ничего».

Там и будущее членкорство, и отдельный коттедж, и новая машина, и большой приусадебный участок, и частые поездки за бугор, а главное — новый отдел и место первого зама. А как только станет он первым замом, сразу всплывет, кто поддерживал его в идейной борьбе, а кто высказывал непростительные принципиальные возражения. Если держаться за какого-то там пэра, в новое здание НИИ не попадешь.

Старое здание, выстроенное по проекту архитектора, очень уж увлекавшегося конструктивизмом, было чрезвычайно неудобным. Ни одного одинакового окна, ни вытяжных шкафов, вода не везде, масса кривых нелепых коридоров, бесчисленные лестницы. Яблоко, скажем, упав со стеллажа, никогда не оказалось бы у ног сидящего за столом Николая Владимировича. Наблюдай Ньютон за падением яблок в этом НИИ, со знаменитым законом пришлось бы повременить.

Николай Владимирович шел по знакомой улочке.

Он любил свой маленький городок, припавший к высокой сопке.

Пух тополей кружил в воздухе, першило в горле, но ради своего городка Николай Владимирович каждое лето терпел эту пытку. Пестрели деревянные, еще не снесенные домики. Бабка в пестром платке натягивала между двумя березами бельевую веревку. Веселый бородатый мужик на крыше огромного нового склада набивал молотком цинковые листы.

Опять что-то не то, затосковал Николай Владимирович.

И твердо решил: забегу к Мишину. Мишин — экспериментатор. Он со вниманием относится к его тревожным наблюдениям. «Вчера шел мимо девятиэтажки, а сегодня деревянные дома… Вчера механик чинил мопед, а сегодня у коновязи стоит лошадь?… Вчера рыжий пацан показал язык с лоджии, а сегодня там балкон и курит старуха, похожая на цыганку?…»

«Ну и что? — похохатывал Мишин. — Все живут, и ты живи. Когда заработает мой аппарат, ты сразу поймешь, в чем дело. И выкинь ты из головы этого Мельничука. Зри в корень!»

Жена сварила кофе.

— Давай никогда не ссориться, — с тайным значением предложила она. — Попробуй, как вкусно. Правда? Это настоящий кофе, — подчеркнула она. — Без вытяжек. Его привезла из Нигерии жена Довгайло, они опять ездили в длительную командировку. А ты, — все с тем же тайным значением намекнула она, — никак не хочешь оторваться от своих дурацких приборов. А тебя, между прочим, ценят. И Мельничук. И Хозин. И Довгайло. Говорят, что ты настоящий ученый, только робкий, все больше держишься за классическое наследие. А ты у них давно на примете. Они постоянно пользуются твоими расчетами. Ты покайся. Ну, что тебе стоит, милый? Прямо на Ученом совете покайся. Ну, что тебе Ньютон? Он англичанин. А за Мельничука — коллектив, он дерзкий. Вот сам смотри, — доверчиво предложила она. — Я роняю чашку, и она разбивается. Может, её притягивает земля, а может, на нее со стороны давит какая-то особенная сила. Какая разница, в сущности? Что ты все ходишь к этому Мишину? Ты покайся! Ты прямо на Ученом совете покайся. Тогда мы тоже поедем в длительную командировку. Не все ли равно, сила всемирного тяготения или сила всемирного давления? Чашка-то все равно разбивается.

Николай Владимирович неуверенно заметил:

— Не все новое и дерзкое является истиной.

— Ну, дирекции такие вещи виднее, — надулась жена. — Я не первый год секретарша профессора Мельничука. Я знаю, что он думает о своих сотрудниках. Он о своих сотрудниках заботится. А тебя ценит. Только, говорит, очень уж ты находишься под влиянием этого Мишина. А этот Мишин опять что-то задумал. То ли Бога найти, то ли подслушать мысли самой Вселенной. В ближайшее время профессор Мельничук уберет Мишина по сокращению штатов. Если ты поспособствуешь ему в этом, то получишь лабораторию.

— Бред, бред! Что за бред? — Николай Владимирович нервничал. — Где моя вельветовая куртка? Через час Ученый совет. Я был и остаюсь на стороне Ньютона!

— Вот и сиди в старой квартире!

— Если уж говорить, то…

— У Ньютона был просторный дом! — всхлипнула жена. — Я сама видела на картинках. И у него был сад. А в саду росли яблони.

— У нас тоже будет.

— Тогда не ходи к Мишину!

— А он звонил?

— Да каркает, как ворона, в трубку с утра. Как вы там, дескать? Да так же, как и вчера, говорю. А он каркает: так не бывает! Ну, скажи. Ну, зачем он так каркает? Я ведь права! Чашка все равно разбивается!

Допив кофе, Николай Владимирович вышел на улицу.

Он любил свой городок, затерянный в черной сибирской тайге.

Торговые ряды, детские ясли, слева Дом ученых с как бы заштрихованными, как бы не прорисованными верхними этажами. Темные старые сосны. Значительная тишина. До Ученого совета вполне можно заглянуть к Мишину. Даже обязательно надо заглянуть. Приказ о сокращении штатов уже подписан, аппарат Мишина могут выбросить из института в любой момент.

А может, это и хорошо? — трусливо подумал он, вспомнив слова жены.

Пересекая площадь, кивнул знакомой даме, покупавшей яблоки в торговом ряду.

Совсем недавно, вспомнил, стоял здесь огромный склад… А до этого коновязь… А сейчас бегут автомобили, размазанные, размытые, как в старом кино… И безостановочно плывут серые, как бы не прорисованные облака… В таком вечно меняющемся мире есть смысл бороться за незыблемость законов природы.

Эта мысль его взволновала.

Долой профессора Мельничука!

Лекции профессора Мельничука неграмотны по форме и неверны по содержанию!

Николай Владимирович свернул к черному входу и по узким полуподвальным коридорам старого здания добрался до мощных двойных дверей, лишенных таблички, зато снабженных смотровым глазком.

— Мишин у себя? — спросил он рабочих, почему-то столпившихся у двери.

— У себя он, — послышались недовольные голоса. — Он даже ночует там. И никого не пускает. Приема, говорит, нет.

— А вы чего тут собрались?

— Нас послали. Приказ, говорят. Вынести аппарат Мишина. Он, говорят, лжеученый. Его аппарат не вписан ни в какую тему, а энергии жрет будь здоров!

— Мельничук приказал?

— Он! Он! — зашумели рабочие.

Николай Владимирович сплюнул и определенным образом постучал костяшками пальцев по косяку.

— Не открою! Сейчас не открою! — сварливо прокаркал из-за дверей Мишин. — Приходите после обеда, тогда сам все вынесу.

— Да это я, — подсказал Николай Владимирович, и рабочие сразу придвинулись к двери. Но он погрозил им длинным пальцем и быстро юркнул в приоткрывшуюся на мгновение ним дверь.

Мишин потирал руки.

Мишин был страшно доволен.

Дьявольская металлическая конструкция, перевитая пестрыми проводами, поднималась под самый потолок. Наверху её венчало нечто вроде направленной антенны, уставившейся в распахнутое окно. Экраны, выключатели, посеребренные приборные панели. «Видишь, как удачно получилось, — весело каркнул Мишин. — Колонки упер у сына. Он до вечера не хватится. А если и хватится, то потерпит. В конце концов, музыкальный центр он купил на мои деньги».

— За дверью рабочие, — пожалел друга Николай Владимирович. — Может, сами вынесем твой аппарат? Я помогу. Так он меньше пострадает. Поставишь в сарае на даче, а? Капица тоже несколько лет работал на даче. Мельничуку донесут, он решит, что это я уговорил тебя кончить дело миром. И даст мне большую лабораторию. А я заберу тебя к себе.

— Заберешь, заберешь…

— Не понимаю, чему ты радуешься?

— А тому, что не зависим мы с тобою от Мельничука! — каркнул Мишин. — Вакуум не может не заполняться флюктуациями. А значит, флюктуируют сами геометрические структуры.

— Ну-ну.

В дверь постучали.

«Надеюсь, не Мельничук», — трусовато подумал Николай Владимирович.

Наверное, о том же подумал и Мишин. «Обесточат, сволочи!» — весело полез он к какому-то решетчатому пульту, рванул на себя рукоять. «Все услышим, все поймем», — бубнил он, а на панелях одна за другой вспыхивали разноцветные лампы, оживали экраны осциллографов. Из двух больших колонок, разнесенных под мрачным потолком лаборатории, набирая мощь, понеслись, обгоняя друг друга, странные, трудно идентифицируемые звуки.

Голоса…

Невнятные, далекие…

Такие далекие, будто пробивались они из какого-то совсем другого мира сквозь непостижимые пространства, сквозь чудовищные времена… Сперва невнятные, скорее звуки, чем слова… Но потом и слова прояснились…

« …неплохо, совсем неплохо…»

… неплохо, совсем неплохо… — сказал Редактор. — Седьмая глава начинает получаться. Герой оживает. Страсти бы ему, решительности!

— В первом варианте он был готов к поступку, — заметил Автор.

— Да ну. В первом варианте он был скорее драчлив. Мы еле его…уняли. Но вот теперь не мешало бы ему проявить характер.

— Во втором варианте он готов был…

— Под давлением жены! И не в том плане! Кстати, зачем ему такое громоздкое имя? Николай Владимирович. Не выговоришь. Читатели не любят громоздких имен. Возьмем что-нибудь покороче. Скажем, Илья… Или Петр… Да, это звучит… Это гармоничнее… Правда?… Петр Ильич! А?… — Редактор довольно потер руки. — И совсем не нужно цепляться за второстепенных героев. Вот зачем, скажем, этот Мишин? Что за бредовая идея: подслушивать небо?… Не нас же с вами они подслушивают?

— Может, и нас…

— Вздор! Не нужно! Давайте поработаем над седьмой главой. Пусть Петр Ильич по собственной воле выбросит из института аппарат этого дурацкого Мишина. Подслушивать небо! Этак мы далеко зайдем!

Жена сварила кофе.

— Почему не чай? — удивился Петр Ильич. — Через час Ученый совет. Кофе возбуждает, а мне нельзя ошибаться. Вдруг, правда, в рассуждениях профессора Мельничука что-то такое есть? Ньютон никуда не денется. А вот мне нельзя ошибаться.

— Ох, Петя, Петя! — заволновалась жена — красивая, дородная женщина. — Я сейчас заварю. Хочешь зеленый? Значит, зеленый заварю. А ты на Ученом совете требуй лабораторию. Выступи против этого Мишина, все равно его сокращают. Поддержи профессора Мельничука. Он дерзает! Он за все новое. И память у него крепкая.

— Я постараюсь, милая, — пообещал Петр Ильич. Все-таки он нервничал. — Ты, конечно, права. Мельничук или Ньютон… какая разница, если чашка все равно разбивается? Главное сейчас — получить лабораторию. А там мы не только Ньютона, там мы и Мельничука пересидим!

— Петя…

— Ну что еще?

— У нас есть еще немного времени…

— Нет, нет, я лучше погуляю, — оборвал Петр Ильич нежные притязания жены. — Может, и правда забегу к Мишину. Совсем он обалдел с этим своим аппаратом. Подслушивать Небо! Этак мы далеко зайдем!

⠀⠀

⠀⠀ Святослав Логинов

Капкан на гения ⠀⠀

Мы садились пить чай, когда в открытую форточку медленно влетело летающее блюдце.　

Какая прелесть! — воскликнула Дуся, заметив его. — У нас как раз не хватает такого.　

Теперь космический корабль стоит в серванте, а марсиане улетели в большой фаянсовой тарелке, которую подарила им добрая Дуся.　

С Безумным Профессором я познакомился случайно. Он схватил меня на улице и потащил в сарай, где была его лаборатория, показывать свое дикое изобретение.　

Когда я включаю ток — сурово вещал он, — я отключаю поблизости гравитацию. Прибор гениально прост. Я даже удивлялся, почему никто не изобрел его раньше. Но теперь догадываюсь: просто я первый гений в этом глупом мире.　

Профессор торжественно воткнул вилку в розетку, и в то же мгновение гравитатор, и сам Безумный Профессор, и весь сарай унеслись в вечернее небо. Один я остался внизу.　

Отныне я твердо знаю, куда девались гении минувших времен — предшественники Безумного Профессора.　

Робота Степку не взяли в гарантийный ремонт.　

Все, износился, — сказал он сам себе. — Скоро на свалку отвезут. Плохо быть старым, весь скрипишь, память прохудилась, а быстродействие…　

И Степка со скрежетом покатил к своему ангару. По дороге ему встретилась группа людей.　

Счастливые — подумал робот. — Тело восстанавливается само, запчастей не надо, и смазка не нужна.　

Проходившие люди возвращались с лекции, на которой им доказали, что в ближайшем будущем роботы повсюду заменят людей.

⠀⠀

Чайнику хотелось закипеть, но плита была слишком далеко.　

Может быть, все-таки закипеть? — думал он. — Это же просто, в воздухе сколько угодно горячих молекул. Нет, нет… Нельзя обижать людей, они так любят второе начало термодинамики, я не в силах их огорчить. А как было бы хорошо! Я восхитительно горяч, а в комнате прохладно и приятно. Но нет, нет, долой соблазн! Не нагреваться!　Господи, что это? — в ужасе прошептала хозяйка.　

На столе стоял замерзший, покрытый инеем чайник.　

⠀⠀

⠀⠀ Г. Ален Смит

Закон Фетриджа

Нобелевский лауреат Джон Стейнбек описал свое путешествие на автомобиле через всю страну. Как-то в штате Орегон у него сломалась машина. «Сработал старый закон, — пишет Стейнбек, — согласно которому вам позарез нужен город именно тогда, когда он от вас дальше всего». Один критик заметил, что Стейнбек пал жертвой закона Фетриджа. Досточимый критик ошибается: тут мы имеем дело с законом Гамперсона. Вот типичные примеры действия этого закона:

свободное место для стоянки всегда находится на противоположной стороне улицы;

от окурка, выброшенного из окна машины, начинается лесной пожар, в то время как вам требуется не меньше полутора часов, чтобы разжечь огонь в камине, да еще при помощи бензина, причем дрова сухие, как пустыня в знойный день;

трава, специально посеянная в удобренную почву, не желает расти, а несколько семян той же травы, случайно попавшие в трещинку на асфальте, великолепно прорастают.

Все это и есть закон Гамперсона. Его нельзя смешивать ни со знаменитым законом Паркинсона, ни с законом Мэрфи, гласящим, что если неприятность может случиться, то она случается. Проблема Джона Стейнбека с поломанным автомобилем представляет собой проявление закона Гамперсона в чистом виде. Что же касается закона Фетриджа, то он соотносится с законом Гамперсона так же, как нечаянный наезд на автомобиле с предумышленным убийством.

Вот что такое истинный закон Фетриджа: предположим, что в машине Стейнбека что-то стало дребезжать, греметь и перекатываться, как галька в барабане, и писатель никак не может понять, где именно стучит; он поворачивает назад и едет по Орегонскому шоссе милю за милей, мечтая лишь о том, как бы добраться до гаража, — но как только механик поднимает капот машины, то шум внезапно исчезает. Его нет, как будто никогда не было. Механик садится в машину, делает круг-другой, останавливается и подозрительно смотрит на Нобелевского лауреата Джона Стейнбека…

Закон Фетриджа действует настолько безотказно, что, когда в моей машине что-то начинает стучать, я прямехонько еду к гаражу, объезжаю вокруг него, выжидаю с минуту, чтобы машина почувствовала присутствие опытного механика, и спокойно возвращаюсь домой. Этого оказывается вполне достаточно.

Итак, закон Гамперсона можно сформулировать следующим образом: «Вероятность получения желаемого результата находится в обратной зависимости от силы желания». А закон Фетриджа гласит: «Событие, которое непременно должно произойти, не происходит, в особенности если за этим специально наблюдают».

Например, собака, которая тысячу раз перепрыгивала через палку для собственного удовольствия, ни за что не сделает этого, когда вы специально позвали соседа. Ребенок, свободно говорящий «папа» в присутствии родителей, при посторонних будет в лучшем случае молчать как рыба, а в худшем — орать как сойка.

Интересующий нас закон Фетриджа получил свое название по имени инженера Клода Фетриджа, служащего радиокомпании Эн-Би-Си. Ему пришло однажды в голову передать в эфир отлет ласточек на зимовку из Южной Калифорнии. В течение последних двух столетий ласточки улетают оттуда 23 октября, а возвращаются 19 марта. Компания выложила немалые деньги за оборудование и его доставку на место ровно к 23 числу. Вся нация с волнением ждала этого репортажа, но тут выяснилось, что ласточки — неизвестно почему — отправились в путь на сутки раньше, чем положено по расписанию. И эта стая подарила человеку по фамилии Фетридж нечто вроде бессмертия…

Три года подряд мы с женой переселялись на зиму в теплые края. Каждый раз соседи рассказывали нам по возвращении, что зима была на редкость мягкой и бесснежной. В последнюю осень мы решили остаться дома. Естественно, с ноября по март снежные бури обрушивались на нас почти без перерыва. Статистики сообщили, что это была самая холодная зима за последние тридцать лет. Следовательно, закон Фетриджа действует и в метеорологии.

На шкалу компаса, как известно, нанесены тридцать два направления, и по каждому из них с равной вероятностью может брызнуть струйка сока, когда вы чистите грейпфрут. Однако профессор химии Луис Сэттлер доказал, что на самом деле существует лишь одно-единственное направление — то, которое ведет прямо в глаз. Профессор, таким образом, существенно расширил зону действия закона Фетриджа.

Я тоже внес посильный вклад в научную разработку этого закона. Больше того, я научился извлекать из него выгоду. Однажды у меня адски разболелся зуб, а я давно уже заметил, что зубы предпочитают болеть либо в праздники, либо когда мой дантист отдыхает. В то воскресенье зуб пульсировал, как дизельный двигатель. Я буквально умолил дантиста прервать отдых и принять меня. Но как раз в тот момент, когда я усаживался в зубоврачебное кресло, зуб перестал болеть. Так я открыл, что закон Фетриджа не всегда плох, коль скоро он способен лечить зубную боль.

⠀⠀ Николай Блохин

Настоящим направляю заявку…

В Главное управление патентной экспертизы

Настоящим направляю заявку «Двигатель, не потребляющий энергии» с целью получения авторского свидетельства на изобретение.

ФОРМУЛА ИЗОБРЕТЕНИЯ: Двигатель, содержащий ротор и две обмотки, отличающийся тем, что с целью ликвидации энергетических затрат обмотки подключены встречно, а ротор выполнен из ферромагнитного сердечника в виде кольца Мёбиуса.

Ростов-на-Дону, Левобережная ул., 9, кв. 4, Парамонову В. В.

Уважаемый (-ая, — ые) товарищ (-и) Парамонов! Ваша заявка «Двигатель, не потребляющий энергии» отнесена к категории «перпетуум мобиле» и согласно письму Постоянной Комиссии по изобретениям и открытиям от 12.05.58 рассмотрению не подлежит.

В Главное управление патентной экспертизы

Настоящим направляю заявку «Двигатель с максимально высоким к.п.д.» с целью получения авторского свидетельства на изобретение.

ФОРМУЛА ИЗОБРЕТЕНИЯ: Двигатель, содержащий ротор и две обмотки, отличающийся тем, что с целью повышения коэффициента полезного действия обмотки подключены встречно, а ротор выполнен из ферромагнитного сердечника в виде кольца Мёбиуса.

Ростов-на-Дону, Левобережная ул., 9, кв. 4, Парамонову В. В.

Уважаемый (-ая, — ые) товарищ (-и) Парамонов! В Вашей заявке «Двигатель с максимально высоким к.п.д.» отсутствует расчет предполагаемой экономической эффективности от предполагаемого внедрения предполагаемого изобретения. Согласно письму Постоянной Комиссии по изобретениям и открытиям от 26.04.72 Ваша заявка рассмотрению не подлежит.

В Главное Управление патентной экспертизы

Настоящим направляю расчет экономической эффективности к моей заявке «Двигатель с максимально высоким к.п.д.»

РАСЧЕТ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ЭФФЕКТИВНОСТИ Электродвигатель постоянного тока мощностью 1 к Вт потребляет за 1 час работы 1 к Вт-ч электроэнергии, что при средней цене 0,02 руб. за 1 к Вт ч составит 2 коп. За один год при средней работе 8 часов в день и 235 рабочих днях в году электродвигатель мощностью 1 к Вт потребит 1880 к Вт ч электроэнергии, что составит 37 руб. 60 коп.

Согласно моей заявке, двигатель с максимально высоким к.п.д. за 1 час работы при мощности 1 к Вт потребит 0 к Вт ч электроэнергии, что при средней цене 0,02 руб. за 1 Квт-ч составит 0 руб. 00 коп. За один год при средней работе 8 часов в день и 235 рабочих днях в году двигатель с максимально высоким к.п.д. потребит 0 к Вт ч электроэнергии, что при средней цене 0,02 руб за 1 к Вт ч составит 0 руб. 00 коп. Соответственно годовая экономия составит 37 руб. 60 коп.

Ростов-на-Дону, Левобережная ул., 9, кв. 4, Парамонову В. В.

Уважаемый (-ая, — ые) товарищ (-и) Парамонов! Предполагаемый экономический эффект от предполагаемого внедрения предполагаемого изобретения «Двигатель с максимально высоким к.п.д.» представляется незначительным. Согласно письму Постоянной Комиссии по изобретениям и открытиям от 14.12.76 полезность Вашей заявки не доказана.

В Главное Управление патентной экспертизы

Настоящим направляю откорректированный расчет экономической эффективности к моей заявке «Двигатель с максимально высоким к.п.д.»

РАСЧЕТ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ЭФФЕКТИВНОСТИ: Электродвигатели нашей страны потребляют за 1 год в среднем 421 миллион гигаватт-часов электроэнергии. При полном переходе двигательного парка страны на двигатели моей конструкции экономия за сто лет составит 842 триллиона рублей.

Главному врачу Ростовской психиатрической лечебницы им. Гиппократа

Обращаем Ваше внимание на необходимость врачебного контроля над гр. Парамоновым В. В., Ростов-на-Дону, Левобережная ул., 9, кв. 4.

Распоряжение

§ 1. Завхозу лечебницы тов. Седых К. К. установить дополнительные решетки на окна палаты № 4.

§ 2. Ст. медсестре тов. Кошкиной Ф. Ф. увеличить дозу бромистого калия больному Парамонову, палата № 4

Главному врачу Ростовской психиатрической лечебницы им. Гиппократа тов Крюшону Н.Н.

Рапорт

16.06. сего года мною во время вечернего обхода обнаружено исчезновение больного Парамонова (палата № 4). Решетки и замок не тронуты. Одновременно из аптечного склада похищено 1,4 л бромистого калия.

В Главное Управление патентной экспертизы

Настоящим направляю заявку «Способ достижения биологическим объектом полной прозрачности (невидимости)» с целью получения диплома на открытие.

ФОРМУЛА ОТКРЫТИЯ: Полная прозрачность (невидимость) биологического объекта достигается при втирании бромистого калия в кожу из расчета 1,2 г. на 1 см² поверхности кожи.

Директору магазина продовольственных товаров № 12 тов. Крамскому И.И. грузчика Саврасова С. С.

Объяснительная записка

Сегодня, 25.06, я наблюдал необъяснимое явление передвижения по воздуху килограммового пакета с сахарной пудрой. Пакет медленно пролетел на уровне моей груди в открытую дверь магазина и скрылся из виду. По дороге пакет задел стоящую на витрине бутылку портвейна «Кавказ». Осколки я выбросил, портвейн тщательно вытер тряпкой, тряпку постирал.

В Главное Управление патентной экспертизы

Настоящим направляю заявку «Способ путешествия во времени» с целью получения диплома на открытие.

ФОРМУЛА ОТКРЫТИЯ: Способ путешествия во времени, заключающийся во втирании сахарной пудры в кожу из расчета 0,12 г. пудры на 1 см² поверхности кожи.

⠀⠀ Юрий Пригорницкий

Вариации на темы Шарля Перро

⠀⠀ В. Коть

Ненаучные истории ⠀⠀

Алхимик сделал философский камень, запер, довольный, свою лабораторию и пошел спать. А утром приходит — камня нет! Ночью вор в окошко залез и украл.

Побежал алхимик к своему покровителю, герцогу, и рассказал про горе. "Ничего, — говорит герцог, — вора мы быстро поймаем".

И правда, к вечеру того же дня поймали вора, нашли у него и камень. Только тот камень стал нефилософским. Вор его испортил: хотел разбить и продать по частям.

Но герцог ничуть не расстроился. "Ты, — говорит он, — умеешь делать философский камень. Вот и сделай еще один".

Пошел алхимик в свою лабораторию, начал работу заново. Все, вроде бы, как раньше делает, а ничего не получается! Прослышал про это герцог и осерчал: "Всыпать обманщику двести горячих!"

И всыпали. Даже тогда ученым дорого обходились невоспроизводимые результаты.

Начинающий химик Брюкке захотел посмотреть, что получится, если бромистый маразмил смешать с окисью кардамона. Мы с вами знаем, что ничего хорошего не получится, но Брюкке жил давно и наших теорий еще не знал.

Налив в колбочку бромистого маразмила, стал Брюкке бегать по лаборатории, искать второй компонент. А окиси кардамона возьми, да ни у кого не окажись! Маразмил из колбы испаряется, разлагается и нехорошо пахнет. Тогда наставник молодого химика, коллега Шванцер, и говорит: "Дружище, чем зря бегать и вонять, плесните-ка себе в колбочку вон из той скляночки. Стоит она давно, надпись стерлась, может быть, в ней та самая окись и есть".

Налил Брюкке себе в колбочку чего-то из той скляночки, погрел — никакого толку. Взял термометр, стал им перемешивать в колбочке, да неловко — термометр разбил. А ртуть оказалась катализатором — и вдруг началась бурная реакция. Правда, второй компонент оказался не окисью кардамона, а перепой-гидратом… Впрочем, это неважно. Главное, что эта реакция по сей день так и называется: реакция Брюкке.

А безвестный химик Шванцер до самой смерти завидовал своему удачливому ученику.

Монах ордена святого Бенедикта отец Генрих две недели постился, не грешил даже помыслом и не мыл ни рук, ни ног. После этого он испросил у своего святого покровителя благословения на синтез философского камня, смешал красную землю с черной, добавил бычьего корня и грел все это неделю на медленном огне, непрерывно творя молитву. Философского камня отец Генрих не получил, но зато выделил нечто твердое, зеленое, отлично убивающее вредных насекомых.

Прослышав об этом свойстве продукта, пивовар Смальцер смешал все то же самое и получил тождественное начало, но без поста и молитвы, греша семью разными способами.

Успех его, несомненно объяснялся помощью сатаны, за что пивовара наказали плетьми, а его богомерзкое зелье выбросили на помойку.

И поделом! Нужно уважать традиции чужой научной школы.

Хаммер мечтал о вечной славе. Он её (то есть славу), конечно, заслуживал, потому что был заведующим лабораторией. Но, увы, никто, кроме ближайших сотрудников, не считал Хаммера знаменитостью.

"Самое надежное, — рассуждал про себя Хаммер, — открыть какой-нибудь новый элемент и назвать его своим именем. Но поди, открой! Куда проще увековечиться в каком-нибудь соединении".

И при первом же удобном случае Хаммер намекнул своим сотрудникам — дескать, полезно было бы… Сразу же закипела работа и было получено новое вещество, которому присвоили тривиальное название "хаммин". Хаммер так был рад, что формулу этого вещества даже на своих карманных часах выгравировал.

Да вдруг — бух! — в одном иностранном журнале появляется маленькое письмецо. Какой-то зануда раскопал, что соединение, открытое в лаборатории Хаммера, известно уже чуть ли не сто лет и тривиальное название у него уже имеется — дуррол^[77]. Пришлось Хаммеру на новые часы потратиться…

Вот что получается, когда научные работники не читают научную литературу!

Злодей-дракон похитил красавицу Прайю и заточил её в гранитную скалу.

Освободить красавицу взялся влюбленный в нее богатырь Силан. Каждое утро он приходил к скале с киркой и до заката долбил камень. Прайя нежно смотрела на любимого через узкую щель, оставленную драконом для вентиляции, и это подбадривало богатыря.

Шли годы. Подвиг Силана воспевали поэты, а некоторые смекалистые люди стали потихоньку водить к скале группы туристов, взимая с них соответствующую мзду.

Но если говорить честно, работа у Силана продвигалась туго. Это с самого начала предвидел друг Силана — Фома, который, как говорили, водился со всякой нечистью. "Послушай, — говорил он Силану, — брось долбить, все равно не продолбишь. Лучше дам я тебе такую штуку — подожжешь, и враз скалы не станет!"

— А что же будет с моей красавицей? — резонно спрашивал Силан. — её тоже не станет?

— Её тоже, — смущался Фома.

— Ну, тогда пойди прочь! — гневался богатырь, с удвоенной энергией продолжая работу.

Спустя некоторое время Фома снова стал приставать к Силану:

— Ты тогда был прав. Но теперь я совсем безопасную штуку придумал…

Силан не отвечал…

И вот прошло много лет, Силан устал, состарился и примелькался даже туристам. После одного особенно тяжелого дня бывший богатырь сдался:

— Приди, Фома, помоги мне своим адским средством:

Торжествующий Фома тотчас же притащил огромную бочку с дурно пахнущей жидкостью и стал этой жидкостью поливать камень. Несокрушимая скала начала на глазах таять, и вскоре ликующий Силан извлек на свет свою красавицу.

Но что это? Перед ним стояла трясущаяся, бледная и слепая старуха…

Вот что бывает, когда медлят с внедрением.

⠀⠀ Михаил Стародуб

Современные рассказы

⠀⠀ Валентин Варламов

День как день

Бабкин домишко был не ахти. Тяжесть прожитых лет сгорбила его и покосила. Доживал он свой век в одиночестве. Когда-то, еще до войны, тут стояла целая деревня. Потом стали строить водохранилище. Всех переселили на новое место. Уцелела только одна изба. Торчала она на угоре и затоплению не подлежала Вообще-то хотели и её перевезти, но уж больно языкаста была хозяйка, вцепившаяся в родное место, словно клещ. Так и махнули рукой.

Поднялась вода, согласно расчету, до пригорка, и избушка очутилась на самом берегу Подошла к ней потом с одного боку запретная зона, что протянулась от шлюза, — подошла и опять не тронула. Сзади, из-за горизонта, семимильными шагами наступал город. Немало деревень слизнул он на своем пути, в том числе и прежние выселки, а вот поди ж ты — не дошел малость и тоже остановился. То ли из-за бабкиного языка, то ли в силу текущей переориентации планов.

Верней конечно, из-за второго. Поскольку напротив, на другом берегу канала, начали вдруг строить что-то непонятно-громадное, из гигантских блоков. Строили энергичными рывками, то день и ночь без роздыху, а то все замирало: только краны торчали в небо да слепящие прожекторы неусыпно горели круглые сутки И никто не мог сказать, что же из всего этого получится.

Выцветшая от непогод, исподлобья взирала избушка на изменчивое мельтешение жизни, кренилась набок, будто прислушиваясь к радиоголосам со шлюза, со стройки напротив и с дикого пляжа по соседству, что давно хотели стереть с лица земли, да все никак не удавалось.

Ох уж эти пляжники! Они проникали всюду, как микробы. Даже в запретную зону. Рвали от жизни все, вплоть до бабкиных огурцов. Шум несусветный стоял над пляжем и в окрестных кустах и по мере прогресса звукотехники все усиливался. Вроде бы уж ночью-то кому шуметь? Но с весны и до поздней осени под мирным сияньем звезд взрывались береговые заросли неожиданным гвалтом, бессистемным исполнением народных песен и громогласной современной музыкой.

От этого бесконечного шума бабкин петух истерично вскрикивал во сне, а днями сидел на кадушке с дождевой водой и часто мочил голову, более ни к чему он не был способен, за что и получил прозвище Билютень.

Для защиты огурцов могучую ограду возвела бабка вокруг владений. От хищений и поджога обшила ограду ржавым железом и окружила колючей проволокой. Народ прозвал все это «железным занавесом». Лихие шофера, надменно переругиваясь с загорающими, опрокидывали туда же со своих самосвалов бренные останки материальной культуры. Что бабку вполне устраивало. Еще вдохновенней она собачилась с пляжниками и жучила внука. Дочка с зятем трудились в городе по торговой части. Внуку же, в редкие минуты расслабления именуемому внучком, полагалось жить при бабке до больших морозов. По идее это должно было позитивно сказываться на его аденоидах. Так или иначе, мебель в городской квартире-музее оставалась целее. По выходным зять с женой (если они не уезжали на уик-энд к великосветским знакомым из торговой сети) пробирались с авоськами меж мусорных куч, наскоро воспитывали дитя и затем, тяжело груженные дарами земли, отбывали к себе обратно. И в понедельник, привычно оберегая части тела, пострадавшие при воспитании, вступал на тропу бабкин внук, задумчивый двоечник. Задумчивость и аденоиды не мешали ему исправно рвать штаны и совершать иные типичные преступления, по совокупности которых бабка наичаще именовала его злодеем. Личное время злодей проводил за бросанием камешков в воду — занятием весьма ценимым древними мыслителями, — или же в исследовании мусорных куч. Находки свои он складывал в сарае, где стояла бочка с квашеной капустой. Разные были вещи, от помятой граммофонной трубы до многочисленных блоков электронной аппаратуры, свезенных на свалку под горячую руку во время субботника.

Сентябрь в тот год выдался на славу. Яблони собирались зацвести во второй раз, а пляж прямо-таки обезумел. И хоть в воду не лезли особо — разве что для отрезвления, — круглые сутки и даже в рабочие дни, из ободранных кустов заново цветущего шиповника лились страстные мелодии, перемежаемые бодрым хохотом пляжующих. Бабкин петух-психастеник совсем рехнулся. На стройке тоже поднажали, обнаружив, видимо, скрытые резервы. В ту черную пятницу внучок пришел из школы мрачный. Молча поел, не ввязываясь в дискуссию с бабкой, взял портфель, заперся в сарае. Двойка по физике сильно осложнялась тем обстоятельством, что родители в этот раз обещали пробыть два дня. Двойная порция хоть кого озадачит. На подчистку в дневнике рассчитывать не приходилось. По роду службы родитель был хорошо знаком с этим делом.

Внучок горько вздохнул. Составил несколько уравнений высшего порядка. Систему интегрального исчисления он разработал еще давно, для удобства, когда гонял на пробу спаянную из кусочков схему компьютера. Ввел программу. Экран дисплея осветился с готовностью. Внучок ухватил себя за космы. Да, он согласится на поправку, но при условии… Невдалеке разноголосо вопили магнитофоны. «Железный занавес» дребезжал в гулком резонансе, но внучок уже ничего не слышал: диалог «человек — машина» требовал полной отдачи.

⠀⠀

Вышла из мрака младая с перстами пурпурная Эос. Одиссей с трудом приподнял с козьего меха тяжеленную от возлияний и бессонной ночи главу, посмотрел Цирцее вслед, Прекраснокудрявая уходила, плавно покачивая бедрами, свежая, как гроздь винограда.

Хорошая женщина Цирцея. Но уж выдумщица! Вспомнилось, как год назад, для первого знакомства, она превратила его спутников в свиней. Весь экипаж! Надо же… Пришлось поговорить серьезно. Сразу зауважала: ах то, ах се, ты ж тот самый Одиссей, как я рада. А рабыни уж закуску тащат и пышное ложе готовят Нет, ты сперва расколдуй и водами Стикса поклянись, что больше не будешь! Гм, да. Жаль расставаться. Что поделаешь, долг. Спутники домой просятся. Еврилох, как всегда, с критикой лезет. Дисциплина упала. И впрямь загостились. Ровно год гуляли без просыпу. Прямо с утра и до вечернего позднего мрака ели прекрасное мясо и сладким вином утешались. Под конец и разбавлять водой, кажется, перестали Ельпенор, нещедро умом от богов одаренный, по пьяному делу свалился с Цирцеиной крыши: прянул спросонья затылком о камень. Пока разобрались, а он уж того — перекинулся в область Аида. Последнюю ночку провели. Конечно, на всякий случай клятву с нее взял. Водами Стикса Что, мол, зла не держит на расставание.

Ладно, ехать так ехать. Держась за голову, Одиссей спустился к источнику Наскоро воздал хвалу местному божеству — ох и трещит же проклятая! — вылил на волосы целую амфору. Полегче стало. Пошел на берег расталкивать милых сердцу спутников, те лежали меж остатков пиршества опухшие, синие, на древних греков не похожие, мать честная — будто бы и не расколдовывала их Цирцеюшка.

Бросил крылатое слово.

С кряхтеньем и стонами собрались кое-как. Забыли уже, где нос, где корма. Вразнобой ударили веслами. Нехотя поплыл назад берег, бухта в антисанитарном состоянии, весло на могиле Ельпеноровой, дальний дым над жилищем богини. Завтрак готовят. Даже не вышла на ближние скалы. Гордая. Как же, дочь Гелиоса…

Что она говорила, наказывала ночью? Насчет сирен запомнилось хорошо. Кто, по незнанью, к тем двум чародейкам приближаясь, их сладкий голос услышит, тому ни жены, ни детей малолетних в доме своем никогда не утешить желанным возвратом: пением сладким сирены его очаруют, на светлом сидя лугу, а на этом лугу человечьих белеет много костей, и разбросаны тлеющих кож там лохмотья.

Потом, значит, Скилла. Шесть шей, на каждой — голова с зубами в три ряда. Все зубастые пасти разинув, разом она по шести человек с корабля похищает. А рядом с ней Харибда. Та целиком корабли глотает. То поглощая, то извергая влагу морскую.

Выдумщица конечно, Цирцея. Но Одиссей — человек осторожный, недаром Агамемнон покойный когда-то целый месяц уговаривал его повоевать в Трое. Но и сирен послушать охота. Вдруг в самом деле они есть?

Лесистые вершины Эи еще не канули в море а уши гребцов уже были заткнуты воском, сам же Одиссей, согласно собственному его приказу, крепко-накрепко прикручен к мачте. На всякий случай.

⠀⠀

…В сарае пахло канифолью. Внучок судорожно лепил монтаж Ничего особенного, простенькая схемка — частный случай приложения единой теории поля. Но время поджимало, вот-вот нагрянут родители — со всеми, как говорится, вытекающими последствиями…

А на пляже орал магнитофон, Галя и Мила жутко скучали. Их отправили сюда с работы пораньше. Чтобы все приготовили. Сидорова дали в носильщики. И вот уже всё нарезано, расставлено, даже газеткой от мух прикрыто, а никого нету. Видно, начальник приехал не вовремя. Сидорова отправили на разведку. Все равно толку с него… Обсудили всех знакомых. Чуть не поссорились, да лень было. Крутили пленку. Загорали. Делать нечего, глядеть не на что: прямо за каналом — стройка с прожекторами и кранами, сбоку — шлюз пропускает унылые баржи с буксирами. Тьфу…

Шмыгая носом, внучок приладил над рабочей плоскостью гравитационный волновод. Соединил обкладки темпоропреобразователя. Прозвонил цепи. Кажется, все Выставил на пульте устраняемое время: минус 10⁵ секунд, с запасом. Щелкнул тумблером.

Ближайшая черная микродырка распечаталась, шумно выплюнула порцию гравиэнергии и опять захлопнулась. Пространство слегка перекосило. Никто из привычных ко всему современников не обратил внимания Лишь петух Билютень, сидя на своей кадушке, укоризненно взглянул одним глазом в небо и в неочередной раз помочил голову.

А освобожденные гравичастицы уже мчались по сложным хроновероятностным спиралям, налетая друг на дружку, с ходу преобразуясь в антихроны и позихроны, закручиваясь тугим жгутом в граммофонной трубе. Почему-то запахло серой. Побочный эффект, механически отметил внучок и сунул под узкий конец волновода несчастную двойку. С холодным терпением вивисектора он склонился над активной зоной…

— Глянь, Милка! — встрепенулась друг Галя, локтем толкая задремавшую подругу.

По каналу плыла крутобокая посудина, вся черная, только нос исподу был вымазан красным суриком, как это делают рачительные автовладельцы. Волосатые гребцы по-чудному одетые, вразброд махали веслами. Один дядечка, ничего себе, в медных заклепках и без штанов, был привязан к мачте. То ли Садко купец-богатый гость, то ли сам режиссер. Они ж теперь одновременно и играют, и командуют.

От корабля несло, как из шашлычной перед закрытием. Накатившаяся волна лизнула голые девичьи ноги. Мила и Галя взвизгнули, пришли в себя, вскочили, закричали разом, перекрывая рев магнитофона:

— Але, киношники! Бросьте нам вон того, привязанного!

Киношники не отреагировали. Только развернули свою посудину, чтобы девиц им видать было, да гоготать начали Девочки даже обиделись…

⠀⠀

…Ох, права была Цирцеюшка. Всё как есть. И девы, ни с кем не сравнимые станом своим и лица — красотою. Крыльев, однако, у них Одиссей не приметил. Как и одежды, вниманья достойной. А на лугу и вокруг под кустами дивнопрозрачно блистали сосуды цены несказанной. Кости, и прах, и лохмотья также виднелись совсем невдали.

Но песня! Боги, какая лилась с берега чудная песня! Мелодия её была по-дикарски примитивна, и непонятные слова без конца повторялись, громко свидетельствуя о скудости варварского наречия. Зато в ней звучала такая страсть, неслыханно откровенная по древнегреческим меркам, что при всем своем хитромыслии Одиссей напрочь потерял голову.

— Это я, это я, это я, любовь твоя! — звали из кустов. Потом снова и снова — Это я, это я, это я… — И спеленутый троянский герой рвался из ремней туда, к удаляющемуся берегу сказочных дев.

Когда ж обернулся, в глазах у него потемнело, а сердце зашлось. Прямо на него светили несколько могучих Гелиосов, Страшенные челюсти на угловатых суставах, скрежеща от голода и ярости, хватали бесплодную гальку, просыпая меж зубов, бросали с места на место. В небо тянулись невообразимо огромные шеи, обломок скалы, побольше Одиссеева корабля, аккуратно обкусанный, вдруг оторвался от земли и прянул туда.

— Эй, на шлюпке! — прогрохотала эта самая Скилла.

Слов Одиссей не понял, но ужаснулся — такого и от Полифема-циклопа, ослепленного им, не слыхивал. Судно заюлило и боком, кое-как подав из опасной зоны, ударилось вдоль по каналу. Еврилох сломал весло, рыдая, задрал подол хитона на голову А дальше…

Дальше пути не было. Словно в улыбке разводя в стороны железные губы, Харибда медленно обнажала гигантскую пасть Внутри пасти сгрудились совсем еще непрожеванные корабли разного вида и размера Но места для Одиссеевой посудины там хватало. Пред зевом ужасно волны сшибались, а в недре утробы открытой кипели тина и черный песок Харибда загудела басовито. Почуяв в её голосе торжество, Одиссей закричал по-заячьи, разорвал сыромятные путы и прыгнул за борт…

⠀⠀

…Критически нарастала энтропия. Хронотрон перекалился Внучок выхватил из активной зоны разогревшийся дневник.

Двойка не исчезла!

Хуже того. Появилась вторая, по математике За завтрашнюю субботу. Растерянно перелистнув страницу на будущую неделю, сплошь изукрашенную нежелательными пометами, внучок поспешно сунул дневник под лучи хронотрона и перекинул тумблер в режим восстановления нуль-позиции, Антихроны и позихроны, теснясь и попискивая, полезли обратно в трубу…

⠀⠀

…Выплескивая помои в канал, бабка не очень то глядела на мир Божии. И потому волосатый мужик, весь в тине, вылезающий на берег, оказался для нее полной неожиданностью Скользя по глине, он упал на колени. Завопил что-то непонятное, хватая бабку за ноги.

— Гос-с-с-с-поди! — замахнулась она ведром. — Сгинь, рассыпься, нечистая сила!

Мужик сгинул. Сей же миг. И лодка с его дружками, что толклась неподалеку, тоже пропала бесследно.

Крестясь, бабка опустилась на землю. Потом пощупала пульс, встала, побрела к кадушке с дождевой водой.

— Ну-ка, подвинься, — сказала она Билютеню вполне миролюбиво…

⠀⠀

…Одиссеев корабль с экипажем по хроновероятностной кривой занесло на озеро Титикака, где он и затонул на радость и удивление противоборствующим научным школам далекого будущего.

А личный состав выплыл, освободился от воска в ушах и постепенно ассимилировался среди местных племен, отличавшихся красноватым оттенком кожи с богато орнаментированной узорами боевой раскраской. Пожалуй, единственное, что сохранилось от Одиссеева корабля в чреде поколений, — колесо в детской игрушке, неведомое туземцам, да еще нос характерной формы, по законам Менделя высовывающийся иногда в хитросплетении генетического наследия. Все остальное сгладилось веками в ходе развития данной популяции под определяющим воздействием факторов внешней среды.

Сам же Одиссей обнаружил себя, — в одной сандалии и без милых сердцу спутников, — на лесистом берегу Огигии — острова, где прозябала не избалованная компанией нимфа Калипсо, богиня богинь.

Он еще плел чего-то на скорую руку, машинально счищая с себя размокшие конфетные бумажки и картофельную шелуху, про гнев Гелиоса и справедливую кару, постигшую спутников (а он ни в чем не виноват), про Харибду и девятидневное свое скитание на обломке доски по многоисплытому, бедоносному морю. А светлокудрая, похохатывая и отмахиваясь от застарелого перегара (фу, разве ж у Цирцеи вино подают!), уже тащила его к гроту и на ходу обольщала волшебством коварно-ласкательных слов, об Итаке память надеясь в нем истребить.

— Эх-х! — махнул рукой Одиссей, увидев суетливых рабынь, знакомые приготовления и закуску. — Ты хоть поклянись сперва, что зла не помышляешь. Водами Стикса, как положено.

— Да ладно, чего уж тут, — отвечала могучая нимфа голосом грудным и волнительным. — Я тебе бессмертие подарю потом. И вечную молодость. Я не мелочная, как некоторые, — обещала дочь кознодея Атланта, вконец прозябшая на своем острове, волнообъятном пупе широкого моря…

С тех пор многократно, и с каждым разом все складнее, рассказывал он Калипсочке историю своих подвигов на пути к милой Итаке.

— И сердца моего не трожь! — обычно заключал он. — Потому я — в бедах постоянный!

— Да ладно тебе, — сонно говорила богиня богинь, наткавшись за день. — Спал бы уж. Эос вот-вот выйдет из мрака со своим маникюром.

Она отворачивалась к стенке грота и негромко похрапывала.

Хорошая женщина Калипсо. Тихо жили.

Через семь лет там, наверху, решили, что это становится неприличным. Спустили, как водится, установку. Дескать, есть мнение.

Одиссей было поартачился. Но богинюшка службу знала — Кронион шутить не любит! — и мигом наладила странничка по месту жительства.

— Ты не очень язык-то там распускай, — ворчливо посоветовала она на прощанье. — Не все такие покладистые.

Про бессмертье обещанное забыла, конечно, в расстройстве.

Насчет своего языка он и сам знал. И тень приятеля, Агамемнона-покойника, еще раньше наказывала ему: слишком доверчивым быть нельзя, Одиссей, берегися с женою; ей открывать простодушно всего, что ты знаешь, не должно, вверь ей одно, про себя сохрани осторожно другое.

Так ведь надо же! Еще и до дому не доехал, у царя Алкиноя — стоило принять кубок-другой разбавленного — все выложил, что было и чего не было, соскучась по новым слушателям, и таково складно, будто рапсод какой-нибудь. А люди — сами знаете какие. Да и море многоисплытое, если уж по-честному, не больно-то велико. Вскорости на пиру у любого басилея, да что там — в каждой деревенской кузнице, где народ древнегреческий собирался вечерами покалякать, дежурный сладкопевец, ударив по струнам, непременно заводил про Одиссеевы похождения И все крутили головами…

Хорошая женщина Пенелопа. Но уж характер! В свете жены не найдется, способной с такою нелаской, так недоверчиво встретить супруга, который, по многим бедствиям, к ней через двадцать отсутствия лет возвратился.

Кажется, все для нее: и женихов истребил, и в дом не с пустыми руками вернулся, и хозяйство обещал поправить. А где уважение?

Чуть что — начинала поминать все гулянки и драки, и жадность неразумную, и глупые блуждания от Крыма до Сицилии, или как еще их там в будущем назовут. И ребенок бы от Илиона до Итаки за неделю добрался и богов не прогневал. А все вино проклятое да еще эти. Тут она всех богинь островных честила почем зря и вспоминала, что Цирцеин сыночек Телегон, по слухам, весь в папочку удался, и совсем уж безвинную Левкотею, Кадмову дочь, нимфу-бедняжку, сюда приплетала — он и лица-то её не рассмотрел, так, птичка какая-то. Только про сирен молчала, считая их, как и Скиллу с Харибдой, бессовестным враньем муженька, — это у них в роду, от деда Автоликона, знаменитого на всю Элладу обманщика и вора. Ох, предупреждал её папа в свое время. Нервы, конечно. Одиссей молча уходил в полутемный мегарон, подальше от скандала. Пригорюнясь по-холостяцки на бычьей шкуре у остывающего очага, он вспоминал избранные страницы своего героического прошлого. Не богинь, разумеется — эка невидаль, вон их сколько, на каждом острову сидят, приличному человеку ни пройти, ни проехать, — а залитый солнцем луг с двумя волшебными девами, и их призывные жесты, и страстную песнь на примитивном варварском диалекте «Это я, это я, это я, любовь твоя, это я, это я, это я..» — и так далее. Он сладко вздыхал. Потому что тот давний день и был, пожалуй, единственным его чудесным приключением, прекрасным и страшным, необъяснимым и правдивым.

⠀⠀

Внучок мрачно ковырял в тарелке. Ужинали всем семейством. Отец был в хорошем настроении: днем ревизора проводили честь честью. Бабка плачущим голосом описывала давешнее потрясение: лодку, набитую ряжеными туристами, и мужика в медяшках ровно самовар — как он кричал не по-нашему, а потом рассыпался без следа.

— Привиделось вам, мама, — сказала дочь, — голову напекло. — Вы седуксен попейте. Очень полезно для здоровья. У нас все покупатели с собой носят.

— А может, пришельцы вас навещали? Небось приглашали на небо, а вы… — И бабкин зять захохотал двусмысленно.

— Не смей обижать маму! — вступилась дочь. — Тебе же русским языком говорят, на ногах не стоял твой пришелец.

— Ох уж верно, — подхватила бабка. — И лучищем-то от него разит, и винищем-то, от твоего проходимца!

— Да не мой он вовсе, что вы навалились обе!

Пришельцы, рассеянно подумал внучок. Он прикинул в первом приближении количество обитаемых планет во Вселенной, скудный шанс возникновения Разума, возможный процент технических цивилизаций, ничтожную вероятность посещения Земли, да еще чтобы на бабкин двор! Исчезающе малая величина, вроде спонтанного появления ДНК. И ироническая улыбка тронула его губы: пришельцы!..

— Ты что ухмыляешься над старшими? — Отец поспешно сменил тему разговора. — А ну-ка, порадуй родителей отметками!

Бабкина дочь горестно вздохнула и начала прибирать со стола, а сама бабка, поджав губы, ушла к себе за перегородку, к иконам. И долго еще под вопли внучка тень её, бьющая поклоны, однообразно моталась по заменявшей дверь ситцевой занавеске…

⠀⠀

Перед сном внучок, всхлипывая, вышел на берег под молчаливые вечные звезды. Прожекторы напротив выключили с вечера, в целях борьбы за экономию. Редкая тишина разлилась в природе.

— П-песталоцци! — пробормотал внучок и высморкался: — Средневековье, рутина! Хоть бы случилось что-нибудь такое, интересное…

Он споткнулся обо что-то. Морщась от боли, присел. Нашарил рукой Одиссееву хитросплетенную сандалию, сорванную могучим темпоральным вихрем. Рассеянно покачал её за ремешок, швырнул на середину канала. Дивноузорная медная пряжка блеснула прощально и скрылась навеки в пучине. Всплеска он не услышал. Ибо как раз в тот миг из ближайших кустов грянула во всю магнитофонную мочь Алла Пугачева со товарищи, и страшно закричал упавший с насеста бабкин петух-психастеник, и раскатисто срезонировал в ночи «железный занавес».

И долго еще на другом берегу, меж пустых циклопических стен, метался, опускаясь в гулкие басы и теряя все человеческое, потусторонний провидческий голос «То ли еще будет, о-е-ей!»

⠀⠀ Вадим Кирпичев

Краски Боттичелли ⠀⠀

— Добро пожаловать, мой юный друг! Объявление, которое вы сейчас прочли, поверьте, самым счастливым образом вывернет вашу жизнь. Признайтесь, надоело ходить в неудачниках? И правильно! Ну зачем вам эта пустая юношеская мечта?

— Осади, батя. Я ничего не собираюсь продавать вашей лавочке. Просто на книги потянуло.

— Нездоровится, понимаю.

— Вроде того. Дай, думаю, какую-нибудь книжонку куплю, э-э по философии.

— В такой вечер?

Дождь так зазвенел по асфальту, словно в небесах перевернули ящик сапожных гвоздей. Старик повертел в руках человеческий череп, отставил его в сторону, захлопнул книженцию размером с надгробную плиту и уткнулся крючковатым носом в черный квадрат окна. Я — в полки. Кирпичины томов китайской стеной громоздились до потолка.

— Что-то у вас насчет философии слабо, папаша.

— Гм. Вы, судя по всему, поклонник современных мировоззрений. Извольте! Вот Дессауэр, Миттельштрасс, Фромм, Дюэм. Не желаете?

— Тю на тебя, батя, я их всех читал. В натуре.

Проклятый книжник лыбился, а глаза тусклые — две консервные банки на дне лужи. Надо было уходить. Или показывать свою глупость. Я буквально видел, как черт, вывалив от удовольствия алый лапоть языка, дернул за мной.

— И какие нынче в Москве цены на мечту? Я из чистого любопытства спрашиваю.

— О, разумеется.

Чересчур резво для его возраста книжник выдвинул кассу, вспухшую квашней пачек, и разноцветные, веселые бумажки затопорщились в радостной готовности. Так косятся на задранную ветром юбку — я быстро отвел взгляд от денежного ажура. Старик хмыкнул.

— Цены, говорите? Ценами утешить не могу — низкие цены. Товар-то копеечный, для столицы — ерундовый. Завелась у кого мечтишка — и куда? В Москву! Москву норовят удивить. И везут теплоходами, самолетами, тащат целыми составами, а потом не знают, куда и деть. Опять же, весна — сезон. Так что много не дам, этак тысяч…

Книжник назвал сумму.

Свет в магазине померк, распахнулся занавес — я тогда околачивался в театре рабочим сцены, — и пахнуло пропеченными солнцем соснами, парикмахерской одурью магнолий; белыми домишками у самого синего моря замельтешила внизу летняя Ялта. Закатиться в Крым с подружками-хохотушками, отдать карточный долг — хватит на все.

Сейчас мне стыдно и назвать сумму, а в те годы..

— Маловато даете за душу, Марк Соломонович!

— За вашу — нормально, Сережа.

Старый еврей перехватил мой взгляд в сторону таблички на двери директора, ответил на ухмылку. Его вышла на сто лет умнее. Тогда мы уперлись взглядами-лбами. К моему стыду, и взгляд у старика был баранистей.

— Откуда имя узнали?

— Да всех вас таких зовут Сережами. Ох-хо-хо-хо.

Книжник вздохнул — так умеют только старые евреи, — прикрыл свои жестянки, забормотал:

— Не знаю, что с вами? Не осмелились утвердить местечко для своей мечты, поэтому весь мир ходит у вас в виноватых. Злой и циничный, как всякий проигравший; заурядный неумеха, пустой выдумщик, ничтожный мечтатель, не шевельнувший пальцем для достижения цели, ленивый и вороватый, такому лишь дармовое любо, бездарный фантазер, который не почешется ради счастья, молодой глупец, брезгующий уникальным предложением; обменять неприятности на наличные — вот ваш рентгеновский снимок. Насмешки друзей, вопли жены, стенания и слезы родителей — что хорошего видели вы от мечты? Скоро утомите себя, обтреплете её и вышвырнете тайным образом, как дохлую кошку, а здесь деньги.

— Спасибо за доброту, батя, только надбавить бы. Душа все-таки…

— Никогда не торгуйтесь со старым евреем, молодой человек!

Куда и флегма делась? Старик сиганул чуть ли не под потолок.

— Удивительно, до чего люди любят демонстрировать свое невежество! Мечта — это дряблая часть души, её болезненно желчная составляющая. Всего-то! И весу в ней процентов десять от целого. Но кому я говорю? Всё — передумал. Ни рубля не дам. Был охотник до мечты, да весь вышел. Да-с. Мечтенка-то у вас мелковатая, эгоистичная. За что платить? За вечный источник разочарований, за ваш успех? Нет, я сошел с ума! Жалкий, неудачливый торгаш! Альтруист несчастный!

Вороньим ором начертав рыдания, старый альтруист нахохлился в черный квадрат.

Я задумался. О Ялте. Как отыграю карточный долг Вернусь с деньгами к мечте Заставлю кусать локти бросившую меня жену. О том, что никогда и ни у кого не сбывается.

Мне бы за черным квадратом заметить беснующуюся ночь, ночь с четверга на пятницу — время колдунов и ведьм. Догадаться, кем устроен сей дьявольский спектакль.

Нет, не агент преисподней, не сумасшедший ученый, не старик и вовсе не еврей стоял передо мной. Но где мне было тогда узнать, кто!

Есть на свете удивительные зеркала.

— Вас что-то смущает, Сережа? Смелее! Разве я похож на врага рода человеческого?

Я сделал все, что мог, — промолчал. Этого оказалось достаточно. Книжник затарабанил пальцами по черепушке, развалил фолиант, зачастил:

— Здесь вам не антураж для сытых дамочек. Астролог, Мысленник, Кудесник, Кости волшебные, магнетизм и волхвование фармазонов — все это лишь введение в тайны этого тома. Никакого оккультизма и дешевой хирологии. Гормоны мечты — суть выделения обычных желез, а железа — такой же внутренний орган, как почка. Подумаешь, почка! (Расшвырялся моими почками старик.) Перед вами чистая наука! Симбиоз высшего знания и тайной физиологии мозжечка. Позитивное скрещивание теллурических вихрей и слияние семи аспектных центров микрокосма. Абсорбция толерантной ментальности и её апробаций в лунных фазах. Знаете кто я? Не знаете! А я — астральный эндокринолог, если хотите, простой зодиакально-депрессивный хирург.

Хирург приступил к операции.

Швырнул кости — выбросил две двойки. Возжег свечи, начертал в воздухе звезду магов, мелькнул хищным профилем. Выдернул из рукава звездную карту, разорвал её в клочья, затолкал в череп. Ударил в бубен и закружил в жизнерадостном танце, гнусавя мантры да звеня колокольцами. Затем хлебнул из горла, натянул брезентовые рукавицы и стал целить пожарным рукавом мне в рот.

Вдруг живодер озабоченно зацокал языком, подскочил к фолианту.

— Йо-йо, чуть не забыл! Для безболезненного отделения дряблой субстанции необходима деструкция кармы в момент утери восьмеричности.

— Чего?

— Гм, подлость требуется. За шесть часов до операции вам надо совершить хотя бы одну мелкую пакость.

— Расслабься, батя. Все о’кей.

— Какой славный молодой человек! Укольчик, секундочку потерпим.

Он стал ловко вправлять в меня пожарную кишку, прильнув к экранчику на другом её конце и вовсю орудуя никелированными рычагами. Через миг я был растянут по трубе Уренгой — Помары — Ужгород. Свет стал ал, летел кусками. Весь мир свернулся в тарелку, упал со стола и разбился на черные квадраты. А в груди заскребла зверушка. Зверушка визжала, вертелась, царапалась, а её упрямо тянули крючком. Зверушка захныкала. Я же знал: никакая это не зверушка, а моя собственная душа. Мир кувыркнулся через темноту. Загоготал торжествующе Марк Соломонович, задрал голову в кровавом нимбе и принялся запихивать себе в глотку что-то пищащее С кривых клыков книжника на подбородок струились алые капли. Но здесь свет свернулся в берестяной свиток и канул в бездонную черную воронку, разверзшуюся в моей груди.

Я хватал воздух выпотрошенной рыбой, а надо мной хлопотал старик — добрая душа. Куда и делись глаза-жестянки — Марк Соломонович ласкал меня очами и отпаивал, не жалея, вонючим зельем из штофа темно-изумрудного стекла Заодно ворковал, что, мол, за операцию и спасительное зелье с меня бы надо изрядно вычесть Милейший старик. Я тогда подумал: он пытается залить сосущую черную воронку у меня в груди. Но я ошибался.

На улице долго не мог сообразить, куда идти, обвыкая хребтом к смертельной тяжести пустоты. К безразличию. Вдруг в алом квадрате возникло лицо книжника, только теперь это был мужчина вполне средних лет. Миг таращился книжник в темноту и сгинул. Интересно, за чей счет он так помолодел? Впрочем, и это мне было уже все равно.

Ночь длилась сто лет.

Водянистый утренний свет стоял в окнах. Невольно мои губы прошептали:

— И это все?

Деньги горкой лежали на столе. Малеванная, резаная, бумажная святыня, со всех сторон обмусоленная мечтами и слюной человечества. Почему так говорю? Плевать я хотел на деньги Лишь бы затянулась сосущая черная воронка в груди.

Пачки по карманам — и вперед, в Замоскворечье, где дернул меня черт довериться книжнику. Шагая по Климентовскому, чуть не угодил под машину. Пустяки — всего-то стал дальтоником Нежданное упрямство подгоняло меня — и ничего. Магазин растаял под ночным дождем. А перед глазами кружили одни и те же старинные улочки, в голове — одни и те же вопросы. Не прихватил ли резвый старик всю мою душу? Кто он на самом деле? С какой стати помолодел? Ко всему неотвязная мысль угнетала меня: я не понимаю чего-то самого главного. И все блуждал по переулкам, по вопросам…

Миг — и в чистеньком дворике грибом нарисовался мой магазинчик Вчерашнего объявления не было и в помине, только сгорбленные клиенты с понимающим видом нюхали пыль веков. За кассой, похожая на черепашку девчонка в очках уткнулась в тетрадку. Скучища. Звенела муха. Очкастая черепашка по листику дожевывала свой конспект.

— Здрасть, здесь Марк Соломонович?

«Какой такой Марк Соломонович?» — ждал я встречного вопроса, но случилось чудо — Черепашка кивнула на кабинет директора. Сжав в кармане отвертку, я шагнул в полумрак. Марк Соломонович что-то писал. Пачки полетели на стол. Кучерявая шевелюра книжника удобно устроилась в мою ладонь.

— Все отменяется, батя. Вер-ни гор-мо-ны! Да-вай меч-ту!

— Мо-о-дой че о-век, мы про-одаем мечты, но в типо-о-графском виде.

Я задрал башку, тьфу, это был не он.

— Ладно. Извини, дядя, с дружком тебя спутал.

Растолкав плечистых жлобов, проштамповавшихся в дверях, я вылетел вон. Хорошо, бабки прихватил.

Ноги сами привели в пивбар. День стартовал, и кореша вовсю боролись со всемирным законом Ньютона. Благороднейшее дело, а я, крепкий, здоровый мужик, ничем не мог помочь корешам. Отворотным зельем опоил меня из темно-изумрудного штофа проклятый книжник. Прощай, водка! Ауфидерзейн, пиво! Чем теперь зальешь сосущую воронку в груди? Хоть плачь от обиды. Мечта украдена, спиться невозможно — жизнь потеряла всякий смысл. Давай, парень, бросай монетку, выбирай: или режь вены, или становись обывателем.

Мой жребий определила вернувшаяся ко мне на второй день жена. Как она о деньгах узнала? И долго еще игра света на желтых каменистых тропках чудилась мне в глубине полировки, и солнце июльской Ялты сияло в лаке новой мебели, и зазывный смех подружек-хохо-тушек издевательски звенел в ушах. Семья наша теперь считалась образцовой. Жена говорила, что никогда не была так счастлива со мной, только по ночам почему-то выла. Работать вернулся я в родное СМУ-15, из театра как меня ни упрашивали, рассчитался (если честно, не сильно и упрашивали).

Дни замельтешили, словно в счетчике валюты упаковываясь в пухлые пачки годов. И все это время я кормил черную воронку в груди надеждой на встречу с моим губителем. Пусть меня не отпускало чувство, что самого главного я так и не понял, но свои три вопроса знал четко, Мечта или душа утеряна мною? Кто ты, Марк Соломонович? За чей счет помолодел, старик? Всего три вопроса задам я книжнику, а после вырву украденное из его груди.

По пыточному делу мною была собрана целая библиотечка. Изысканность мастеров заплечных дел маньчжурской династии Цин, здравый примитивизм гестаповцев, животрепещущий напор подручных Генриха Инститориса, славнейшего и ученейшего инквизитора-молотобойца, моцартианская естественность чекистских приемов — все было близко моему общемировому славянскому духу. Эрудицию отметили? Удивительно, но нашлись интересные книжонки и на другие темы. От нечего делать я закончил техникум. Стал прорабом. Поступил на заочный в институт и быстро выяснил: простоватым парнем был я в молодости. Как все. Пивбары, гитара, карты проклятые, попса. Журнал — только на пухлых коленках попутчицы в электричке. На уровне журнальчика или чуть выше все мои культурные потребности тогда и удовлетворялись.

Именно образование помогло ответить на первый вопрос из трех. Старик не взял лишку. Сосущая воронка в груди и была осиротевшей без мечты душой. Мечта… искра зажигания любви, её цвет. Маньеристской метафорой мне не дано было блеснуть в те годы Нынче, откинувшись на пуфике эпохи Людовика XIV и лицезрея подлинник Боттичелли, я бы сравнил мечту разве что с волшебными красками моего великого флорентийца. Сколь ничтожна баксовая цена холста без них!

Откуда столь разительная перемена в судьбе? Настало золотое время прорабов. А когда кооперативная песнь песней смолкла, я перепрыгнул в министерство, где в карьер освоил чиновный серфинг на столе — искусство использовать очередной исходящий девятый вал переименований для последующего полета к кремлевским звездам. Сгубила меня трезвость. Специфика строительного министерства измеряется в декалитрах, и уже начальнику отдела надо иметь печень, как у жеребца Ильи Муромца, а чего тут за душой? Легенда бывшего алкоголика?

Меня жалели, но..

Я взялся за недвижимость, за банковское дело. Статус бизнесмена в законе и заплечные тайны святой инквизиции весьма пригодились в коммерции. А за деньги пришлось заплатить сполна. Однажды, после беседы с одним жизнелюбом-заемшиком, я начистил «испанский сапог», выключил утюг, вымыл руки и отшатнулся от зеркала. Настоящее чудовище щерилось на меня, тухлая рожа с двумя жестянками в луже. Жизнь, что ты вытворила с неплохим рабочим пареньком? До каких высот опустила? Эх, пришлось ликвидировать и зеркало.

С каждым месяцем круг поиска книжника сужался. Катастрофа случилась, когда мои бывшие министерские начальники дружно поперли в политику Нашелся-таки губитель. Только я искал дряхлого старика, еврея и прохвоста, а увидел крепкого мужика русского и политика. Человек, укравший мою мечту, оказался политиком, и к дельцу такого уровня было не подступиться со всеми моими деньгами. Журналисты уже прощали ему любую глупость.

Я заметался. Бросился искать гормоны на подпольном рынке человеческих органов. Раз свою мечту не вернуть, на худой конец сгодится и чужая. Только бы не мучиться с черной дырой в груди. И вот в Очакове, на окраине Москвы, в темной подворотне, невозмутимый парень показывает в тряпочке нежный товар. В мускулистых ручищах повизгивало нечто упитанное, чистенькое, розовенькое, полосатенькое — ну прямо американская мечта. Но цена! Оборот московской мафии за шесть месяцев. А в мои годы остаться с голой мечтой?

Настала пора калькулировать жизнь. Месть не состоялась. Деньги, кроме сытости, ничего не дали На горизонте пятый десяток, а в груди пусто Кто я? Имя мое — легион, число — тьма. Один из прогудевших мечту по пивбарам, в дым развеявших её по курилкам ничтожных присутствий, один из продавших свою мечту. Слишком поздно подсказали мне краски бессмертного флорентийца, что недостижимость мечты не имеет никакого значения. И еще. Мечту можно купить, если готов заплатить за нее настоящую цену. Только деньги здесь ни при чем. У меня оставалось слишком мало того, чем платят за мечту. Я бросил бизнес. И стал… книжником.

Ночь. Ночь с четверга на пятницу — время колдунов и ведьм. Дождь. Залихватский весенний дождь гвоздит по асфальту, запанибрата лупит по лобовому стеклу. Оставив «Мерседес» на стоянке, Большой Ордынкой выхожу к магазину. Набрасываю на входную дверь колокольчик, леплю грим старого еврея, вывешиваю табличку:

«КУПЛЮ МЕЧТУ. ДОРОГО!»

Минул час Никто не клюнул на приманку, не прилетел на яркие огоньки в ночи. Изредка шаги и… мимо. А я сидел — старый, седой, никому не нужный болван в дурацком парике — и ждал неизвестно чего. Тихо. Черен квадрат ночи.

Ша-ги. Ну же! Куда вы? Стоять! Чёрт вас побери! Я здесь! Я — умный, ловкий, богатый, умеюший играть на струнах души! Почему вы не любите меня? Почему вы все проходите мимо? Я приказываю! Сюда! Ку-да-же-вы.

И тогда я взмолился. Я проклят!' Захохотал! За окном бесновался весенний, отвязавшийся дождь, а я все клянчил и проклинал себя, и всех, и весь мир!

Чу… шлепки! Легкие, беззаботные. Глупая, молодая рыбина плещется за окном и тычется в жирную наживку пухлыми губами. Ну же, ну!

Шаги у-да-ли-лись, ухнув меня навек в выжженный колодец ожидания. Минул век. Вер-ну-лись! Звонкие, самоуверенные шлепки человека, не знающего цену своей мечте.

Тс-с! Меня затрясло. Грудь обтянулась передутой шиной. Чу! Зазвонил колокольчик.

Ваш выход, маэстро! Улыбка. Брови стрелами. Полупоклон.

— Добро пожаловать, молодой человек! Объявление, которое вы сейчас прочли, поверьте, самым счастливым образом вывернет вашу жизнь Признайтесь, надоело ходить в неудачниках? И правильно! Ну зачем вам эта пустая юношеская мечта?

⠀⠀

⠀⠀ Фантазии Эдуарда Улимаева

⠀⠀ Юрий Невский

Рассказчик замечательных историй

Он кружил по лестницам, словно запоминая их или отгадывая тайные (но только для себя) приметы. Открыл дверь своим ключом, двинулся в глубь комнат и нашел в темноте ее лицо. Она не спала. Он прилег рядом, проскрипев пружинами дивана по всей длине своего тела.

— Ты не хочешь меня видеть, — сказал, дыша ей в затылок, будто пытаясь отогреть проталинку на замерзшем стекле и заглянуть внутрь.

— Я устала, — ответила она, но не ему, а куда-то в стену, за горизонт, в космическую беспредельность.

— От чего же?

— Не знаю. От всего, от себя самой, от дождя…

За стеной шел дождь. За горизонтом шел дождь. В космической беспредельности шел дождь.

— От меня ты тоже устала, — констатировал он, а сам продолжал вслушиваться во Вселенную, желая услышать или не услышать подтверждение своих слов. Вселенная бесконечно исходила шуршащим дождем, шептала мокрой листвой, гудела автомобильными гудками, пиликала далеким радиоприемником, перекликалась голосами прохожих.

— Ко мне Док приезжал, — вымолвила она наконец.

— Док? Это тот самый?

— Да, да! Тот самый.

— Поэтому ты мне не звонила, и дома тебя не было… Значит, на этой неделе? Всю эту неделю?

— Да, он два дня гнал сюда на своей тачке, приехал — весь в грязи! Он там даже где-то перевернулся, да еще дождь этот проклятый. В общем, повезло. Мы потом его машину еле отмыли от грязи — оказывается, у нас в городе это целая проблема! Мне очень нравится, что он знает, что ему надо, а это так редко в наше время! Через два года он заканчивает ординатуру, пишет кандидатскую, много практикует, стажировался в Алжире, вот машину привез — «Тойота» у него… Ты знаешь, если бы… если бы он предложил мне выйти за него замуж, я бы ни минуты не сомневалась! Понимаешь меня? Ты не обижаешься? Ведь вечно так продолжаться не может, ты сам прекрасно это понимаешь!.. Ну, кто я: приживалка чужого счастья? Содержанка? Любовница? Боевая подруга? Девочка на ночь? У тебя — работа, заказы, дела, гонорары, друзья какие-то, проекты, худсоветы, болезни, жена, семья, дети в конце концов! А я — так, под настроение? Мы всем этим измотаны, издерганы, уже, наверное, весь город о нас с тобой все знает, да и жена твоя тоже. И не оправдывайся! Не смей оправдываться! Не заводи свою вечную занудную пластинку! Мне уже скоро двадцать семь, годы проходят, а что у меня настоящего? Надоело, ты понимаешь, мне надоело скитаться по чужим судьбам. Поэтому вариант с Доком я уж постараюсь проиграть до конца! Вот так. Вот так, просто и ясно. Прости. Я не знаю, что говорят в таких случаях. Да еще дождь этот проклятый… Наверное, нужно сказать: я думаю, мы останемся друзьями. Так, да? Ну вот.

Дождь шел за горизонтом, за стеной, во всей космической беспредельности. Вселенная была пропитана им, шуршанием и шепотом мокрой листвы, гудками автомобилей, далекими радиоприемниками и голосами прохожих…

Он встал, опять проскрипев пружинами дивана, подошел к трюмо и присел, сдвинув в сторону жалобно звякнувшие косметические склянки. Закурил. Дым его тоски стал виться загадочными письменами.

— Открой, ради Бога, окно! Накуришь тут! — возник ее голос в темноте.

— Ага! — подметил он злорадно. — Уже наслушалась от своего Дока, что вредно, да? — Но окно все-таки открыл и выбросил сигарету — в шорох и шепот дождя. — Вот что, — начал потом, — вот что… Это, конечно, правильно — все, что ты сказала, так оно и есть, И парень этот, Док, он просто замечательный парень, он все знает, все может, все умеет… Ну ладно, хорошо, он предложит тебе стать его женой, его ненаглядной благоверной супругой. Да, так и будет — ведь какой дурак рискнет за здорово живешь «Тойоту» гробить? Хорошей вы станете парой, просто замечательной, у вас народятся толстенькие, розовенькие детишки, все такие чистенькие. Вот и домик у вас будет, эдакое бунгало, и японский садик, и чистый, прозрачный журчащий ручеек с замшелыми камнями… Но вот только, знаешь, здесь одна несуразица выходит, нелепица такая, очень небольшая. Как же ты говоришь, что ты — моя любовница, или приживалка там, или еще Бог весть кто? Как же это так, а?.. Я хочу напомнить тебе, дорогая: а истории? Мои истории — как же быть с ними? Истории — древние и дивные, забытые сказки Земли? Они волшебные, они мистические и магнетические, я вспоминаю их или сочиняю, выдумываю, и я рассказал тебе их уже по меньшей мере тридцать тысяч… Тридцать тысяч историй! Куда ты их денешь, куда уйдешь от них? Я придумываю их и тут же забываю, и никто в целом мире не узнал их, кроме тебя! Никто! Ты, именно ты становишься их единственной носительницей, хранительницей моих тайн, древних знаний. Кому я буду их теперь рассказывать? Ведь ты так любила их!

Ее короткий смешок запрыгал белым пинг-понговым шариком среди молчаливых стен.

— Сумасшедший! Да что твои истории? Ты придумаешь их еще столько же, и во много раз больше! Рассказывай их своим детям, или жене, или коллегам по работе, продавщицам лотерейных билетов, лодочнику на лодочной станции, автобусному кондуктору… да кому угодно! Рассказывай — я уже больше не могу их переживать! Меня потом трясет всю, и я долго не могу отойти. Эти твои истории преследуют меня везде, я начинаю говорить что-то не то, мне снятся какие-то ослепительные сны, а потом они, эти твои истории, постоянно болтаются у меня в сумочке, насыпаны крутом на столе в моей комнате, на подоконнике, стоят в вазах для цветов или пришиты метками для прачечной в уголках постельного белья, кружатся чаинками в стакане с моим чаем… Нет, так уже невозможно жить! Я устала, устала., и потом этот дождь, этот дождь…

— Вот тебе раз! — Он принялся шагать по комнате от окна к двери и обратно. — Экое дело! Истории ей, видите ли, помешали! Да кому это интересно, встречаемся мы с тобой или не встречаемся, рассказываю я тебе истории или нет? Подумаешь, все знают! И что? При чем здесь это? Нет, ты вспомни, ты только вспомни все эти замечательные вещи! К примеру, про то, как солдата в Афганистане стало тошнить розовыми ежиками китайских императоров, — ты помнишь, а? И как он потом никому не мог признаться в этом, ему было стыдно, он бегал по ночам в туалет и печально топил своих розовых ежиков в унитазе… Или вот — про девушку, на теле которой рождались картины первобытной истории Земли Как она, обнаженная, танцевала перед окном, и целый институт, что был напротив, не мог из-за этого работать и проектировать свои смертоносные ракеты… А про одного мужика, помнишь, про мужика из далекой заснеженной сибирской деревни, у которого был родной сын в Индии, звали его Митначаб, он жил где-то под Дели и имел собственную бензоколонку? А он, сын-то, сам был старше своего отца на восемнадцать лет — старше, то есть, того мужика из сибирской деревни. А мужик, как поругается с женой, самогону дерябнет и идет через снега на почту в район, чтобы сыну своему в Индию позвонить, — ведь это одна его единственная отрада! И как на него там все ругаются в районе… А про женщину, помнишь? Ну, которой всегда снилось, что она работает в цирке и в нее метает ножи один метатель. Заколдованные ножи! И она всегда боялась, что он когда-нибудь все-таки не промахнется. Все это было во сне, но однажды ее обнаружили мертвой в постели, и в шее у нее торчал специальный такой метательный нож. Или вот еще…

— Нет, нет! — почти взмолилась она. — Это просто невозможно слушать и переживать еще раз! Прошу тебя, перестань!

— Вот как! — усмехнулся он. — А раньше ты просила: еще и еще!.. Да, вот чудесная история про то, как произошла атомная катастрофа, вся поверхность Земли спеклась наподобие асфальтового покрытия — ровного, черного. И остались всего двое, юноша и девушка. Они почти на грани безумия, не знают, что им вообще теперь делать, но вдруг понимают, что вокруг них, да и на всей Земле, — отличная площадка для катания на скейтбордах И они уезжают вдаль на своих ободранных скейтах, за горизонт, взявшись за руки и распевая песни…

— Если тебя не остановить, ты можешь часами нести этот шизоидный бред! Ты хоть представляешь себе, в каком времени находишься и в каком мире живешь? Нет, ты представляешь?

— Ах, шизоидный бред! Это что-то новое в твоем лексиконе Наверное, многоуважаемый Док подсказал, да?

— Хотя бы и Док! Но ты пойми время этих историй прошло прошло безвозвратно! Жалко или нет, но так оно и есть, согласись с этим.

— Ладно, — кивнул он, — хорошо, я все понял. Я тебя понял: ты жила в моих историях, когда тебе это было необходимо, когда ничего иного не было у тебя за душой. Ты хваталась за них из последних сил Ладно, я пойду, конечно, но напоследок расскажу тебе еше одну историю, и это будет действительно самая последняя история.

— Все, никаких историй мне больше не надо!

— И все таки я расскажу…

— Не делай этого, я прошу тебя!

— Расскажу, все равно расскажу Весьма славненькая историйка, я выдумывал ее целых два дня! Итак…

— Не надо. Ты иди, а я буду спать.

— Да пойду, но вот расскажу сначала. Чего ты так боишься?

— Не знаю, дождь этот…

— Ага, такая история.

— Я не буду слушать, я заткну уши!

— Ничего, я знаю, что не заткнешь. Значит, вот что было. Жил один молодой человек, и он познакомился с девушкой, очень красивой девушкой Однажды он пригласил ее к себе, они выпили, потанцевали, и вот, как говорится, утром просыпаются вместе Он ее целует, ласкает и вдруг видит, что у нее около плеча, вот здесь, как раз под ключицей, большая такая красная кнопка из пластмассы. Он удивляется, конечно, и спрашивает ее: что это за кнопка, зачем она здесь? А девушка толком не отвечает ему, все увиливает да отнекивается. Ну ладно, кнопка так кнопка — стали они дальше встречаться, любить друг друга и так далее. Но парня этого нет-нет, а всё-таки преследует тот же вопрос: отчего эта кнопка, зачем? Тем более что его подруга постоянно напоминает ему, когда они вместе, чтобы он не вздумал на нее нажать. А как тут удержишься? Разозлился он однажды не на шутку, пристал к ней: расскажи, и все тут! Она — ни в какую! Он ей — скандал. Она — в истерику. Но, поскольку прикипела тогда уже очень к нему сердцем и боялась потерять, согласилась. Хорошо, говорит, расскажу, но только это — тайна государственного, а вполне возможно, что и общечеловеческого значения, вот как! Ты думаешь, говорит она, что у президента США, да и у нашего, есть у каждого такой пресловутый красный телефон, который соединен прямой связью с неким подземным бункером, где и есть та последняя кнопка, замкнутая на системе всего ракетного оружия, и, если на нее нажать по команде с того красного телефона, весь наш мир полетит черт знает куда, в тартарары, да? Ты так думаешь? Да все так думают Ан нет! Я и есть эта кнопка — вот она, у меня на плече! На мне сходятся все эти мегатонны ядерных бомб, я сама закодирована как радиосигнал, послав который и вызовешь все это дьявольское безумие! Понял? А в Америке тоже есть такая же девушка, и у нее тоже на плече кнопка, и все точно так же подключено но только она, ее кнопка, — черная, и сама девушка эта — негритянка, Так когда-то специально задумали… Ну, сразу ведь нас не найдешь, а пока время пройдет, может, еще и одумаются наши властители в самый последний момент. Да, именно, в самый последний. Вот такая история..

Он замолчал и отошел от окна. Коротким прощальным вскриком звякнули ключи, брошенные на полировку трюмо.

— Постой! — вскинулась она. — Ты чего же это? А дальше?

Его смешок раздался уже из коридора:

— А дальше, дорогая, пусть тебе порасскажет многоуважаемый и всезнающий Док.

— Нет, ну так нельзя совершенно! Начинаешь историю, хотя тебя и не просят, а потом обрываешь ее на самом интересном месте! Будь же ты мужчиной, давай расстанемся по-человечески!

— А мы и так расстаемся по-человечески. Что тебе еще нужно? Я оставляю тебе ключи, оставляю тебя не на произвол судьбы, а передаю в сильные, надежные мужские руки, Салют! Желаю вам счастья в личной жизни и всего такого прочего!

Он шел, раскручивая лестницы в обратном движении, отсекая тайные и такие ненужные теперь приметы. Шел, бесконечно запеленав себя шуршащим дождем во Вселенной, шепотом мокрой листвы, автомобильными гудками, пиликаньем далекого радиоприемника и голосами прохожих. Шел через весь город, и пришел, и отворил проржавленные, огромные двери своей мастерской — бывшего, да теперь всеми забытого за ненадобностью самолетного ангара.

Унылая, скорбная фигура нового памятника одному из высших, ныне покойному, неясно расплылась в ноздреватом, глиняном мякише Он поковырял палкой в ведре, соскреб с лица фигуры вязкую осклизлость, слепил комок, но, раздумав, швырнул в ее голову. Поставил кипятить чайник, но тут же выключил его, отключил телефон, остановил трофейные немецкие ходики (их жесткое всезнайство раздражало его), выдернул шнур радиоприемника, погасил свет и, улегшись на провисшую походную кровать, уснул, подумав напоследок, что где-го протекает крыша и нужен ремонт, а денег все нет и нет, а дождь все идет и идет, идет дождь…

А проснулся он — или очутился? — в гробу. Рядом сидел печальный ангел с невыразимо торжественно-просветленным ликом.

— Ты откуда? — тихо и осторожно спросил он Печального.

— С дежурства, — устало вздохнул тот голосом жены.

Они помолчали. «Да это и есть моя жена, — подумал он, — вот и часы у нее на руке показывают одиннадцатый час, и, значит, все это взаправду. А то зачем бы ангелам знать какое-то там глупое наше время?»

— И чего это ты… сидишь, смотришь так? — начал он жить, говорить и удивляться, окончательно просыпаясь.

— Так. Ехала с дежурства и решила зайти.

— Странно Вот уже четыре года, как у меня эта мастерская, а ты не заходила! Странно…

— Ты знаешь почему Я боюсь. Вот если ты выбросишь, или разобьешь, или подаришь кому-нибудь этот свой ужасный черный памятник с говорящими этими самыми… попугаями и квакающими лягушками, тогда я еще, может быть, буду сюда заходить. Посмотрим.

— Хм, интересная ты какая! Как я могу его выбросить или подарить кому-нибудь, когда это мой собственный памятник лично мне?! Это — автонадгробие, жанр такой, понимаешь?

— Да-да… Я сегодня звонила тебе утром думала, не случилось ли чего, но никто не отвечал, а сейчас смотрю, у тебя телефон отключен. Почему?

— Не люблю, знаешь, просыпаться по звонку, да и вообще., А как же ты вошла, дверь была открыта?

— Конечно.

— Нехорошо всё-таки приходить, когда человек спит.

— Почему, глупый?

— Да ты можешь случайно заблудиться в его снах и мечтаниях, и никогда не выйти оттуда.

— Не до того мне сейчас, я так устала за ночь, было несколько тяжелых случаев, как-то мне не по себе. Знобит. Под утро, часа в четыре, в реанимацию поступила женщина, думали, уже не жилица она.

— Ну и что? Отходили?

— Пока вроде бы да… Попытка самоубийства. Хватанула четыре упаковки седуксена. Она звонила кому-то всю ночь, не могла дозвониться, наверное, а потом грохнула телефон в прихожей об пол — и привет! А внизу, как раз под ней, парень живет, из Афганистана вернулся, контуженный, по ночам не спит, с нервами не в порядке. Он слышал все, поднялся к ней, стучал — никто не открывает. Сам-то он бывший десантник — ну, забрался через балкон, а она — в отключке, рвота и все такое… Вызвал «скорую», а если бы не вызвал, то еще немного — и конец.

— Да, неприятно. И что она теперь? — спросил он, стараясь как бы отстраниться от предчувствия, явного предчувствия тревоги.

— Она бредил И знаешь, отчего мне стало не по себе? Она все время пытается что-то рассказать о какой-то девушке-роботе или девушке-инопланетянке с кнопкой на плече. Будто бы нажав на которую, можно взорвать к чертям собачьим весь наш мир. Какая то фантастика. Или видео насмотрелась — ведь сейчас чего только не показывают!..

Он тут же рывком освободился из могилы своей продавленной походной кровати.

— Послушай, послушай… э-э… что ты там говоришь? Ах, да! Знаешь, я просто забыл, то есть вспомнил, что мне нужно срочно бежать, да, бежать! Срочно нужно в комитет этот, по охране авторских прав, срочно, безотлагательно. Как же я мог забыть!

Но жена легко остановила его, словно заворожив на месте:

— Куда ты, сумасшедший? Брось сказки сочинять! Сегодня же воскресенье, какой комитет?

Будто подкошенный пулей безысходной реальности, он медленно осел обратно — в могилу своей продавленной походной кровати.

— Но мне нужно ещё на худсовет, вот прямо сейчас, меня там ждут.

— Перестань! Комитет, худсовет… Ты же только что спал сном праведника, ну? Послушай лучше, что дальше было…

— Дальше? А что было дальше, что?

— Да к женщине этой вдруг ворвался какой-то псих. Как он в палату проник, ума не приложу! Документы стал показывать, справки, дипломы. Дескать, он все знает, все понимает. Совсем заморочил голову. А сам достал какое-то черное снадобье, порошок такой затхлый, который, говорит, дали ему колдуны где то в Африке, и, пока мы ушами хлопали, споил ей все И тут, представь себе, ей и вправду полегчало! Успокоилась она, заснула. А он сидит с ней рядом, держит ее за руку и рассказывает такие прелестные сказки — про розовых чистеньких малышей, про японский домик с садиком, где журчит прозрачный ручеек меж замшелых камней. Да, вот так. Правда, не знаю, слышит ли она его.

— Постой, а машина у него есть, не знаешь?

— Есть, иностранная, «Тойота».

Он падал и падал куда-то вниз, в походную могилу кровати, и ангел подхватил его, понес, укрыв сенью огненных нежных крыл.

— Что же ты не расскажешь мне про какую-нибудь веточку цветущей сакуры или про традиционную семейную чайную церемонию? А все говоришь про каких-то жуков и дикобразов, про розовых ежиков китайских императоров с мягкими иголками, про колодцы и самолетные ангары, про поющие и квакающие памятники! — горячо шептал ему ангел в самое ухо.

И он отвечал этому своему ангелу будто в забывчивости:

— Ничего, ничего!.. Мы проживем вместе долгую, счастливую жизнь и умрем, безусловно, в один день. Ведь самое главное было в том, чтобы случайным или неосторожным движением не задеть эту самую кнопку из дурацкой красной пластмассы у нее на плече — вот здесь, под ключицей, из-за которой весь мир наш может полететь черт знает куда, в тартарары! Главное, слышишь, не задеть! У нее на плече…

⠀⠀

⠀⠀ Урсула Ле Гуин

Другая модель

Мириам стояла, глядя в большое окно больничной палаты, и думала: «Двадцать пять лет простояла я у окна, глядя на эти места. И ни разу не увидела того, что хотела». Если я забуду тебя, Иерусалим… Боль забыта, и точка. Страх и вражда — забыты. В изгнании не вспоминаешь серые дни и черные ночи. Вспоминаешь солнечный свет, прохладу садов, белые города. Попытайся забыть и это, но как забыть, что Иерусалим был золотой?

Небо за окном палаты — тусклое, подернутое дымкой. Над низким хребтом Арарата садится солнце, садится медленно. Новый Сион вращается медленнее Земли, и в сутках здесь двадцать восемь часов, так что тусклое солнце будто и не садится, а нехотя оседает к тусклому горизонту. Облака не вбирают красок заката — нет облаков, только дымка. Когда она сгущается, порой моросит хлипкий, гнетущий дождик; в другие дни, как сейчас, дымка висит в вышине блеклой, бесформенной кисеёй Она никогда не исчезнет. Никогда не увидишь, какого цвета небо. Никогда не увидишь звезд. И только солнце — нет, нет, не Солнце, a NSC641, звезда класса G, разбухшая и угрюмая, пупырчатая, как апельсин. Помнишь апельсины? Сладкий сок на языке? Помнишь ли сады Хайфы?.. NSC641 уставилась сквозь дымку, словно помутневший глаз. Глазей на нее и ты, сколько хочешь. Нет золотого сияния, слепящего в славе своей. Два идиота, глазеющие друг на друга.

Тени протянулись через долину к постройкам Колонии. Поля и леса в тени — черные, на свету — коричневые, лиловые, красно-бурые. Грязные краски, такие грязные — точь-в-точь как на той твоей акварели: помнишь, ты едва не до дыр проскребла ванночки с краской, пока учитель, проходя мимо тебя, не сказал: «Мими, не сменить ли воду, эта совсем черная?» Потому что учитель слишком добр и не скажет десятилетней: «Рисунок никуда не годится, Мими, брось его и начни сначала…»

Все это уже приходило ей в голову раньше, у этого окна, но сейчас мысль о рисунке напомнила Геню, и она обернулась, чтобы взглянуть, как он. Симптомы шока почти исчезли, лицо слегка порозовело, и пульс стал ровнее. Когда она взяла его за запястье, Геня легко вздохнул и открыл глаза. Восхитительные глаза у него — серые глаза и тонкие черты лица. Он всегда был такой — одни глаза и были, бедный Геня. Старейший ее пациент. Он стал ее пациентом двадцать четыре года назад, в тот самый день, когда появился на свет — на месяц раньше срока: сине-лиловый мышонок, полумертвый от цианоза, весом чуть больше двух килограммов. Пятый ребенок, родившийся на Новом Сионе, первый в Араратской Колонии. Местный уроженец. Хилый, не слишком многообещающий местный уроженец. У него не было сил, а может, и желания закричать при первом глотке здешнего чужого воздуха. Остальные дети Софии родились в срок и здоровыми: две девочки, теперь обе — матери семейств, и толстяк Леон, уже в пятнадцать лет поднимавший семидесятикилограммовый куль муки. Славная молодежь, крепкая ветвь Колонии. Но Мириам всегда любила Геню, особенно после того, как у нее самой случилось несколько выкидышей или дети рождались мертвыми, а последний ребенок, девочка, с серыми, как у Гени, глазами, прожила только два часа. У младенцев не бывает серых глаз — у новорожденных глаза голубые. Но кто может точно определить цвет под лучами этого проклятого пупырчатого апельсина? Все вечно искажено.

— Ну что, Геннадий Борисович, — сказала она, — вот ты и снова дома, а?

Эта шутка вошла у них в привычку еще с его детства; в те годы он проводил в больнице почти все время, и когда его привозили с очередным приступом лихорадки, головокружением или удушьем, то он неизменно говорил «Вот я и снова дома, тетя доктор…»

— Что со мной? — спросил он.

— Ты свалился, когда мотыжил на Южном Поле. Аарон и Тина привезли тебя на тракторе. Может, солнечный удар? Ведь все это время ты чувствовал себя неплохо?

Он пожал плечами и кивнул.

— Голова кружится? Дышать трудно?

— Временами.

— Почему ты не приходил в клинику?

— Бесполезно, Мириам.

Теперь, став взрослым, он называл ее Мириам. Ей же не хватало этого «тетя доктор», Он стал взрослым в отдалении от нее — последние несколько лет их разделяла его живопись. Рисовал и писал красками он всегда, но теперь все время, свободное от обязанностей по Колонии, пропадал на чердаке котельной, где устроил мастерскую: делал краски, измельчая цветные камушки и смешивая растительные красители, мастерил кисточки, выпрашивал у маленьких девочек их отстриженные косички и писал — писал на деревянных обрезках с лесопильни, на лоскутках, на драгоценных клочках бумаги и, наконец, когда не было ничего лучшего, на гладких сланцевых плитках из араратского карьера. Он писал портреты, сцены из жизни Колонии, здания, натюрморты, растения, пейзажи, какие-то фантазии. Писал что угодно — всё. Его портреты пользовались спросом (люди были всегда добры к Гене и другим ослабленным), но писать портреты он перестал; теперь его полотна представляли собой томительный хаос форм и линий, окутанных темной дымкой, словно миры, созданные лишь наполовину. Никому не нравилась такая живопись, но никто ни разу не сказал Гене, что он даром тратит время. Он был ослабленным. Он был художником. Пускай Здоровые здесь не могут быть художниками. У них нет на это времени. Но плохо ли иметь своего художника? Это по-человечески. Как на Земле. Ведь так?

Люди были добры и к Тоби, который так мучился желудком, что к шестнадцати годам весил лишь тридцать восемь килограммов, добры к маленькой Шуре, в свои шесть лет только учившейся говорить, — ее глаза все плакали и плакали, даже тогда, когда она улыбалась; добры ко всем своим ослабленным, к тем, чьи тела не смогли приспособиться к этому чужому миру, чьи желудки были не в состоянии усваивать местные протеины даже с помощью метаболиков, которые каждый колонист принимал дважды в день каждый день своей жизни на Новом Сионе… Несмотря на тяготы жизни в двадцати Колониях, несмотря на то, что все рабочие руки всегда на счету, люди нежны к своим бесполезным собратьям, к своим страдальцам. Страдание — перст Божий. Они не забыли слова «цивилизация», «человечность». Они не забыли Иерусалим.

— Геня, дружочек, что, бесполезно?

Его голос был так тих, что Мириам испугалась.

— Бесполезно — сказал он с улыбкой.

И взгляд серых глаз — не ясный, а мутный, как сквозь дымку.

— Врачи, — сказал он. — Таблетки. Лечение.

— Ну конечно, ты понимаешь в медицине больше меня! — сказала Мириам. — Куда мне до тебя! А может, ты решил сдаться? Сдаться, Геня? Все бросить, да?

— Я бросил только одно. Метаболики.

— Метаболики? Бросил? Что ты несешь?

— Да, не принимал ни одной таблетки две недели.

Отчаянная ярость поднялась неудержимой волной.

К лицу прихлынул жар, и оно точно вдруг распухло.

— Две недели! И ты… и ты… И вот ты здесь! А ты думал, чем это закончится? Дурак! Счастье еще, что жив!

— Мне не стало хуже, когда я бросил их принимать. Мне было лучше, Мириам, всю прошлую неделю. До сегодняшнего дня Это из-за другого. Это, конечно, тепловой удар. Я забыл надеть шапку.

Он тоже слегка покраснел, но, скорее всего, от стыда Да, глупо было работать в поле с непокрытой головой, тусклая NSC641 печет голову не хуже огненного Солнца.

— Понимаешь, утром я себя чувствовал чудесно, правда, совсем хорошо, и мотыжил не хуже других. Потом голова немножко закружилась, но я не хотел останавливаться, так это было здорово — работать не хуже других. Я и забыл, что могу получить тепловой удар.

Мириам ощутила, что слезы подступают к глазам, и от этого разозлилась уже так, что больше не могла сказать ни слова. Она встала с Гениной кровати и двинулась по проходу вдоль палаты (четыре кровати слева, четыре справа). Затем повернула обратно и остановилась, уставившись в окно на грязно-бурый, бесформенный, отвратительный мир.

Геня продолжал говорить:

— Мириам, правда, разве не может быть, что от таблеток мне хуже, чем от местных протеинов?

Но она не дослушала и закричала:

— О Геня, Геня, да как же ты мог? Как ты — ты! — можешь сдаться сейчас? Мы боролись так долго — я этого не вынесу! Не вынесу!

Но кричала Мириам не вслух. Вслух — ни слова. Она кричала про себя, а слезы все-таки пролились и теперь текли по щекам, но она стояла спиной к нему, своему пациенту, и сквозь слезы глядела на плоскую долину и тусклое солнце, молча говоря им «Ненавижу вас!»

Немного спустя она смогла обернуться и сказать:

— Ложись. Ложись, успокойся. Примешь два метаболика перед обедом. Если будет что-нибудь нужно — Геза дежурит.

И, сказав это, вышла.

У ворот больницы она заметила Тину: та поднималась по дороге со стороны полей — безусловно, хотела узнать, что с Геней. Болезни всегда мешали Гене подумать о девушках. Хотя он мог бы и выбрать: Тина, и Шошанка, и Бэлла, и Рэчел. В прошлом году он и Рэчел стали жить вместе и регулярно брали в клинике контрацептивы. А потом расстались; они не поженились, несмотря на то, что к его возрасту, к двадцати четырем, молодые люди Колонии обычно обзаводились семьями. Да, Геня не женился на Рэчел, и Мириам знала почему. Этика генетики. Ущербные гены. Только бы не передать их следующему поколению, Ему нельзя иметь детей и, значит, нельзя жениться: не мог же он просить Рэчел остаться бездетной из любви к нему. Дети — вот что нужно Колонии. Побольше молодых и здоровых местных уроженцев, которым метаболики помогут выжить на этой планете.

Рэчел пока не полюбила другого. Но ей всего восемнадцать. Ей бы преодолеть все это. Выйти за более подходящего парня из другой Колонии и уехать подальше от Гениных больших серых глаз. Так будет лучше для нее. И для него.

Неудивительно, что Геня хотел покончить с собой! Так думала Мириам и отмахивалась от этой мысли — раздраженно, устало. Она очень устала. Она хотела до обеда побыть в своей комнате, вымыться, переодеться, отдохнуть, но шел уже второй месяц с того дня, как Леонид должен был вернуться из Салемской Колонии, и теперь в комнате поджидало одиночество и гнало прочь… Она прошла прямо через пыльную центральную площадь к зданию столовой и открыла дверь в комнату отдыха. Подальше, только бы подальше от туманного безветрия, серого неба и отвратительного солнца!

В комнате отдыха были только капитан Марко, вскоре уснувший на деревянной, с мягкой обивкой кушетке, да Рене, читающая книгу. Двое старейших колонистов. Капитан Марко — самый старый человек на этом свете. Когда ему было сорок четыре, он провел Корабли Изгнания от Старой Земли до Нового Сиона; теперь, в семьдесят, он совсем одряхлел Впрочем, все здесь выглядит не блестяще. Люди рано стареют, умирают в пятьдесят-шестьдесят. Рене, биохимик, сорока пяти лет, выглядит старше на все двадцать… «Чертов клуб старых маразматиков!» — раздраженно подумала Мириам.

И в самом деле: молодые — уроженцы Сиона — редко пользуются комнатой отдыха. Здесь библиотека, фонотека и собрание микрофильмов, но мало кто из молодых увлекается чтением или имеет на то достаточно времени. А может быть, они чувствуют себя слегка неловко в апрельском свете, среди картин. Это — высокоморальная, строгая, серьезная молодежь, праздности и красотам нет места в их жизни и их мире. Разве могли бы они одобрить роскошь, в которой нуждаются старшие, — здесь в единственном месте, похожем на прежний дом?..

В комнате отдыха нет окон. Авраам, чудодей электротехники, создал искусственное освещение, достоверно воспроизводящее игру света — не света NSC641, а именно солнечного, — так что входящий в комнату отдыха оказывался в комнате земного дома, в солнечном дне апреля или начала мая. Да, Авраам и еще несколько человек хорошо потрудились: изображения Земли, фотографии и полотна, привезенные колонистами, — Венеция, Негев, башни Кремля, усадьба в Португалии, Мертвое море, вересковая пустошь в Хемпстеде, побережье в Орегоне, луг в Польше, города, лесные заросли, горы, вангоговские кипарисы, Скалистые горы кисти Бирстадта, кувшинки Моне, голубые таинственные гроты Леонардо. Все стены комнаты покрыты картинами — здесь десятки картин, вся красота Земли. Пусть уроженец Земли смотрит и вспоминает, уроженец Сиона — смотрит и познает.

Двадцать лет назад, когда Авраам начал развешивать картины, разгорелся спор «Разумна ли вся эта затея? Стоит ли оглядываться на прошлое?» И так далее. Но однажды Араратскую Колонию посетил капитан Марко, увидел комнату отдыха и заявил:

— Остаюсь здесь.

Все Колонии соперничали из-за капитана, но он выбрал Арарат. Ради картин Земли, ради света Земли в этой комнате, озаряющего зеленые поля, снеговые вершины, золотые осенние леса, чаек, летящих над морем, — ради розовых, кремовых, белых кувшинок на синем пруду, ради чистоты красок, настоящих, свежих, ради красок Земли.

Здесь он и спал сейчас, бесстрашный старый человек. Вне этой комнаты, в мрачном, тусклом, оранжевом дневном свете, он выглядел бы просто больным стариком с землистыми, покрытыми венозной сеткой щеками. Здесь можно было понять, как он выглядит на самом деле.

Мириам села возле него, лицом к своему любимому пейзажу Коро, с деревьями над серебристым потоком. Она так устала, что ей хотелось хоть немного посидеть в оцепенении. Сквозь оцепенение сонно, полуобморочно пробивались слова — «Разве не может быть правда, разве не может быть, что от таблеток мне хуже?.. Мириам, правда, разве не может быть?..»

«А я, по-твоему, никогда об этом не думала? — молча взорвалась она, — Кретин! Я, по-твоему, не знаю, что метаболики тяжелы для твоих кишок? А кто, по-твоему, когда ты был от горшка два вершка, перепробовал пятнадцать разных комбинаций, чтобы только избавить тебя от побочных эффектов? Но так ведь все-таки лучше, чем аллергия на все, что есть на этой проклятой планете! Ты, конечно, знаешь больше врача, разумеется! Не давайте мне их! Ты пытаешься..»

Но тут она оборвала свой безмолвный монолог. Геня не пытался покончить с собой. Нет. Не пытался. У него была храбрость, вот что. И голова на плечах.

«Хорошо, — сказала она воображаемому ему. — Хорошо Если ты останешься в больнице, под наблюдением, на две недели, тогда — хорошо, Я согласна попробовать!»

«Потому что, — заговорил другой голос в глубинах ее сознания, — это не имеет значения. Делай, что хочешь, не делай ничего — он умрет. Год, еще год. Ослабленные не могут приспособиться к этому миру. Да и мы не можем, и мы! Мы созданы не для здешней жизни, Геня, дружочек. Мы созданы не для этого мира, и он — не для нас. Мы созданы Землей, для Земли, для жизни под синим небом и золотым солнцем».

Ударил гонг к обеду. Входя в столовую, она встретила маленькую Шуру. В ручке ребенка был букетик мерзких, черно-лиловых местных трав. Глаза Шуры, как всегда, слезились, но она улыбнулась «тете доктору». Губы были мертвенно-бледными в оранжево-красном свете заката, стоящего в окнах. На всех лицах губы были мертвенно-бледными. Лица были усталыми, застывшими, стоическими, когда после тяжких дневных трудов люди все вместе входили в помещение столовой — три сотни изгнанников, жители Араратской Колонии на Сионе, одиннадцатое пропавшее колено.

⠀⠀

Он чувствовал себя неплохо, и Мириам не могла не признать этого.

— Неплохо, — так и сказала она.

В ответ — хитрая улыбка:

— Что я тебе говорил!

— Ах ты умница! А может быть, это только потому, что ты лежишь и ничего не делаешь?

— Ничего не делаю? Да я все утро подшивал для Гезы медкарты, потом два часа играл с Рози и Мойше, потом полдня растирал краски… Кстати, можно взять еще машинного масла? Мне нужен еще литр. Оно растворяет гораздо лучше растительного.

— Да, конечно. Но, между прочим, у меня есть для тебя и кое-что получше. Бумажную фабрику в Малом Тель-Авиве наконец запустили на полную мощность. Вчера пришел грузовик с бумагой.

— С бумагой?

— Полтонны. Я взяла тебе двести листов. Они здесь рядом, в конторе.

Он пулей вылетел из палаты и склонился над пачками бумаги прежде, чем Мириам успела подойти.

— О Господи! — воскликнул он, подняв лист к свету: — Красота! Какая красота!

И она подумала, как часто он говорит «красота» — то об одной, то о другой вещи. Но он никогда не знал красоты — ни разу не видел ее. Да, конечно, эту плотную, грубую, сероватую бумагу будут тратить скупо, разрезая каждый лист на много частей, но пусть Геня рисует на больших листах. Немногое она может дать ему — кроме этой бумаги.

— Когда ты отпустишь меня отсюда, — сказал Геня, обнимая огромную пачку обеими руками, — я поеду в Тель-Авив и нарисую их бумажную фабрику Я увековечу их бумажную фабрику.

— Лучше бы тебе полежать.

— Нет, не хочу, я обещал Мойше обыграть его в шахматы. А кстати, что у него за болезнь?

— Сыпь, водянка.

— Он что — вроде меня?

Мириам пожала плечами:

— У него все было в порядке до этого года Но началось половое созревание — и пожалуйста. Обычная история при аллергии.

— Ну да… А что это такое вообще — аллергия?

— Скажем, сбой при адаптации. Там, дома, детям обычно давали коровье молоко из бутылок Одни адаптировались к молоку, а у других появлялись сыпь, колики, затруднение дыхания. Коровий ключик не годился для их пищеварительного замочка. Ну так вот: сионские протеины — ключи не от нашего замка. Поэтому мы и должны подправлять обмен веществ метаболиками.

— А на Земле у Мойше или у меня была бы аллергия?

— Не знаю. У недоношенных она часто бывает. Ирвинг — ох, он уж двадцать лет как умер! — он был жуткий аллергик. Что только не было для него аллергеном там, на Земле! Болезнь никогда его не отпускала. Бедняга: всю жизнь задыхаться на Земле и умереть от истощения сил на Сионе! Даже четырехкратные дозы метаболиков ему не помогли.

— Ага. Не надо было ему их давать совсем, — сказал Геня. — Только Сионскую кашу.

— Сионскую кашу, серьезно?

Лишь один из местных злаков дает урожаи, которые имеет смысл убирать, но клейкое тесто нипочем не пропекается.

— Я ел ее на завтрак, три чашки.

— Вот так! Кое-кто целыми днями жалуется, — вздохнула Мириам, — а сам набивает желудок всякой дрянью! Как может столь художественная натура есть эту замазку?

— Ты сама даешь ее беспомощным маленьким больным. Я только доел остатки.

— Ох, иди к черту.

— Иду Я хочу порисовать, пока солнце еще высоко. На листе новой бумаги, на целом листе новой бумаги…

⠀⠀

День в клинике тянулся бесконечно. Накануне вечером Мириам отправила Иосифа домой с попуткой, как следует отчитав его на неосторожность он ухитрился перевернуть трактор, подвергая опасности не только свою жизнь, но и машину, — восстановить трактор оказалось потруднее чем тракториста. Юный Мойше вернулся в детский дом, хотя сыпь у него, к неудовольствию Мириам, появлялась снова и снова. Астма Рози боьше не давала о себе знать, а сердце капитана работало исправно, насколько это было возможно; так что в палате не оставалось никого, кроме Гени.

Он лежал на своей кровати у окна, вытянувшись так обессиленно и неподвижно, что Мириам поначалу встревожилась, но цвет лица был нормальным, дыхание ровным — он просто уснул, глубоко уснул, как спят измученные работой люди после тяжелого дня на полях.

Перед этим он работал над картиной. Кисти и краски были уже убраны, он всегда убирал их тщательно и сразу, но картина стояла на складном мольберте Обычно в последнее время, с тех пор как его картинами перестали восхищаться, он скрывал их, прятал от людей. Капитан однажды шепнул Мириам:

— Ну и дрянная мазня! Бедный мальчик!

Но как-то она услышала, что юный Мойше, глядя на одну из Гениных работ, воскликнул.

— Геня, хорошо! Как ты это делаешь?

И Геня ответил:

— Красота — в глазах, Мойше.

Она подошла поближе, чтобы в тусклом послеполуденном свете рассмотреть картину. Геня написал местность, на которую выходило большое окно палаты На этот раз ничего зыбкого, ничего незавершенного, половинчатого, все реалистично, очень даже реалистично Откровенно узнаваемо. Вот хребет Арарата, поля и деревья, туманное небо, складские строения и угол школы на переднем плане. Взгляд ее скользнул от картины к окну. И вот на это ушли часы, дни! Так несправедливо, так грустно, что Геня прячет свои работы, зная, что никто и смотреть на них не захочет, разве только ребенок, вроде Мойше, восхитится…

Вечером, когда Геня помогал ей наводить порядок в процедурном кабинете (в последние дни он вообще много помогал в больнице), она сказала:

— Мне нравится эта твоя картина.

— Я закончил ее сегодня, — уточнил он, — но на эту чертову вещицу ушла вся неделя. Я только начинаю учиться видеть.

— Можно повесить ее в комнате отдыха?

Он взглянул на Мириам поверх подноса со шприцами спокойно и чуть насмешливо:

— В комнате отдыха? Но там ведь на всех картинах — Дом.

— Может, пришло время и для видов нашего нового дома.

— Благородный жест, понимаю. Я не против. Если она тебе вправду нравится.

— Очень, — мягко соврала она.

— Да, вышло ничего себе, — кивнул он. — Но потом я сделаю лучше. Когда научусь видеть модель.

— Это как?

— Ну, понимаешь, нужно смотреть до тех пор, пока не увидишь модель, пока она не раскроет своего смысла. А потом нужно стать ее хозяином.

Он размахивал бутылью с медицинским спиртом, словно широкими, зыбкими движениями очерчивая незримые формы.

— Да уж, кто пристает к художнику с вопросами, получает подобающий ответ. — сказала Мириам. — Болтовня — и есть болтовня. Отнеси картину завтра и сам же повесь. А то, знаешь, художники вечно переживают где повешена картина, как освещена. Кроме того, тебе уже можно выходить. Ненадолго. На час-другой, не больше.

— Раз так, можно мне обедать в столовой?

— Хорошо. И если пойдешь в середине дня, будь так любезен, надень шапку.

— Так значит, я был прав?

— Насчет чего?

— Это был солнечный удар.

— Это мой диагноз, припомни хорошенько.

— Пускай, но ведь я сам догадался, что мне лучше без таблеток!

— Посмотрим. У тебя ведь и раньше так бывало — неделями все в порядке, а потом вдруг ухудшение. Ничего еще не доказано.

— Но факт есть факт! Модель работает. Я прожил месяц без метаболиков и на три килограмма поправился.

— И в три раза поглупел, мистер Всезнайка!

На следующий день, незадолго до обеда, она увидела его вместе с Рэчел. Они сидели на склоне, пониже складских строений. Рэчел не навещала его в больнице. Теперь они сидели рядом, очень близко друг к другу, неподвижно и молча.

Мириам направилась в комнату отдыха. В последнее время у нее вошло в привычку проводить там с полчаса перед обедом. Какая-никакая, а передышка среди сутолоки дня. Но сегодня там не было обычного покоя. Капитан не спал, а разговаривал с Рене и Авраамом.

— Ну и откуда же она взялась? — В речи капитана звучал резкий итальянский акцент — он начал учить иврит уже четырнадцатилетним, в пересыльном лагере. — Кто ее повесил? — Тут он заметил Мириам — приветливо, как всегда, шагнул ей навстречу, голос его потеплел: — А, доктор! Ну-ка, помогите нам разгадать загадку. Вы знаете здесь все картины не хуже меня. Как вы думаете, когда и откуда появилась еще одна? Смотрите!

«Это Генина», — хотела сказать Мириам, взглянув на картину. Но — нет, картина была не Генина. Правда, это тоже пейзаж, но земной: просторная долина, зеленые, золотисто-зеленые поля, зацветающие сады, широкий горный склон вдали, башня усадьбы или средневекового замка на переднем плане и над всем этим — ласковое, чистое, солнечное небо. Гармоничная, счастливая живопись, хвалебный гимн весне, праздничная песнь.

— Как красиво! — произнесла Мириам дрогнувшим голосом. — Это не ты повесил, Авраам?

— Я? Я только фотограф, я не художник. Посмотри, это же не репродукция. Темпера или масло, видишь?

— Кто-нибудь привез из дома, в личном багаже, — предположила Рене.

— И она пролежала двадцать пять лет? — возразил капитан. — Как? У кого? Мы все знаем, что у кого есть.

— Да нет. Я думаю, — Мириам смутилась и запнулась, — я думаю, все-таки это Геня. Я просила, чтобы он повесил здесь свою картину. Но другую. А это? Как он сделал такое?

— Скопировал фотографию — начал было Авраам.

— Нет, нет, нет! Не может быть! — перебил старый капитан Марко. — Это — картина, а не копия. Это произведение искусства. Все это увидено, увидено глазами и сердцем!

Глазами и сердцем…

Мириам посмотрела — и увидела. Она увидела го, что прежде было скрыто для нее при свете NSC641. Она увидела то, что видел Геня — красоту мира.

— Должно быть, это где-то в Центральной Франции, в Оверни, — отрешенно произнесла Рене.

— Да нет же, — возразил капитан, — я уверен, это возле озера Комо.

— Это Кавказ, — сказал Авраам, — я же знаю, я вырос на Кавказе.

И тут все трое обернулись к Мириам. У нее вырвался странный звук — хрип? смех? всхлип?

— Это — здесь — сказала она. — Здесь. Наш Арарат. Гора. Поля, наши поля, наши деревья. Вот угол школы — ну эта башня. Видите? Это здесь. Наш Сион. Так Геня видит его. Глазами и сердцем.

— Но смотри — деревья зеленые. Смотри, какие краски, Мириам! Это Земля.

— Да. Это Земля. Генина Земля.

— Но он не может.

— Откуда нам знать? Откуда нам знать, что видит дитя Сиона? Здесь, в комнате, мы видим на этой картине наш Дом. Вынесите ее отсюда, и вы увидите то, что видите всегда: отвратительные краски, отвратительную планету, где мы — не дома. Но он — дома. Дома! Это нам, — сказала она, плача и смеясь, вглядываясь в их встревоженные, усталые, старые лица, — нам нужен ключ. Это нам, нам, — она запнулась, и тут мысль ее будто перемахнула некую преграду, — это нам нужны метаболики!

Они смотрели на нее во все глаза.

— Нам нужны метаболики, чтобы выжить здесь, — всего лишь выжить, ведь так? А он, Геня, поймите, он здесь живет! Мы все приспособлены к жизни на Земле, слишком приспособлены к ней, ни для чего другого мы не подходим, но он-то — с ним-то все по-другому. Ошибка природы, аллергик — ведь мо-дель-то немного неточна, а? Модель. Возможны разные модели, бесконечно много разных моделей. К этой он подходит, пожалуй, немного лучше чем мы.

Авраам и капитан по прежнему смотрели на нее. Рене метнула тревожный взгляд на картину и вдруг подхватила оживленно:

— Так ты думаешь, аллергия у Гени…

— Да не только у Гени! Может быть, у всех ослабленных! Двадцать пять лет я пичкала их метаболиками, а ведь у них аллергия именно на земные протеины! Метаболики путают карты. Другая модель! Ох, кретинка! Господи, он может жениться на Рэчел. Они должны пожениться, нужно, чтобы у него были дети. Но если Рэчел будет принимать метаболики во время беременности, то для плода… Я найду решение, найду. А Мойше, Господи, может быть, и он!.. Извините меня, я пойду сейчас же к Гене и Рэчел.

И она исчезла подобно вспышке молнии — маленькая, седая женщина.

Марко, Авраам и Рене остались стоять, глядя ей вслед, а затем обернулись к картине.

— Не понимаю, — сказал Авраам.

— Модели — произнесла Рене задумчиво.

— Она очень красивая, — сказал старый человек, проложивший маршрут Кораблей Изгнания. — Только вот у меня от нее ностальгия.

⠀⠀ Елена Клещенко

Деньги делают деньги

— Всю жизнь думала, что младенцев купают в ванночке, — задумчиво сказала Катерина.

— Вроде да, — отозвался Мишка — А что?

— А тогда почему они говорят, — Катерина показала на телевизор, по которому передавали рекламу, — что для их ребенка им нужна уютная кроватка и стиральная машина?

— Дебилы, наверное. Или садисты. Был же дебил, который сушил кошку в микроволновке. — Михаил со смутным отвращением посмотрел на перловую кашу в тарелке и добавил: — Вообще-то дети гадят.

— Не гадят, а пачкают! — возмущенно поправила мужа Катерина. — Но ведь они же там все в памперсах. А памперсы не стираются.

Разговор был праздный. Не было у молодых супругов денег ни на стиральную машину, ни даже на памперсы. И ребенок им был не по карману, и, если честно, проживание в отдельной квартире тоже было непозволительной роскошью для двух выпускников университета. Два диплома лежали в ящике стола — в нашем быту не принято вставлять их в рамочки и вешать на стену. А почему не принято? А вот как раз потому…

— Ты отдала деньги Марии Дмитриевне?

— Из чего?

— Из тех, Валеркиных.

— Мы их съели! Вот картошка, масло, сахар, мука.

— А мука на фига?

— Как на фига?!

— В общем, ясно. Ты понимаешь, что мне неудобно обязываться?

— Ну что уж теперь. Рожу я их, что ли, эти деньги?

— Ты, если родишь, то не деньги а наоборот. Источник потребления.

— Но я ж не доллар. Вот была бы я зеленая и плоская, может, тогда.

— А что, доллары умеют размножаться?

— Угу. На ксероксе. Чайник поставишь?

— Так уж и быть.

Когда Мишка вернулся с кухни, Катерина сидела с ногами на тахте и в глазах у нее был проблеск разума:

— А ты знаешь, может, и умеют!

— Что? Доллары? Размножаться?

Михаил не первый год был женат на женщине-биологе, и с тех пор, как ему очень серьезно объяснили, что мужчины произошли от женщин, якобы посредством утраты большого куска половой хромосомы, он научился философски воспринимать профессиональный юмор Катерины.

— Да, Официальная биология это отрицает, но вообще-то есть разные версии. Нам читали такой альтернативный курс: эволюция естественнонаучных воззрений. Алхимическая медицина и все в этом роде. Алхимики учили, что все металлы, во-первых, представляют собой один металл, а во-вторых, они как бы живые. Ну вот железо — это просто больное золото, его можно вылечить — и хоть монеты чекань.

— Лысенковщина.

— А еще у них была такая операция — мультиплицирование, когда неживое вещество увеличивается в количестве. Законов сохранения тогда не знали, так что на этот счет голова у них не болела. То, что наблюдали, — это могла быть нормальная кристаллизация или там, не знаю, восстановленное серебро… Но предполагалось, что действительно можно таким образом любое вещество… это… размножить. Берешь монетку, бросаешь в тигель, а там слиток с кулак.

— Ха! Это монетка, значит, потомство принесла?

— Да-да-да. Причем предлагали одно и то же зелье для этого дела и для лечения бесплодия. И вообще для лечения. От всего.

— Ужас какой!

— Ну, ты не говори. Древние — они были мудрые.

— Между прочим, помнишь у скандинавов кольцо Драупнир? В «Рагнареке» на третьем уровне такой бонус: кольцо, которое через каждые несколько суток родит еще восемь таких, и чем раньше его заберешь, тем больше будет золота.

— Вот-вот. Кстати, не только у скандинавов. У арабов тоже есть, и у наших, Это вообще, конечно, от арабов шло, как и вся алхимия. Но методику, само собой, разработал немец! Выходила такая книжечка, в девятьсот пятом, что ли, году, «Ключи от врат: легендарный и исторический…»

— Сними трубку.

— Алло… Привет. Да, сейчас… Это Валерка тебя.

— Блин! — Мишка взял трубку. — Слушаю. Да ничего, живы пока. Да, слушаю тебя внимательно Конечно, не забыл, ну ты че. Угу. Тебе как, прямо сейчас?.. К маме?.. Ну да чем быстрей, тем лучше Ага. Значит, ситуация у нас сейчас такая: свободных денег нет, то есть совсем… Ну да, я понял. Но я не знал, что дело срочное. Слушай, ты позвони завтра, я постараюсь…

Мишка дал отбой и произнес несколько слов, которым в университете не учат.

— Что, деньги хотел?

— Ну! Татьяна у него к матери едет, что-то там стряслось, срочно ей приспичило. Отдавай, говорит, обещал ведь, что вернешь по первой просьбе.

— Н-да. Ну, займи у Макса. В счет того гранта, который ты у него, гадюки, уже полгода как бы получаешь.

— У Макса нельзя. Во-первых, Макс…

— O-о, горе мне, горе!

— Ну хватит уже. Что я могу сделать?

— Да ничего. Надо отдавать. Нет, ты как знаешь, а я созрела. В конце концов, они во многом оказались правы. Книжка должна быть в Центральной. Методика там простейшая, для первокурсников. Ты перегонку давно последний раз ставил?

— Перегонку? — Поглядев на жену, Михаил осознал, что от шуток она готова перейти к действиям, и, по обыкновению, неразумным. — Тебе делать больше нечего? Самое время ерундой заниматься!

— Тогда сам роди к завтраку лимон, — злорадно ответила Катерина. — А я посмотрю, как это у тебя получится.

Немецкий текст, набранный готическим шрифтом начала века, шел плохо, но когда припрет, не то еще прочтешь. Колбу, переходники и холодильник, в свое время на всякий случай украденные с Мишкиной кафедры, тщательно промыли и закрепили в штативе. Объяснения терминов нашли во «Всемирной истории химии»; огнем египетского июня, за отсутствием горелки с фитилями, постановили считать самый малый газ на левой конфорке. Необходимые биоматериалы отыскались в доме и на улице; рыжие волосы некрещеной женщины Катерина сняла с расчески у коллеги; корень торментиллы, она же лапчатка, прикупили в аптеке, и это, к счастью, оказался единственный расход. Автор рецепта был не из тех теоретиков, которые рекомендуют золото в качестве исходного материала для получения золота же.

— Если б мой диссер обошелся так же дешево, было бы здорово, — сказал Мишка. — Хотя, когда мы влетим на сто баксов…

Баксы заняли у соседа по лестничной площадке, в свое время променявшего Автодорожный институт на службу в банке. Катеринины «драгоценности» после звонка в ломбард сочли непригодными для эксперимента.

— Если влетим, то на двести, — ласково утешила любящая жена. — Обрабатывать надо обе купюры, и ту, что сверху ляжет, и ту, что снизу. Но мы не влетим.

— Не должны, — подтвердил Михаил. — С точки зрения химии это будет дистиллят. Ничего с ними не сделается. — Пар тем временем заполнил колено переходника и начал каплями оседать внутри холодильника, — Ну вот. Если надо пляски плясать или вызывать духов, давай ты. Я в этом участвовать не буду.

— Ничего не надо, — огрызнулась Катерина. — Нормальная рабочая методика. Совершенно напрасно ты считаешь их какими-то придурками. Ты же свою энергию Гиббса не призываешь, перед тем как мерить температуру реакции? Сама приходит? Вот и у них так же.

Эликсир мультиплицирования на вид и запах действительно оказался форменным дистиллятом. Михаил понюхал пробирку, попытался попробовать на язык, но Катерина не позволила. Ватным тампоном бережно смочили банкноты. Для чистоты эксперимента выбрали из четырех две самые новые, текущего года, приняв, что доллары достигают репродуктивного возраста сразу после печати. Класть решили президентом к президенту, для удобства контактов. Деревянную шкатулку тщательно закрыли и поставили на батарею центрального отопления.

— Совет да любовь! — сказал Мишка. — Ночи им хватит?

— Хватит.

— Отлично. Значит, завтра перед работой отдам Бовчику долг. С извинениями На фига целый вечер потеряли?

Катерина знала множество примеров еще более бездарной потери времени — скажем, компьютерные игры или работа по теме, за которую не ты получаешь грант, — но, будучи опытной женщиной, промолчала.

Назавтра Михаил не пошел на работу — позвонил и сказал, что заболел. Эксперимент удался. Президенты Франклины принесли тройню.

— Ох ты, ё-моё!

— Убедился?!

— Слушай, вправду баксы! Погоди, а президент-то тот?

— Вроде тот.

— Так вроде — или тот? А то будет, как с той пятеркой из доллара!

— А ты все помнишь… Тот, тот. Лысый Франклин. Номера посмотри — Порядок. Все разные.

— Дай-ка… Родители: АВ34904647В и AB25947703D. Детки все АВ, но 35904703. Угу. Гомозиготы по первым буквам и девятке на третьем месте, а остальное рекомбинирует Значит сколько у этой конкретной пары может быть потомства с различными номерами? Два в восьмой степени, Ну, в общем, много. И очень много.

— Не так уж много, — мрачно заметил Мишка — Ты мне вот что скажи: в мире есть еще купюры с этими номерами?

— Хм. Хрен знает Может быть, это и есть те купюры. Может, эликсир их не совсем производит, а извлекает из окружающего хаоса, это я плохо поняла.

— Очень мило. Значит, либо они фальшивые, либо натуральные, но краденые. Присели и выдохнули…

— Не каркай! — Катерина схватила новорожденную сотенную и повернулась к окну. — Где фальшивые? Вот полоска! Вот гравировка! А если номер и совпадает, как в обменном пункте догадаются? У них что, все доллары в компьютер заведены с указанием места пребывания? Сейчас пойду и сдам.

— Катерин, ты, это… — Увидев что жена хватает сумочку и босиком скачет в коридор, Михаил встревожился: — Хорошо подумала? Может, не надо? Или давай лучше я это сделаю.

— На тебя квартира записана, — отрезала Катерина. Глаза ее горели нездешним светом. — Если хочешь, пойдем вместе, для храбрости. Но сдавать буду я. А если что, сам понимаешь. Как говорила пани Хмелевская: курю я «Пяст», а от лука у меня болит печень. Будешь меня навещать. Да ничего не случится!

⠀⠀

Вечером в квартире молодых супругов победно орал «Dire Straits» и висел синеватый чад духовки, разожженной впервые с Нового года. Долг Валерке вернули и купили еды. Михаил и Катерина ели свинину в сырном кляре, заедая ее парниковыми помидорами, и чокались джином с тоником.

— Надо будет купить приличные стаканы, — сказала Катерина. — Из граненых джин не пьют.

— Купим, моя радость, все купим. — Михаил, получив на руки российские деньги, перестал выдавать мрачные прогнозы и добровольно, без единого намека со стороны Катерины, вслух признался что раньше недостаточно ценил свою потрясающую жену. — Надо будет купить тебе настоящих драгоценностей. Я видел аметисты без оправы, вот такого размера. Закажем серьги, будешь носить.

— Да куда я в них пойду? — буркнула Катерина, впрочем польщенная. — Тебе купим приличные штаны и рубаху.

— Палатку купим… Интересно, как там наши баксики?

Сейчас в шкатулке на батарее лежала вторая пара банкнот. Первой паре следовало отдохнуть после счастливого события.

— Не трогай. Пусть занимаются своим делом, не надо смущать. Может, опять тройню сделают. А может они и по шесть сразу могут? Как кошки?

— Ну, не будем жадными. Одного принесут, и то хорошо. Слушай, ты хоть немного понимаешь, как это происходит?

— Немного… Нет, наверное, не понимаю. — Катерина долила стакан холодным тоником и залпом выпила. — Это знал только автор открытия. Вообще он, если верить не писателям и всяким там сказочникам, а современникам, был любопытный тип. Гений, и при этом совершенная сволочь. Шуточки себе позволял такие, за которые убить мало. Но вместе с тем… короче, умен был, собака. А характер — дрянь. Естественно, репутация у него была хуже некуда, хотя, наверное, далеко не все, что про него пишут, было на самом деле. Послушать его врагов — и скотоложец-то он, и с нечистыми духами сожительствует, и враг христианской религии! Из университета его поперли и впоследствии отрицали, что он числился в штате. И, невзирая на все свои таланты, ухитрился умереть в нищете. Видно никто не давал ему в долг даже одного золотого — представляешь, как он всех достал? А теперь никто не знает, в чем тут суть но, видишь, — работает!

— Работает, — согласился Михаил. — Но как он обошел законы сохранения, ты можешь придумать?

— Может, он их и не нарушает, — сказала Катерина. — Нас учили, что все живое, когда растет и самоорганизуется, как бы нарушает неубывание энтропии, но это только кажется. Вот и тут что-нибудь в этом роде. Ты химик, ты и придумай.

— Что ж тут придумаешь, — ответил Мишка. — Вообще-то волосы твоей Наташки… есть в них какая-то такая субстанция… некий призыв к размножению.

— Что?! Что ты сказал?!

⠀⠀

— Миш, а Миш. Президенту плохо!

«Мне тоже», — чуть было не ответил Михаил, но тут окончательно проснулся. Катерина в халате стояла на коленях у батареи, и голос у нее был испуганный.

— Что с ним?

— Вот.

Зрелище и вправду было зловещее. Бумажка у Катерины в руке жалостно обвисла будто тряпочка. Так не ведут себя даже очень мокрые доллары Михаил соскочил с кровати и раздернул шторы. При свете оказалось, что зеленая купюра потеряла свой неповторимо капустный оттенок и стала вульгарно салатной.

— Миш, чего это он?

— У тебя надо спросить, — безжалостно ответил Михаил. — Твоя же методика.

— Да я… Может, рано вынули?

— Он чего-нибудь родил?

— Нет. Но второй в порядке.

— Зато этот Вовчику такой отдавать нельзя, он не возьмет Ты посмотри, разве это доллар?

— Нет. Если он таким останется.

— Ой, он, наверное не может разродиться.

— Так он что, умрет, что ли?!

— Если уже не.

— Д-да, блин. Кажется, мы попали.

— Ну ты погоди, погоди. Мы вчерашние все, что ли, потратили?

— Не все, но то, что осталось, нас не спасет. Да, похоже, влетели мы.

— Перестань. Хватит причитать. Надо что-то делать.

— Что? — с сарказмом спросил Мишка. — Позвонить в ветеринарку? И что сказать — у нас стольник рожает?

— При чем здесь ветеринарка? Ты думай, думай, что делать!

— Ну вот, теперь я — думай Ты эту кашу заварила Ну ладно, не расстраивайся. Давай сообразим. В прошлый раз все было нормально, так? — Да.

— Что в этот раз не так?

— Все так, — с безысходным отчаянием сказала Катерина. — Я поняла. Алхимические эксперименты не воспроизводятся, это их свойство. Раз сделал — все получилось, два сделал… Потому он и умер в бедности Мишка, я виновата. Я же знала…

— Нет, погоди не реви. Мы взяли другие купюры, правильно? Те были этого года, а эти — позапрошлого.

— Ну и что? — Катерина и не думала реветь, но объяснять это сейчас времени не было — Ты думаешь, она слишком старенькая? Да нет, она же была как новая хрустела, совсем как те.

— Мало ли что хрустела. Конечно, она не будет засаленная и драная, все-гаки сто баксов. Но в обращении она уже три года, в банках, в валютных шопах. Прикинь через сколько рук…

— Ёкалэмэнэ! — Катерина схватилась за голову. Серые глаза смотрели жалобно. — Мишка ты женился на идиотке. Можешь требовать развода. Ультрафиолет!

— Ультрафиолет?

— Ну да. Детекторы у кассиров. Он же облученный! Он не может ничего путного родить!

— Урод, значит?

— Дети у него уроды. Заделали вместо нормальной денежки какой-нибудь карбованец, и вот теперь…

— Карбованец, говоришь? Ну это уже нечто. Пусть хоть старый рубль, только бы сам живой остался! — С появлением мало-мальски разумной рабочей гипотезы Михаил начал соображать спокойно. — Сейчас он жив?

— Не знаю.

— Будем считать, что жив — Банкнота оставалась мягкой, но полосочка с буквами «USA» просматривалась отчетливо. — Подумай, как ему помочь.

— Разродиться? — Катерина осторожно потерла двумя пальцами край бумажки. — Совсем не расслаивается. Да я же не знаю, откуда он вылазит! Если вообще вылазит.

— Так. Ну а из общих соображений? Что используют в таких случаях?

— Щипцы, — злобно ответила Катерина. — Когда знают, за что тащить.

— Спокойнее. Еще?

— Окситоцин… Так он же не позвоночный. Вообще с самого начала нужна теплая вода.

— Вода — это подходит. От воды уж во всяком случае хуже не будет. — Полосочка начала бледнеть на просвет. — Да, хуже некуда. Тащи чайник! Пусть рожает в воде.

Страждущий стольник пинцетом опустили в глубокую тарелку с кипяченой водой. И сразу же она замутилась как от извести, и над гладкой поверхностью поднялся пар.

— Так. Ну что-то, по крайней мере мы наблюдаем — глубокомысленнно заявил Мишка. — Происходит нечто.

— Может, вытащить? Сварится же.

— Она не горячая, попробуй. Подождем. Засеки время.

Через семь минут вода очистилась. Сквозь белую муть медленно проступили зеленые контуры В воде колыхались два прямоугольника, один над другим. С верхнего глядело утомленное, но по-прежнему значительное лицо президента Франклина.

— Ага! Вот теперь вынимаем! — Мишка вытащил купюру на свет и встряхнул ее — мокрая бумага хрустнула — Век водки не пить. Жив родимый!

— Мама моя! — невпопад отозвалась Катерина. — Она разглядывала урода, всплывшего на поверхность. Такой же зеленый, как родители, и того же размера, он тем не менее был мутантом. И еще каким страшным!

С трудом отведя глаза от кощунственной надписи «seven dollars», Катерина перевернула жертву жесткого излучения, чтобы посмотреть на портрет. Физиономия в овальном медальоне явно не принадлежала никому из знакомых президентов. Лысая голова, лихо закрученные усы, ехидная улыбочка белый гофрированный воротник — фешн 1530-х годов… Разобрав подпись, Катерина испустила стон.

— Что тут? — Мишка, уложив Франклина обсыхать, обернулся к жене и засмеялся: — Семь долларов! Вот уж, действительно, уродец. А это что за тип?

— Зараза, автор методики, — с чувством ответила выпускница биофака. — Алхимик такой-сякой.

⠀⠀

Прошел месяц. Шеф Михаила скончался от сердечного приступа, узнав, что заявка на грант отклонена из-за неправильно оформленной анкеты, Михаил отказался сменить тему и сменил специальность. Теперь он работает в компьютерном центре и в месяц получает столько сколько его бывший коллега Валерка в год. Часть зарплаты (разумеется, это неофициально) идет в валюте. В последний раз босс расплачивался совсем новенькими десятидолларовыми бумажками, распечатав банковскую упаковку на глазах у персонала. Одну из десяток взяла Катерина и из чисто научного любопытства поставила анализирующее скрещивание с Семибаксиком Мутант родил двоих один — три доллара двадцать центов одной банкнотой, с портретом человека который в «Who is who» значился как выдающийся профсоюзный лидер, а второй… Второй был такой, что Катерина, вспомнив навыки, полученные на практикуме по физиологии, безжалостно уничтожила всех экспериментальных животных (кроме десятки, конечно) Само собой, мы, современные люди, прекрасно знаем, что врожденные уродства свидетельствуют не о скором конце света, а о генетических отклонениях, но англоязычный талон на получение 1 (одного) килограмма сахара, с водяными знаками и факсимильной росписью, — это уже воще, ёлы-палы…

⠀⠀ Дмитрий Сошкин

Реликтовый гуманоид

Подозреваю, что в экспедиции меня брали благодаря одному-единственному качеству моей в общем-то довольно невзрачной натуры: отсутствию пагубного влечения к спиртосодержащим продуктам, а без них поверьте, представить себе паразитологическую экспедицию невозможно. Опытами установлено, что спирт обладает способностью фиксировать не только собираемый нами материал, но и мысли в головах научных сотрудников, — поэтому в экспедиции полезно иметь под боком трезво рассуждающего товарища, на коего и можно будет повесить грехи свои, искренне оправдываясь, дескать, мы же были пьяные, а он-то, трезвый, куда смотрел?

В этом осеннем сезоне вышло так, что я и еще один лаборант, Игорек, добирались до стоянки нашего эпидотряда на второй день после его разбивки. Это означает, что уже поймали и вскрыли первую партию полевок, а более святого повода предаться празднеству для паразитолога и не существует. Данное торжество, конечно, не может обойтись без испития специально приготовленной канистры со спиртом, собираемым по капле в течение предшествующих месяцев.

Едва наш ГАЗ-66 пересек границу лагеря, Петрович, водитель, посчитал свой долг полностью исполненным, о чем и сообщил нам, обняв одной рукой чебурашку с лимонной настойкой.

— А тебе, Игорек, — усмехнулся Петрович, — положено оставаться трезвым и бдить вместе с ним. — И он указал на меня потрескавшимся и черным от солидола пальцем. — Да, всю, значиться, ночь, пока начальство находится в лежачем положении. Игорек обиделся. Он засопел и стал медленно поднимать ствол «Сайги», которую не выпускал из рук всю дорогу, едва мы сошли с поезда.

Относительно Игорька у меня были серьезные опасения. Он с детства мотался по экспедициям, поскольку его мама и папа были охотоведами. Столь сурово проведенные нежные годы наложили неизгладимый отпечаток на его манеру общения с людьми, что порою пугало.

Петрович, надо сказать, был в курсе множества историй с участием Игорька, поэтому, увидев поднимающийся ствол «Сайги», пусть направленный и не в его сторону, не то что испугался, но насторожился:

— Ты мне не дури. Не строй из себя идиота.

С нашим лаборантом так разговаривать было нельзя. Поэтому, дабы не накалять обстановку, я громко и добродушно сказал.

— Да налей ему стаканчик, Петрович!

Меня поражает, что из-за глотка разведенного этанола некоторые люди могут пойти даже на увечья. Петрович был разумным человеком. Он поделился…

Вечерело. Нам предстояло всю ночь караулить клетки с живыми мышками — иначе их растащат лисы и одичавшие кошки. Эти последние заполонили окружающие леса, когда опаленные радиацией деревни покинуло большинство жителей. Зверьки обходились нам довольно дорого, потому что на каждые три полевки тратили ампулу вещества, необходимого для того, чтобы изучать их ДНК. Одна такая инъекция стоила тридцать долларов, поэтому пропажу даже одного грызуна начальник переживал довольно болезненно.

Итак, вечерело. Мы вчетвером забрались в кабину ГАЗа. Вчетвером, потому что к нашей компании прибились еще два трезвых существа. Две таксы — любимицы Игорька.

— Ах, вы мои хоботные собачки! — засюсюкал он, оглаживая пронзительно тявкающих от счастья таксёнышей, с гладких шкур которых осыпались клещи.

— Я не возьму их с собою, пока ты их не деакаризируешь! — многозначительно произнес я.

— Чего? — Игорек замер, услышав зловеще-непонятное словцо.

— Обери с этих мерзавцев клещей, — пояснил я. — Иначе потом нам придется выдергивать их из себя в самых неожиданных местах.

— Это мы мигом, — охотно согласился Игорек — Мигом почистим наших хоботных собачек!

Хоботными собачками Игорек окрестил их очень метко. Длинные носы этих мерзавцев действительно были на редкость подвижными и возле самого кончика лишены хрящей, чем и впрямь напоминали хоботок.

А между тем быстро темнело. Сентябрьские ночи в этих краях были, как написал бы Аксаков или Пришвин, на удивление пронзительно завораживающими. Небо — черное и высокое-высокое, нигде не подсвечено заревами городов. Правда, говорят, что на юге небо тоже бездонно, но я бывал на море, и уж поверьте мне, что там теплый воздух придает комфортность темному времени суток, а здесь утренники бывают зябковатыми, даже с морозцем, до инея на готовящейся пожелтеть траве, будто холод космоса на мгновение лизнул землю серебряным языком.

Дабы скоротать ночные часы, мы занялись игрой в карты. Игорек проигрывал мне с азартом. Но предаваться серьезной игре не хотелось, и временами я просто тупо бросал листы, давая Игорьку возможность отыграть несколько партий. Когда счет достиг тридцати — пятнадцати в мою пользу, над лесом гулящей девкой показалась луна.

Мы, не сговариваясь бросили карты и принялись разглядывать луг, тянувшийся от околицы умирающей деревни к лиственному лесу. Луг начинал поблескивать. По нему пробежала лиса, сделала круг около нашего лагеря почуяв мышатину в больших количествах, но Игорек слегка хлопнул дверцей машины, и хищница поняла, что сегодня ей не судьба разжться легкой добычей Наши таксёныши, избавленные от клещей, давно мирно сопели у кожуха почти что остывшего двигателя. Меня начало неудержимо клонить в сон, но тут вдруг Игорек резко дернулся и толкнул меня, одновременно потушив свет:

— Гляди!

Я вздрогнул и посмотрел на то место на лобовом стекле, куда уперся указательный палец Игорька. Но тут же понял, что Игорек имеет в виду вовсе не это стекло, а нечто лежащее за пределами тесного мирка кабины. Теперь-то я увидел, как от гряды кустарника на северо-востоке опушки отделились два силуэта. Они были несуразными, напоминали то ли людей, то ли косуль, периодически сливались и расходились, однако явно приближались к нам.

Игорек, судя по его реакции явно готовился бить дичь. Он заерзал доставая «Сайгу», чем разбудил таксёнышей. Те встрепенулись и, еще не понимая, в чем дело хотели поднять брех, но Игорек так на них зашипел, что собаки вновь улеглись возле кожуха теперь уже настороже вот-вот готовые сорваться в атаку. А мне подумалось о другом. В округе было полно поселений, где отбывали срока всякие воришки и дебоширы всех мастей. Периодически эти личности пускались в бега, прячась по пустым деревням. Милиция ловила их без особого энтузиазма, пока не случалось чего-нибудь серьезного… Нельзя сказать, что я испугался, ибо на Игорька можно было положиться в критической ситуации. Рука у него не дрогнет. Но на душе все равно скребли кошки. А силуэты медленно, как-то устало приближались. Теперь уже и Игорек понял, что это — люди.

— Ну вот, — разочарованно прошептал он, — это не цервусы элатусы… косули то бишь, а самые настоящие гомо сапиенсы. Ну ничего, за неимением лучшего возьмем их!

— Ты чего задумал? — И я дернул Игорька за рукав.

— Да я поиграю малость, — усмехнулся он.

— Ну ты, лаборант, не особо резвись-то!

— Вот еще командир нашелся…

Ветерок дунул в нашу сторону и таксёныши зарычали, почуяв незнакомцев. Игорек снова цыкнул на них. Теперь мне стало ясно, что же было странным в этих силуэтах. Луна светила двум странникам в спину и огромные рюкзаки типа «Ермак» делали фигуры безголовыми, отбрасывающими тени, как от первых американцев на Луне.

— Знаешь, — поделился своими соображениями Игорек, — их тоже придется это… декаризировать.

— Чего? Ты имеешь в виду деакаризировать?

— Ну да Они, поди, столько клещей понасобирали, что всех тут заживо сожрут!

Действительно, эта осень выдалась урожайной на шестиногую нечисть. Саша Богуславский, звонивший мне накануне нашего с Игорьком отбытия, говорил: присядешь посмотришь, а они на кончиках травинок сидят, передними лапками шевелят — воздух значит, нюхают, сволочи, не идет ли кто? И еще: проведешь по траве полотенцем на палке, что приделано вроде флага, как на белом вафельном полотнище с десяток иксодесов, красно-бурых — как капли запекшейся крови. Богуславскому я симпатизировал Он был выходцем из традиционной профессорской семьи, но никогда не кичился своей голубой кровью, а даже напротив, очень стеснялся своего еврейского отчества Менделевич. Но мы нашли выход и стали звать его «наш Менделеевич», что он воспринимал благосклонно.

А незнакомцы мало-помалу уже выбрались из луговой травы-лебеды на проселок метрах в ста от нас.

— Ну, все, — произнес я, заерзав. — пора показаться.

— Сидеть! — приказал Игорек.

Я подумал «Да черт с тобой!» — и повиновался.

Подпустив пришельцев шагов на сто, Игорек с ревом завел движок ГАЗа, врубил дальний свет, осветив вмиг ослепших незнакомцев, и вывалился из машины с криком:

— Стой, стрелять буду!

Таксёныши неистовствовали, а я смог получше рассмотреть наших гостей. Один из пришельцев был высоким, худощавым, с печатью глубокого интеллекта на лице. Молодость его давно уже миновала, лет ему было под сорок пять. А низкорослый спутник его, напротив, совсем еще молод, почти как наш Игорек — годов двадцати двух от силы. Оба они, и высокий, и низенький, были сейчас не на шутку испуганными. Конечно, они не ожидали встретить кого-то в заброшенном населенном пункте. Высокий что то прокричал Игорьку, но из-за непрекращающегося таксячьего лая я ничегошеньки не расслышал Игорек привстал с колена, опустил ствол «Сайги» и полез в кабину, чтобы переключить свет с дальнего на ближний, не слепящий странникам глаза.

— Слышь, Димон, — пояснил он мне, — они говорят, что — фуфлологи.

В первое мгновение я подумал было, что это словечко из какого-нибудь незнакомого мне тюремного жаргона, но тут мой разум осветился догадкой:

— А может быть, уфологи?

Игорек кивнул снова высунулся из машины и крикнул в сторону продолжавших нерешительно топтаться незваных гостей:

— Эй! Так вы уфологи или фуфлологи? Да не бойтесь, идите сюда. — И потряс своей «Сайгой» — Это просто шутка.

— Уфологи мы! — крикнул тот, кто постарше.

— А точнее — криптобиологи! — отозвался молодой.

Заметно повеселев они двинулись к нашей машине.

— Слышь, Димон, уфологи — это по летающим тарелкам, что ли? — поинтересовался Игорек.

— Похоже что да.

— Ишь ты, чудики!

Мы вылезли из машины и поздоровались с уфологами.

— Чего ищете-то? — спросил я, не скрывая снисходительной усмешки.

Они уловили мое настроение и обиделись.

— Вижу, вы представитель ортодоксальной науки, — проговорил тот, кто постарше, высокий. — Между прочим, в наш центр поступило несколько — точнее, более десятка сообщений, что в здешних краях видели реликтового гуманоида.

— Это кто таков? — забеспокоился Игорек.

— Снежный человек, — объяснил я нормальным языком.

— Да ну! — Игорек нахмурился и обвел взглядом опушку. Пальцы его правой руки потихонечку начали барабанить по прикладу «Сайги».

Мне не оставалось ничего другого, как пригласить нежданных гостей на камбуз, который помещался в просторных сенях облюбованной нами пятистенки.

Тут надо сказать, что вся эта суета — с включением мотора ГАЗа и дальнего света, криками Игорька и лаем такс — никак не потревожила сна наших коллег. Спиртовой наркоз еще крепко держал их в небытии. Я поворошил угли в печке, проверил заслонки, дабы убедиться, что угарный газ не идет в комнату, откуда слышался разноголосый храп. Столь разноголосый, что ясно: все живы. И я вернулся к гостям.

Игорек, надо отдать ему должное, уже согрел чай и потчевал уфологов печеньем, извинившись, что ничего алкогольного нету.

— Сначала мы думали, что это просто шутка, — повествовал с энтузиазмом тот, кто помоложе. — Но когда нам снова позвонили и сказали, что странное существо, метров двух ростом, покрытое густой шерстью, идет вдоль шоссе Гомель — Брянск, мы поняли, что надо проверить.

Тут я смачно раздавил сапогом ползущего по широкой половой доске клеща, чем привлек к себе внимание. «Понатащили», — подумалось мне.

— Слышь, Димон, — обратился ко мне Игорек. В глазах его сверкал азартный огонек. — А что если он и вправду тут бродит?

— Реликтовый гуманоид, что ли?

— Ну да. Представь, подстрелим его, и ты получишь Нобелевскую премию.

— Исключено.

— Это почему же? — искренне удивился Игорек. — Разве за такое открытие не дадут премию?

— Не дадут — Я зевнул. — За убийства премии не предусмотрены.

Наступила пауза. Я уселся рядом с Игорьком, налил себе чаю и, откусив печенье, поинтересовался у наших притихших гостей:

— А почему вы ночью ищете?

— Так ведь он по ночам активен, — ответил старший. — А мы знаем его повадки: гуманоид средних широт любит ходить вдоль опушек.

— И потом, — встрял в разговор молодой криптобиолог, — мы проанализировали все поступившие к нам за сегодняшний, хотя теперь уже вчерашний, день сведения. Вероятно, у него дневная лежка в малиннике у Сухого Гая, километрах в двух от вашей деревни.

— Оперативно работаете, — констатировал я.

Мы посидели с ними часов до четырех утра. Они рассказали нам столько подробностей о снежном человеке, что я, грешным делом, был уже готов поверить в реальность его существования, В моем воспаленном ночным бдением воображении стали проноситься видения, будто я иду проверять линию давилок, собираю пойманных мышек в полотняные мешочки, а из-за куста выходит мне навстречу лохматое существо и молвит человечьим голосом:

— Ну ты, заснул, что ли?

Я вздрогнул. Это Игорек тормошил меня за плечо. Я обернулся и снова вздрогнул, увидев собственное размытое отражение в бугристом стекле оконца Похоже, что пора было заканчивать наши посиделки. Будто уловив мои мысли, уфолог постарше поднялся со скамьи:

— Ну, ладно. Спасибо вам за чай, мы пошли. Они, то есть гуманоиды, на рассвете уходят в лежку Здесь, в тумане, к ним можно подобраться поближе.

— Это… а вы что же, без оружия? — заволновался Игорек. — На такого зверя без винтаря идете?

— Мы не убийцы, а исследователи! — гордо ответил уфолог, ровесник Игорька.

Проводив их до околицы, мы остановились у покосившегося жердяного частокола (куда привела нас неумолимая физиология) и глядели вслед удаляющимся гостям:

— Ты как хочешь, — убежденно проговорил Игорек, — а я им верю.

— Да. Пожалуй, в этом что-то есть, — устало согласился я.

Мы вернулись в сени. Игорек принялся сметать и уничтожать клещей, принесенных нашими гостями, а я занялся мытьем посуды. Вдруг сквозь храп раздалось слабое бормотанье человека:

— Димка, это ты приехал?

Я поспешил на зов, узнав дрожащий голос начальника.

— Что, с сердцем плохо? — осведомился я без особого сочувствия.

— Да нет. — Скорченная на раскладушке фигура зябко передернула плечами. — Замерз я как собака! Будь любезен, накрой меня. Там в кладовке, в углу сеней. Ну, знаешь где… Поищи.

Кивнув, я пошел в кладовку Открыв ее скрипучую дверь, провисшую и волочащуюся по проскребенной на полу дорожке, я наугад принялся шарить рукой в пахнущей плесенью темноте, пока не наткнулся на что-то мягкое. В общем, оказалось, что я извлек на свет божий темно-бурый местами полысевший грубо выделанный тулупчик, у которого к тому же не было воротника «Подойдет!» — решил я. А когда мне удалось накрыть жалостливо-скорченное тело начальника, я понял что тулупчик был полностью вывернут наизнанку.

— Чего это он шиворот-навыворот? — поинтересовался я у шефа.

— Кто?

— Да тулуп этот!

— A-а. Тулуп… — Начальник зевнул, закрыл глаза и пояснил, вновь проваливаясь в беспамятство: — Это наш Менделеевич вчера линию поутру проверял… Герой! Его шатало после принятого, а он пошел.

— Ясно — Я оставил засопевшего начальника и снова побрел в сени, но у дверного косяка замер на секунду и, прислонившись к нему спиной, начал оседать на пол в приступе тихого, но способного довести чуть ли не до судорог смеха. Игорек уставился на меня, не в силах понять происходящего.

— Слышь, охотник! — обратился я к нему вытирая выступившие в уголках глаз слезы. — Так, значит, что там этот маленький говорил-то? Гуманоид шел зигзагообразно и на попытки контакта уходил в заросли ольшаника. Так?

Я представил себе высокого и худого с косматокудрявой шевелюрой Менделеевича, идущего по кустам вдоль трассы Гомель — Брянск и плотно закутанного в вывернутый наизнанку тулупчик, придать которому изначальный вид у него уже не было сил. Периодически Менделеевич наклонялся за попавшей в капканчик полевкой и прятал ее в полотняный мешочек. А рядом проносились редкие поутру машины. Сидевшие в них люди дивились косматому человекоподобному существу, который маячил в утреннем тумане, и давили педаль газа до упора. Слухи о гуманоиде уже достигли Гомеля и Брянска. А Менделеевич, несмотря на то, что у него подкашивались ноги и болела голова, продолжал исполнять свой научный долг.

Прикрыв дверь в храпящую комнату, я подмигнул Игорьку:

— Ладно, пущай спят до обеда, гуманоиды реликтовые! И Менделеевич тоже — чтоб не исполнял долг выпимши, на трассе Гомель — Брянск.

⠀⠀

⠀⠀ Вадим Кирпичёв

«Убей цивилизацию!»

Кровавое, на полнеба солнце спускалось в озеро.

— Лилит, сзади!

Гигантский крокодил выскочил из осоки и с невероятной для такой туши прытью помчался к девушке. Взмах челки. Немой крик в профиль. Прыжок пресмыкающегося. Всплеск. И никого на безжизненном берегу. Только кровавые блики заката пляшут на воде.

Запыхавшийся парнишка пулей вылетел на обрыв.

— Ах ты морда чемоданная!

Лилит изо всех сил лупила кулачком по бородавчатой морде крокодила. Тот вжавшись в песок, виновато жмурился и вилял хвостом.

— Алик, ну я просила же, не надо толкать меня в воду! Неужели нельзя игровые инстинкты сдерживать?

Алик вытаращил на девушку глазища, а хвостом так замотал, что снес молодую березку. Кучерявый паренек сбежал по откосу.

— Лилит, я здесь ни при чем!

— Ты, Адам, вечно ни при чем. Угораздило меня связаться с дураками.

— Пожалуйста, не бесись, Ли. Ничего страшного — обычная игра. И почему ты всегда нервничаешь? В прошлом месяце хотела получить медаль, стать чемпионкой округа, а теперь чего?

Девушка покосилась из-под светлой челки, махнула рукой.

— Тебе, мальчишке, этого никогда не понять. Никогда.

— Почему?

— Потому. Ты — примитивный мужчина. И всё и всегда для тебя будет игрой. Просто — игрой. А я настоящего хочу. Настоящего!

Пунцовые пятна вдруг проявились на персиковых скулах Адама. Он отвел взгляд от мокрой футболки Лилит. Облепившая девичьи груди белая ткань уже ничего не скрывала. Скорее наоборот.

Голос юноши охрип:

— Не думай, Лилит, насчет настоящего я очень хорошо тебя понимаю. Покажи, а?

Губка закушена. Руки крестом на животе. Белая ткань натянулась парусом. Мелькнул плоский живот — руки пошли вверх. Полоска между юбкой и футболкой все шире. С такой неизбежностью расходятся причал и борт отчалившего корабля. Корабль все дальше. Парус все выше. Наконец на свет выпрыгнули груди, груди шестнадцатилетней девушки. Налитые. С коричневыми, глиняными сосками, вылепленными из той самой глины.

— Ну как, настоящие?

Лилит с интересом изучала лицо паренька, не забывая следить за его руками. Адаму не хватило мгновенья. Захохотала, отпрыгнула, закрутила футболку над головой, показала язык и с разбегу влетела на плывущую в гору тропинку. Издалека еще помахала своим белым флагом. Адам нашелся, поднял руку, добродушно улыбнулся. Потом обнял крокодила Алика, и бросился с ним в воду.

Прошло пять минут. Странно и пусто на вечернем берегу — ни примятой травы, ни поваленной березки. Исчезли все следы. В подсвеченных голубым светом небесах зажглись первые звезды. Они дрожали.

Звезды всегда дрожат, когда маленькая девочка отправляется в поход за настоящим.

Тропка почти бесшумно стекала, шуршала, вихляя по цветущему склону. Мимо проплывали живые изгороди из жасмина и снежноягодника, за ними — газоны цветущего крокуса, а дальше пылало разноцветье георгин, настурций, пролеска. Пологим откосом стелились поля ириса, по краям опушенные полевой ромашкой. А впереди льдистыми террасами поднимались заросли хризантем, фантастическим пожаром горели флоксы. Удивительный, забывший о временах года мир.

Налетел теплый ветерок и вмиг просушил светлые локоны Лилит. Закружил, заструил вокруг ног, прогрел юбку, давно натянутую футболку — и стих. Девушка не улыбнулась. Морщинка на чистом лобике не разгладилась. Лилит спорила. Никого рядом? Пустяки. Всегда можно поспорить с собой.

— Напрасно ты выдала свою тайну Адаму. Это ошибка.

— Мелкая ошибка Он — мальчишка, а у них одно на уме. Все равно Адам ничего не понял.

— А вдруг? Нет, надо быть осторожней. Родителям и телевоспитателю не понравились бы твои слова. Такие желания надо скрывать.

— Плевать. Я все равно найду настоящее. Лишь бы оно…

Лилово-махровый, весь в фантастических разводах цветок орхидеи ласковой пощечиной заставил девушку очнуться. Молниеносно и зло Лилит сорвала цветок, отшвырнула в сторону. Тот шлепнулся прямо на клумбу.

Клумба не торопилась. Подождала пока девушку унесло за пригорок и съела цветок.

Вильнув в последний раз, тропинка вынесла девушку к древнему яблоневому саду. И только лишь искательница настоящего шагнула под мощные кроны, как из ромашкового лаза расписного терема вынырнули драконьи башки. Ровно три. По очереди зевнули, вытаращились.

— Милые мои дурашки, только вас люблю. Ну, тихо тихо! — Лилит почесала каждую драконью голову за ушами и пошла дальше. Головы еще немного порычали, пободались, погрызлись да и спрятались.

Девушка замерла под мраморными колоннами смотровой площадки, стоявшей на самом краю обрыва. Пылал всеми цветами склон и водопадом рушился в зеркало озера. За ним искрились гроздьями сталагмитов голубые башни Радужного Города. Вечная радуга коромыслом крепила зенит, а из-под радуги пачками выплывали облака и расходились к горизонту в шахматном порядке.

Внимательно рассматривала девушка прекрасный мир у своих ног. Мир — венец творчества и трудов Земли, мир, о котором мечтали и в борьбе за который сгинули в грязи истории миллионы поколений.

«Чемпион Десятого округа по компьютерным играм». Золотой лужицей засверкала медаль в ладошке. Девушка взвесила медальку в ладони. Задумалась. Игры. Всегда игры. А когда же будет настоящее?.. Лилит не понимала, что с ней творится, что ее мучит. Откуда вообще нахлынула эта древняя как мир тоска? Чемпионка усмехнулась, изо всех сил размахнулась медалью и…

Волосатая лапища перехватила запястье.

— Какая милая девочка!

Лилит резко обернулась. Перед ней стоял мужчина в черном. Небрит и похож на тех злодеев, которые орудуют в приключенческих фильмах. Несимпатичный только.

— Вы кто?

— Не узнаешь, Лилит?

— Нет.

— А я — твой дядя. Чего это ты расшвырялась наградами?

— Не знаю. Я другого хочу.

— Знаю. Знаю, чего тебе хочется, малыш-ш-шка по-настоящему…

Дядя подмигнул. Волосатая лапа скользнула под юбку и двинулась вверх, гоня по девичьему бедру горячую волну. Лилит замерла. Рука первобытная, грубая, все выше. Рука опытная — остановилась у самой черты терпения.

— Хочешь настоящего, девочка?

Лилит подняла взгляд, убрала его руку.

— Врешь ты все дядя. Нет никакого настоящего! Это все выдумки, фантазия.

Дядя в черном противно захохотал:

— И это говоришь ты, Лилит? Есть настоящее, моя девочка, есть! Держи.

— Что это?

— Разве не видишь? «Яблоко».

— Никогда не встречала такую модель. — Девушка с недоумением повертела в руках черный чемоданчик.

— Старинная игрушка. Сейчас таких не выпускают.

— А почему «яблоко»? Здесь написано… э-э…

— Да Apple. Это на мертвом языке. Бери, Лилит.

— Очень надо! Что может твое старье?

— Увидишь, девочка. Головка ты моя светлая! — Дядя коряво, с нежностью погладил ее белокурые локоны. — Все мечты сбудутся, Лилит, только держись подальше от облаков — сволочные штуковины. Эх, говорил я ему: не увлекайся гармонизацией! Пусть все будет чуточку похабно, не всерьез, оставь точку выхода, дай шанс начать по новой. Нет, нос задрал, возгордился. И перед кем?..

Лилит не слушала — она думала. Почему нельзя начать сначала? Почему не предусмотреть точку выхода, если дело в ней?.. Мысли быстро спутались. Ладно. Что взять с такого дяди? И почему взрослые все усложняют? Особенно когда берутся выяснять свои отношения? Не разобрать, кто прав, кто виноват. А в жизни все должно быть просто и ясно. Взять тот же мертвый язык. И Лилит презрительно усмехнулась: все-таки взрослые раньше были еще глупее. Иметь на Земле много языков — вот дикость! Интересно, сколько их было? Штуки три? А может, целых пять? Нет, вряд ли. Это уже идиотизм… Да, неудивительно, что они убивали друг друга.

Лилит насторожилась. Из-за скалы выглянуло облако и медленно поплыло вдоль кромки обрыва. Будто осматривало. Искательнице настоящего стало не по себе. Она никогда не видела облако так близко. Сверху — белоснежный крем кудряшек, а внутри варится жирная, глянцевая чернота Девушка обернулась — дяди и след простыл. Инстинктивно она спрятала чемоданчик за спину Облако сразу остановилось, его черно-белесый студень клубился под самыми колоннами Из дымчатого студня выдавилось мощное глянцевое щупальце с коготком из дыма, которое, хлеща по ступеням, потянулось к ногам Лилит. Ее затрясло. От ледяной сырости, от надвигающейся жути. Дымчатый коготок обвил щиколотку. Девушка зажмурилась.

Ух-урч-ох-хо-о!

Набирая ход, облако втянулось обратно за скалу, на шум. А в голове Лилит искрой проскочила догадка: это камень ухнул по склону. А следом еще искра: кто этот камень своротил?

Хлестали листья по лицу, травы стегали по икрам — прижимая черный чемоданчик к груди, девушка изо всех сил бежала под темными кронами, и все зловещие тени закатного мира мотались за ее плечиками. Гулкие удары… И не разберешь, то ли бешено колотится девичье сердечко, то ли с глухим стуком падают яблоки в древнем саду.

В узком арочном окне горели праздничными фонариками три звезды. Черный кипарис рисовался декорацией на подсвеченном Луной небе. Кроме Лилит, в комнате нет никого. Белорубашечный красавчик пират на стенном экране размахивая сабелькой, все торил путь к своей любимой по трупам врагов. Красотка на верхней палубе театрально заламывала белые руки.

Экран погас — дистанционка полетела за спину девушки, на диван, Лилит думала. Как она раньше могла часами смотреть такую чепуху? На земле давно нет пиратов. Нет принцев, нет благородных разбойников. Есть исключительно счастливая тщательно выверенная жизнь Так говорит телеучитель. Достигнута абсолютная гармонизация национальных, социальных, расовых и прочих аспектов жизни социума. Чего желать?

Лилит подперла дверь стулом, включила компьютер, набрала пароль — защиту от друзей и родителей. Родители не возражали, У каждой взрослой девочки есть свои интимные файлы Это нормально.

На голубом экране зажегся смысл взрослой жизни.

19458, 8166, 17705, 11287, 3323, 175689, 1482327.

Ничего не забыла? Девушка проверила список. Всё на месте. Скоро она закончит школу. Выйдет замуж за Адама. Остальное на экране.

Разогреть 19458 завтраков, 8166 обедов, 17705 ужинов. Совершить 11 287 поездок на работу и обратно. 3323 раза сексуально успокоить мужа. Сделать 175689 покупок и еще 1 482327 прочих бытовых и социальных дел.

Вот и все.

Лобик Лилит разгладился. Она улыбалась: это и есть счастье! Мир справедлив. И никому никогда не сделать мир лучше!

Так? С тревогой ожидала она возражающего, противного шевеления в душе. В ответ — жалкая рябь. Настоящее? Ха! Зачем оно мне? Настоящее — это грязь, его нет на самом деле.

Лилит выволокла из-под дивана чемоданчик. Какой он старомодный и нелепый! Эти вычурные планки, претенциозные овалы углов! Девушка скривила губки, перевела взгляд на свой компьютер. Столбец цифр лунной дорожкой, зовущей к счастью, рябил на голубом экране. Именно такой должна быть жизнь нормальной женщины. Ничего сверх. И потому — врешь, дядя, не купить меня на дешевый трюк! Не буду я открывать черный чемоданчик.

Так подумала Лилит. И открыла его.

Взрыв ярких, невиданных красок ослепил девушку. Она прищурилась, ткнула пальцем. Двинулись облака, рябь пробежала по озеру, огоньками заиграли башни Радужного Города. Картинка была как живая, а поверх нее пульсировал текст:

«УБЕЙ ЦИВИЛИЗАЦИЮ!» — ИГРА В НАСТОЯЩЕЕ.

Лилит опять закусила губку. Что за мир! Даже настоящее в нем можно получить только в магазине игрушек. Но возбуждение уже охватило чемпионку. Сюжет избитый, зато какая графика! И никогда еще игра не затрагивала сам Радужный Город: не любят телеучителя реализм. Надо бы эту игру дать списать Адаму и подружкам, только не всем… Лилит подавилась смешком. Представила себе, как сотни, тысячи, миллионы девчонок и мальчишек тайком играют в «Убей цивилизацию!». Дяде бы понравилось!

Вход в игру?

Пробуя наборы, Лилит дождалась подсказки от интуиции. Вот она.

Apple!

С порядком выхода всегда можно разобраться по ходу игры. Не так ли?

И Лилит нажала на клавишу.

На угол экрана запрыгнула маленькая белокурая девочка, в которой Лилит с удовольствием узнала себя. Маленькая, белокурая, но хорошо вооруженная девочка. Цвета исчезли, и черно-белый мир сразу пришел в движение. Он был ужасен, этот мир. Барашки облаков обернулись ядовитыми растворилками, цветочные клумбы — капканами, а там наступали фронтом мочилки, огневки, расщепилки, хлопалки, фильтрушки, трясучки, дробилки, грызушки Безжалостные, тайные силы идеального мира поднялись войной на маленькую храбрую девочку. Она даже растерялась поначалу, но, удачно прихлопнув ближайшую растворилку, взялась за дело всерьез. Стирая очередную тузилку, не переставала удивляться, сколь жестоким и кровожадным оказался за своим красочным фасадом ее любимый Радужный Город. Город-людоед, город-топтун, в каждый миг готовый раздавить любого. А тут еще нет запасных жизней. Странная это игра — настоящее. Лилит навела прицел на очередное облако. Бам-ц! Стерла грызушку. С наслаждением уничтожила напавшее такси. Теперь девочка сражалась на улицах города, а здесь опасность таилась где угодно. Автобус, витринный манекен, подъезд — лиха смерть на обличья!

Слившись с маленькой экранной девочкой в одно, Лилит палила от души. Недаром чемпионка округа! По-звериному ощерились улицы, злобствовали прилавки, бросались киоски — угрозы сыпались со всех сторон, но девчушка расправлялась с ними играючи. Вдруг на спину прыгнул диван! Подло, из-за экрана кинулся ее любимый полосатый диванчик. Такого коварства Лилит не ожидала, каким-то чудом, бешеным рывком стерла полосатика, но спина и затылок сразу заныли. Наверное, от сверхнапряжения. А вторым фронтом уже наступали морозилки, растирушки, парилки. Радужный Город слал убийц нового уровня. Настроение испортилось окончательно. От подлости этого мира слезы наворачивались на глаза, Лилит решила поплакать, но передумала. Она устала, ныл затылок. Пора бросить эту игру в настоящее. Слишком утомительно. Но что-то шепнуло «Нет» Чересчур зловеще выглядели убийцы идеального мира, и Лилит стало бесконечно жаль эту маленькую мужественную экранную девочку, посмевшую приоткрыть занавес жизни — заглянуть в ее заэкранье. Лилит с трудом проскочила этот уровень и сделала запрос.

Выход?

Но вместо ответа получила новых врагов На этот раз уровень оказался предельным. Не требовалось и на счетчик смотреть — скорость нападавших говорила сама за себя.

Выход?

Атака повторилась. Девушка отключила питание, но… но ничего не изменилось. Игра в настоящее не имела выхода. Помнится, дядя что-то говорил на эту тему. Лилит выдернула шнур из розетки. Бесполезно! Атаки накатывались одна за одной.

— Ух-Х-х!

Лилит перевела дух. Никого. Кажется, все уровни пройдены. Кошмар закончился. В голубом небе — ни облачка. Краски вернулись, и Радужный Город рисовался перед ней сказочным тортом. Впереди самое вкусное — настоящее. Теперь быстрей убрать последние преграды!

Прицел — на сталагмиты башен.

Бам-ц!

Радужного Города не стало

Прицел — на радугу.

Бам-ц!

И весь мир отпрыгнул — поменялся масштаб

Прицел — на Землю.

Бам-ц!

И нет ее.

На Луну, на Солнце, на звезды.

Бам-ц!

Бам-ц!

Бам-ц!

Тень упала на девочку. Потянуло ледяным холодом, как от облака. Лилит подняла голову. Черно в узком стрельчатом окне. Ни декорации кипариса, ни фонариков звезд. Не стучат яблоки в саду. В мире — ни звука. Только безумно колотится девичье сердечко. Лилит затрясло — маленькую, смертельно уставшую девчушку, обреченную белую пешку в большой игре. Клавиатура не работала. И Лилит уже догадывалась, что это означает. Пальцы постучали в пластмассовые квадратики: тук-тук-тук. Бесполезно! Лилит забилась под стрельчатое окно. Ее бил озноб Она ждала прихода неизбежного.

Настоящее не заставило себя ждать. Кукла в уголке экранчика дернулась, включился автономный режим, — угловато развернулась к Лилит и, сверкнув мертвыми глазами-стекляшками, навела оружие. Жалкая, лишняя, дрожащая нотка под окном. Мертвые глаза-стекляшки. Черная точка дула.

Бам-ц!

И света не стало.

⠀⠀

⠀⠀ Кир Булычев

Ляльки

Когда первая лялька появилась в Великом Гусляре, сказать трудно. Но, видно, привез ее из поездки в Японию сын Савича, Аркадий, коммерсант. Ляльки, как известно, неприхотливые, он привез ее в сумке, лялька молчала, не шевелилась, словно понимала, что таможенный контроль пройти непросто.

Потом лялька пропутешествовала через пол-России и оказалась в нашем тихом городке.

Аркаша Савич вошел домой и с порога сказал:

— Индивидуальных подарков прошу не требовать. Есть один подарок на всех — надеюсь, будете довольны.

Он раскрыл «молнию» сумки, и оттуда высунулась очаровательная звериная мордочка. Впрочем, никто не скажет, что у лялек звериные мордочки. Это просто милые мордочки. Мордашки.

Все смотрели на животное, затаив дыхание. Лялька тоже рассматривала новых хозяев, потом высунула мордочку побольше, чтобы оглядеться.

— Вылезай, тут все свои, — сказал Аркаша.

И послушно, как домашний котенок, из дорожной сумки вылезла лялька.

Ляльки ростом побольше кошки, ну, скажем, с бобра, если вам приходилось видеть бобра. А скорее ее можно сравнить с лисичкой. Цвет у ляльки золотистый, отлив шерсти атласный, глазенки голубые, как пуговицы, но живые и сообразительные. Личико, вернее мордашка, подвижная, передние лапки оканчиваются пальчиками — ручки, как у людей, но задние лапки посильнее и снабжены коготками. Рот у ляльки узкогубый, чуть загнутый в углах, так что она все время улыбается.

Обычно ляльки бегают на четырех лапках, чуть приподняв зад и поводя как знаменем, пушистым беличьим хвостом Но порой могут встать на задние лапки и даже ходить на них — зрелище, скажу я вам, уморительное.

Главное их качество — очарование.

Второе главное качество — неприхотливость.

Третье — привязчивость к хозяевам.

Через пять минут после прихода Аркаши с лялькой, все Савичи сгрудились вокруг нее — всем хотелось ее погладить, взять на руки, потискать, почесать ей за ушком, и лялька совершенно не возражала.

— А что она ест? — спросила Ванда Казимировна.

— Что и мы, — сказал Аркаша, — В этом был великий смысл эксперимента. Неужели не читали?

Но его родители не читали. Потому что великое открытие, приведшее к появлению на свет лялек, совершилось сравнительно недавно — три года назад. И лялек тогда на свете было еще маловато О них писали, конечно, о них говорили по телевизору. Но вы ведь знаете сколько в мире новых игрушек и развлечений!

Хотя, конечно же, ляльки — не игрушки.

Это — живые существа, но выведенные генными инженерами в Японии.

Задача была поставлена простая: хватит нам искусственных игрушек! Создадим по-настоящему живую игрушку для детей всей планеты! Идеальное домашнее животное, которое не гадит, не капризничает, не царапает хозяйского ребенка, красивое, ласковое и общедоступное.

Конечно, опыт удался не с первого раза. Но какое великое изобретение получается сразу? Это только наивные люди думают, что увидел Ньютон, как яблоко с яблони упало и тут же придумал закон тяготения. Ничего подобного. Ньютон просидел в том саду два года, под дождем, солнцем и даже снегом, ожидая, когда нужное яблоко упадет в нужном месте.

— Как его зовут? — спросил старший Савич. — И вообще это он или она?

— Это — лялька, — сказал Аркаша. И не потому, что ему подсказали так назвать животное, а так изнутри поднялась волна нежности к этому созданию.

— А где она будет спать? — спросила Ванда Казимировна.

Лялька, которая, конечно же, не понимала русского языка, но была, по выражению профессора, эмпатом, почувствовала, чего от нее хотят, и резво побежала на кухню, оттуда в переднюю — там она отыскала себе место в самом укромном, непрестижном уголке, где никому не могла помешать. И хотя новые хозяева предпочли бы более удобное место, лялька настояла на своем, легла в уголке напротив вешалки, свернулась колечком — будто всю жизнь там провела. Да и прочие свои житейские проблемы лялька решила так же просто — ни одной кошке не догадаться. Пошла на кухню, остановилась, подняв мордашку, выразительно поглядела на Ванду и той захотелось поставить там мисочку для животного. Что она и сделала. И налила туда молочка. Лялька вежливо похлебала и тут же пошла в туалет, где на глазах у всех прыгнула на унитаз, показав, что и этот человеческий обычай ей не чужд.

Так началась жизнь ляльки в доме Савичей.

Лялька поднималась первой, но хозяев не будила, а усаживалась в головах постели супругов Савичей, которых признала за главных хозяев, и ждала, пока они проявят признаки пробуждения. Тогда лялька поднимала лапку и осторожно гладила мягкими подушечками лапки руку Никиты или Ванды — кто раньше проснется.

Охваченный чувством вины Савич вскакивал с постели и торопился налить молочка в лялькину миску, а потом, уже за завтраком, делился с ней кусочком омлета, яичком или кексом. Лялька и на самом деле была неприхотлива: что ни давали, с благодарностью принимала. Поев и справив нужду, лялька шла гулять. Благо дом Савичей — индивидуальный, за забором, по двору и палисаднику можно было гулять, не опасаясь проезжего транспорта или злых прохожих. Лялька так забавно гонялась за насекомыми, что люди смеялись. Однажды она принесла домой мышь-полевку, и Аркаша, который упустил бразды правления в семье, сказал ляльке:

— Это не в образе, старуха. Старуха склонила головку набок. Она старалась понять, чего же неправильного она сделала, чем вызвала упрек хозяина. Но не поняла. Оставила мышку лежать на полу и, опустив хвост, ушла. Она была сыта. А если лялька ловила птичек, то никогда не приносила их хозяевам, и, только увидев в очередной раз перышки на дворе или на подоконнике, Савичи догадывались, что у ляльки снова была удачная охота.

Избрав Ванду Казимировну любимой и главной хозяйкой, она дожидалась ее у дверей, когда та уходила в магазин, и тихо скулила, если хозяйка задерживалась. При виде Ванды лялька принималась забавно кататься по полу — четыре лапки кверху, и мурлыкала, как котенок. В поведении лялька многое переняла у кошек, но, конечно же, она не была кошкой; по развитию своему она где-то между кошкой и обезьянкой, но преданность хозяевам и умение очаровать даже самого ярого ненавистника животных были удивительны и вызывали умиление.

Многие приходили посмотреть на зверька, благо он был в диковинку, даже профессор Минц большой ученый, посетил Савичей. Лялька терлась о его ноги, но на колени взбираться не стала, словно почувствовала, насколько Минц предубежден против любых близких контактов как с животными, так и с людьми.

Лялька покрутилась возле гостя — видно, надеялась на какой-нибудь вкусный гостинец, но не дождалась. Минц присаживался перед ней на корточки, заглядывал в глаза, вздыхал, но был скучен для ляльки, и она даже не пошла провожать его до двери, как обычно провожала гостей. С лялькиной удивительной памятью она знала в лицо и по запаху всех родных и знакомых своего дома, и для каждого у нее были свои ужимки или прыжки, свое мурлыканье или иной приятный звук, так что визитеров в доме Савичей прибавилось.

Так прошло месяца два и лялька заскучала. Она стала плохо есть, забывала о своей роли украшения дома, как-то раз даже убежала на улицу, и ее отправились ловить, — правда, она сама нашла дорогу домой раньше, чем ее выловили. Когда Минц об этом узнал, он сказал «Хорошо, что она не начала размножаться. Добро должно быть дозированным».

Как видите даже такой крупный ученый не смог предугадать будущего.

Однажды вечером, глядя, как томится, бродит из комнаты в комнату, потягивается, нервно зевает и вздыхает лялька, Никита Савич сказал:

— Я понял.

— Что? — спросила Ванда.

— Ей нужен дружок, — сказал Никита.

При звуке этих слов лялька, которая давно уже научилась понимать человеческую речь, подняла остренькое ушко, удовлетворенно пискнула, а потом бросилась к камину, над которым на полке стояла свадебная фотография Савичей, встала на задние лапки и вытянулась что есть силы, чтобы достать концом мордашки до края фотографии.

Савичи, конечно же, посмеялись догадливости зверька и начали обсуждать проблему, как быть. Аркаша вроде бы в Японию не собирался, по почте такое ценное животное не выпишешь, в газетах объявлений не видать. И тут на счастье пришло письмо из Японии, из фирмы «Мицубиси энималз». Письмо было вежливое, даже дружеское, и в нем говорилось, в частности, следующее:

«…Дорогой незнакомый русский друг! Вы приобрели чудесного друга — зверька хонки, выведенного нашей фирмой. Мы не сомневаемся, что зверек вам понравился, стал членом вашего семейства и вы испытываете к нашей фирме законную благодарность. Однако наступает день, когда все живое стремится к любви. Случилось это и с вашим любимцем. Он расстраивает вас, он не столь любезен вашему сердцу, как прежде. Поймите, это не его вина, а его беда. Зная об этой вашей проблеме, мы готовы выслать вам в особой упаковке средство для искусственного осеменения вашей хонки. Это надежное средство нашей фирмы с гарантией положительных результатов. Вы сможете сделать добрый подарок вашим близким или совершить выгодный бизнес. По получении бандероли вы должны будете заплатить небольшую сумму в 98 долларов США, а также подписать петицию о возвращении Японии островов Шикотан и Кунашир».

Письмо вызвало радость в семействе Савичей, однако проблема южнокурильских островов решилась не так быстро. В конце концов подписала это письмо только Ванда Казимировна — во-первых, потому, что более всех любила зверька, а во-вторых, она не знала, где эти острова находятся.

Посылка была получена, зверек с жадностью проглотил таблетки и через два месяца произвел на свет четверых чудесных детенышей.

И у дома Савичей выстроилась невиданная очередь на получение ляльки. Некоторые радели о своих детях, другие хотели скрасить одиночество старости, а дальний родственник Пупыкин хотел даже создать небольшой питомник и торговать ляльками.

В тот день, когда Савичи вне себя носились по дому — одни помогая ляльке кормить малышей, другие доставая ей витамины, третьи отбиваясь от родственников, — профессор Минц призвал к себе соседа Удалова и показал ему газету «Сенсации недели», выходившую в Вологде. Его внимание привлекло сообщение из американского штата Калифорния, власти которого запретили ввоз из Японии животных хонки, известных в Штатах под именем «долли», так как они вытесняют из сердца людей всех иных живых тварей, заставляют пренебрегать заботой о собственных детях и, не исключено, нарушают экологический баланс в штате.

— Ну, нам это не грозит, — сказал Удалов. — Это как СПИД, пугают им, пугают, а эпидемии у нас не получается.

— Ох, не скажи! — вздохнул Минц.

У Родионовых, которые выпросили ляльку у Савичей, был обожаемый кот Васька. Он не полюбил ляльку, ревновал, шипел и делал вид, что хочет растерзать японского зверька, но так как уступал ему размером и резвостью, то ограничивался угрозами и попытками сожрать все из лялькиной мисочки, прежде чем она успеет к обеду.

Это было поводом для смеха и шуток в семействе, пока Васька не пропал. Вроде из дома не выходил, был осторожный, кастрированный и умудренный, А вот пропал.

Все расстроились, и тетя Шура вдруг сказала, что ей не нравится улыбка этой ляльки. Остальные, конечно, накинулись на тетю Шуру с упреками, а лялька — милая и робкая — от обиды ушла под диван и не выходила до ужина.

Обглоданные кости кота нашли под лестницей. Видно пошел гулять да встретился с какой-то собакой…

Профессор Минц выреза́л заметки о ляльках. Эти заметки все чаще мелькали в газетах, хотя лялек в нашей стране было меньше, чем в капиталистически развитой Америке или в Швейцарии. И именно профессор Минц вычитал статью в «Нейчур», где с цифрами в руках доказывалось, что, будучи идеальным домашним животным, хонки (они же долли, они же ляльки) не выносят никакой конкуренции со стороны иных животных. И потому генетически запрограммированы на их уничтожение. Фирма «Мицубиси энималз» подала на «Нейчур» в суд, но пока суд тянулся, в Великом Гусляре пропал карликовый пудель Бим, живший в одной квартире с новой лялькой. А надо сказать, что к тому времени в городе развелось десятка три лялек — третье и четвертое поколения образовались без помощи японских пилюль, то есть естественным путем.

Ну пропал пудель и пропал — однако хозяйка увидела, вставши на рассвете, что ее любимая лялька что-то копает в палисаднике, на клумбе с флоксами. Она заинтересовалась и очень удивилась, что лялька при виде ее умчалась.

В ямке, полузасыпанный, лежал обглоданный собачий скелетик. Так окончил жизнь пудель Бим…

— Этого следовало ожидать, — сказал профессор Минц и написал статью в газету «Гуслярское знамя», где объяснил, что японские ученые достигли даже лучших результатов, чем те, к которым стремились. Судя по всему, они достигли идеального «эффекта кукушки» — ради сохранения своего места в семействе в стае, зверек лялька способен на любое преступление, ибо он не воспринимает его как преступление. Ведь кошка, нападая на гнездо малиновки, не думает, что она убийца.

Статью напечатали под странным заголовком «Берегите собак», и никто не принял ее всерьез.

Да и как примешь такую статью всерьез, если ты сидишь в кресле, перед тобой журчит телевизор, а на коленях у тебя пригрелось любимое очаровательное существо, чудо, которое позволяет тебе отдохнуть после отвратительного трудового дня и свары в автобусе?

⠀⠀

…Это случилось в английском городке Бромли под Лондоном.

Миссис Мэри Вайкаунт беспокоилась о здоровье своего малыша, который перенес жестокую простуду. Она проводила у его постельки дни и ночи, отрываясь лишь по крайней необходимости. Жила Мэри одна, муж ее служил на Фолклендских островах.

Домашняя долли в это время линяла и на два или три дня могла стать источником аллергии. Понятно, что миссис Вайкаунт не пускала животное в детскую спаленку.

Утром в пятницу Мэри обратила внимание, что долли сердится, отказывается принимать пищу и даже скалится, чего раньше с ней никогда не случалось. А когда, проходя мимо Мэри рассеянно хотела приласкать зверька, долли отпрыгнула в сторону, чем вызвала лишь улыбку хозяйки не придавшей этому событию значения.

Покормив малыша, Мэри отправилась на кухню и взяла там мешок с мусором, чтобы отнести его в палисадник к урне. Отсутствовала она не более двух минут, а когда возвратилась в дом, ее насторожил неясный шум наверху, Движимая материнским инстинктом Мэри кинулась наверх — и вовремя. Она застала свою любимицу долли, когда та, вспрыгнув на кровать, впилась острыми зубками в горло малышу.

Мэри принялась отрывать долли от жертвы, та сопротивлялась, распорола до локтей руки Мэри острыми когтями задних лап, но когда, оторвав ее от малыша, Мэри с отвращением отбросила долли в угол, та вдруг утратила агрессивность и совсем по-человечески, виновато прикрыла лапкой мордашку и залилась неудержимым плачем.

Когда приехал домой вызванный Мэри муж, он пришел в бешенство. Он хотел немедленно отдать долли в клинику, где бы ее усыпили, но та как будто поняла, что ей грозит, легла на спину, подняв кверху лапки, и стонала от горя Она лизала пол, пыталась целовать ноги хозяевам, а пришедший ветеринар объяснил поведение зверька ревностью, которая, оказывается, свойственна всем животным, а наиболее ласковым и привязчивым — в наибольшей степени.

Ветеринар согласился увезти с собой несчастную долли, и Мэри, хоть и была согласна с мужем, что нельзя подвергать опасности жизнь ребенка, переживала, наверное, не меньше зверька.

Ветеринар как стало известно впоследствии из газет, не отдал животное в клинику, а, охваченный симпатией к зверьку, решил отвезти долли домой, чтобы усыпить ее там. Но чем ближе он подъезжал к дому, тем более проникался сочувствием к несчастному зверьку. Ведь долли действовала инстинктивно она старалась сохранить любовь к себе В конце концов, люди поступают и хуже.

Привезя долли домой, холостой ветеринар накормил ее и вместо того, чтобы усыпить, разрешил ей улечься у него в ногах, пока смотрел телевизор Потом они с долли поужинали — долли ластилась, она была благодарна ветеринару, и тот решил оставить зверька себе. Ночью долли устроилась в ногах ветеринара, и тому было как никогда уютно и спокойно.

Он не мог сказать, покидало ли животное свое ложе, но, когда его разбудил звонок полицейского, долли мирно посапывала в ногах. Той ночью кто-то загрыз малыша — ребенка миссис Вайкаунт. По следам зубов и когтей сомнений не оставалось: это могла сделать только долли. А когда ветеринар сознался в том, что не выполнил обещания и пожалел животное, все всем стало ясно.

Эта история, разумеется, попала в газеты и вызвала грандиозный шум, ибо она относится к разряду сенсаций, наиболее близких сердцу альбионца.

Разумеется, всплыли и другие случаи, — правда, они были не столь очевидны и доказуемы, как первый. Но отношение к долли изменилось, и некоторых зверьков изгнали из дома. Они были вынуждены скрываться на пустошах и в перелесках и перешли к полудикому существованию.

Кстати, фирма «Мицубиси энималз» категорически отказалась верить в агрессивность долли, или хонки, ибо таковое качество генетически в них не закладывалось. Фирма была готова компенсировать любой случай документированного нападения хонки на человека или другое животное, но документированно доказать это оказалось нелегко.

История семьи миссис Вайкаунт докатилась до Великого Гусляра, где к тому времени проживало несколько десятков очаровательных лялек. Но надо сказать, что почти все эти животные достались владельцам недешево, а любовь к ним была беспредельна. Так что лишь пара лялек, изгнанных хозяевами, попала в лес, а остальные жили как и прежде, — зачем верить этим англичанам которые спят и видят, как бы нагадить русскому человеку?

Однажды Минц и Удалов отправились вечером погулять на набережную, а потом Минц повел Удалова в слободу, за Гуслярку. Дело было весной, ближе к лету, вечер выдался теплым. Они гуляли, обсуждали разные проблемы, потом Минц спросил:

— Тебе ничего не кажется странным?

— Ничего.

— И тишина тебя не смущает?

— Какая тишина?

— Подумай. Сейчас самое время заливаться соловьям. Соловьи — гордость гуслярского заречья. Положено котам кричать — у них еще не кончились брачные игры. Положено собакам брехать.

Удалов был умен, он сразу сообразил, куда клонит друг.

— Ты видишь связь между этими явлениями, — спросил он, — и изобилием наших любимиц — лялек? Неужели и собаки от них могут пострадать?

— Собаки не знаю. Пока, наверное, нет. Но собаки чуют неладное, прячутся в будках — зубы наружу. Не веришь, загляни через забор — ни одна собака не носится вдоль забора, пугая прохожих.

— А коты?

— Боюсь, что котов в городе почти не осталось.

— Как же так? Неужели люди этого не заметили?

— Когда ты получаешь молодую прекрасную женщину, то, может быть, отнесешься к исчезновению жены с определенным облегчением, — произнес Минц. — По крайней мере, меньше будет уходить на питание.

— Но почему? Ведь японцы клянутся, что ляльки безобидны.

— Они безобидны, — ответил Минц, останавливаясь перед большой лужей, которая лежала посреди переулка Текстильщиков и за последние пятьдесят лет обросла по краям камышом, где таились лягушки. — Ляльки безобидны, но их функция… их и вывели для того, чтобы любить хозяина и пользоваться ответной любовью. Это — животные для любви и ради любви. Но ведь любовь — самое эгоистичное из чувств.

— Лев Христофорович! — отмахнулся Удалов. — Ну при чем тут эти лисички? Это же не люди!

— Любовь — чувство вселенское, — торжественно ответил Минц. — Если крошки ляльки любят своих хозяев, они не могут делить эту любовь с другими. И чем дальше, тем больше. Я даже допускаю, что их японские творцы не подозревали, что чувства в ляльках будут усиливаться от поколения к поколению. Полгода назад, когда в Гусляре появилась первая лялька, она была робким, нежным созданием. А сейчас в каждом третьем доме лялька правит бал, а на улицах и в садах оказались никому не нужные ляльки, которые тем не менее тянутся к человеческой любви и инстинктивно понимают, что не получают ее из-за конкурентов. Знаешь что, Корнелий? Я боюсь, что стремление генетиков создать идеальную машинку любви приведет к созданию идеальной машинки смерти.

Удалов не удержался и засмеялся.

Отозвалась, заквакав, лягушка, которая сидела на краю лужи, среди камышей И тут же что-то блеснуло в свете фонаря, плеснула вода — лягушка не успела прыгнуть в воду, как исчезла в ротике ляльки, сразу же растворившейся в камышах.

— Что? — удивился Удалов — Что случилось?

— Ничего особенного, очередная сцена ревности. Лялька полюбила тебя, а ты стал смотреть на лягушку.

Удалов отмахнулся, не поверив старому другу. И они пошли домой — в тишине весеннего вечера, когда даже коты молчат, а попискивают лишь противоугонные сигналы на «мерседесах» — но тут уж ляльки ни при чем.

Со всех концов света поступали тревожные сигналы. Человечество разделилось на две части. Первая часть — владельцы лялек, бескорыстно и нежно привязанные к своим зверькам и готовые ради их сохранения на любые жертвы (их ляльки, кстати, тоже были готовы на все, чтобы сохранить привязанность любимых хозяев). Другая же часть — те, кто полагал, что от этой эпидемии любви исходит опасность для всего человечества. Разумеется, среди населения оказались и особые группы. Например, число российских граждан, подписавших петиции за возвращение Японии южнокурильских островов, приближалось к 20 % численности населения нашей державы.

Следующее тревожное сообщение пришло из Колумбии.

Наркобарон Эскобар Хуанито развел у себя на вилле шестьдесят хуаниточек, как именовал лялек в тех краях. Они ходили за ним стайкой, глядели ему в глаза и любили его куда больше, чем подчиненные. И вот однажды на виллу к Эскобару пожаловал прокурор Боготы, чтобы в спокойной обстановке вручить тому ордер на арест. Произошел резкий обмен репликами между прокурором и Эскобаром. После чего прокурор отправился к своей машине.

Но дойти до нее не успел. Шестьдесят хуаниточек набросились на него, как стая ос, и в минуту обгрызли прокурора до белых косточек. К несчастью для хозяина виллы, полностью одобрившего действия своих крошек, сцену наблюдали шофер и охранник прокурора, которые заперлись в бронированной машине и смогли вырваться с территории виллы, только преодолев пулеметный огонь охраны.

Вечером виллу штурмовали вертолеты, всех хуаниточек захватили как вещественные доказательства, а сам наркобарон скрылся. К утру движимый благодарностью к любимицам, он совершил налет на прокуратуру и скрылся в лесах вместе с хуаниточками.

Банда Эскобара, к которой постепенно примыкали все новые отряды головорезов и приблудных лялек, вскоре превратилась в армию, которая претендовала на власть над Колумбией.

В Гусляре некоторые верили в эту историю, например Минц. А некоторые, как семейство Савичей, считали все это происками ляльконенавистников. Так что когда в прессе начали раздаваться голоса о том, что лялек надо ликвидировать, возмущению мирных владельцев этих крошек не было предела. Они, как говорится готовы были лечь на рельсы.

Потребовались новые драматические события, чтобы общественное мнение мира начало склоняться к враждебной лялькам позиции.

А события были следующими (хотя их описанию Савичи тоже не верили).

В Болгарии стайка лялек, объединенная нежной любовью к воспитательнице детского сада в Пловдиве, уничтожила младшую группу детей, потому что малыши шумели и не слушались своей воспитательницы.

В Южной Корее три ляльки, принадлежащие командиру полка, сожрали экипаж танка во время учений, ибо члены экипажа нелестно отозвались о душевных качествах полковника Ким Сен Ира.

Пробравшись на американский космический корабль «Атлантис», парочка долли — любимцы астронавтов — убили штурмана Влеки Брауна, который по рассеянности занял спальное место хозяина долли первого лейтенанта Конолли.

Можно не приводить новых примеров — их были тысячи, и с каждым днем они множились. Любовь милых созданий была убийственна, как любая идеальная любовь.

И вот в начале сентября, когда уже не только подмосковные леса, но и джунгли Вьетнама кишели ляльками, не оставившими в лесах ни единого живого существа, ООН большинством голосов при шести воздержавшихся приняла решение о прекращении производства лялек (долли хонки), а также об истреблении тех, что покуда живы.

О, какие драматические сцены разыгрывались, когда специальные международные команды проходили по домам, извлекая и увозя любимых зверьков! Не обошлось и без вооруженных схваток Австралиец Бен Костелло держался против полиции шесть суток, и его пришлось разбомбить с вертолета.

Наконец безумно дорогая операция закончилась.

Удалов заглянул к Минцу и сказал с порога:

— Ну что, пошли в лес, будем слушать птиц?

— Ангел мой, — ответил Минц. — Откуда ты возьмешь птиц? Они вымерли как динозавры.

— Разведем, — ответил Удалов.

Они пошли гулять. Всюду было тихо. Люди ходили потерянные, мрачные, обездоленные.

Гуляя, дошли до огородных участков, что тянутся вдоль леса.

Там увидели Савича. Он как раз подходил к своему участку. В одной руке он нес лопату, а в другой дорожную сумку.

— Привет, Никита, — сказал Удалов — Тоскуешь по своей ляльке?

— Ох, тоскую! — ответил Савич и прибавил шагу.

И вдруг Удалов увидел как сумка в его руке шевельнулась.

— Никита! — закричал Удалов вслед Савичу. — Ну что ты делаешь! Неужели ты не понимаешь, что нельзя оставлять в живых ни одной ляльки?

Никита злобно поднял лопату.

— Если донесете, — сказал этот мирный и робкий провизор, — убью на месте. Мне нужна любовь. Я получаю и дарю ее!

Минц с Удаловым не стали сражаться с Савичем. Именно тогда Минц предположил, что по крайней мере половина лялек осталась у своих хозяев, которые их умело спрятали. А это значит… ну, вы понимаете: или цивилизация, или любовь!

И Минц уселся за изготовление средства против лялек.

Каким-то образом сильно поумневшие и живущие теперь все больше по лесам ляльки прознали про грозящую им опасность, и дом № 16 трижды подвергался штурму, но, к счастью, устоял. Убили только последнего в городе, упорного, могучего, мрачного кота Василия, который на своем боевом счету имел штук двадцать лялек.

Наконец Минцу удалось создать средство от лялек.

Как всегда ход мыслей ученого был необычным.

Он понимал, что травить лялек или истреблять их иным способом не только антигуманно, но и опасно. Исторических примеров тому в России достаточно. Вы только попробуйте раскритиковать политика, уличить его в мздоимстве и воровстве, а еще пуще — посадите его в тюрьму за то, что он ограбил приют и убил нескольких бабушек. И тут же в сердцах людей поднимется сочувствие, жалость к этому мерзавцу и острое желание избрать его губернатором.

Как только вы напустите на лялек мор, любовь к ним утроится. А к чему это приведет — неизвестно. И не исключено, что через год-два какая-нибудь лялька станет у нас президентом.

Так что Минц придумал способ безболезненный, хоть и очень обидный для ляльковладельцев.

Ему удалось создать безопасный аэрозоль, заполнивший околоземное пространство. Люди ничего не почувствовали, а ляльки почувствовали.

Отвращение к людям.

Включая любимых хозяев.

Лялька просыпалась утром, смотрела, как встает, потягиваясь хозяин, как он спешит на кухню, чтобы подогреть молоко для возлюбленной ляльки. И вот пока он суетится, лялька вдруг испытывает приступ нелюбви к хозяину и к его домочадцам, к людям вообще. Такой сильный приступ, что кидается в форточку и несется в густой лес, в пустыню, в горы — только чтобы не видеть опостылевшие людские морды.

Это была дудочка крысолова, но как бы наоборот. Ляльки шли не за крысоловом, а бежали от него и его друзей.

Массовое бегство лялек сопровождалось трагедиями, потому что хозяева убегали в леса за своими любимцами, метались по чащобам, взбирались на лавины и кричали:

— Лялька, иди сюда! Лялечка, я тебе морковку принесла! Лялечка, Дашенька и Машенька тоскуют по тебе!

Но никакого ответа. Лишь шуршит сухая листва, это ляльки убегают все глубже в чащу — только бы их глаза на людей не смотрели!

Так завершился акт драмы, чуть не погубившей человечество.

Но за ним, как оказалось, последовал второй акт, так как фирма «Мицубиси энималз», закрытая постановлением японского правительства, сменила вывеску и выдумала новую каверзу.

И свидетельством тому — совсем новая история в нашем Великом Гусляре.

Эдик Гаврилов, недавно разошедшийся с Римкой, сидел у себя дома и думал — то ли спать пойти, то ли про Меченого Бешеного почитать. И вдруг в дверь позвонили.

Эдик доплелся до двери и увидел, что за дверью стоит девушка в темных очках, туго закутанная в платок.

— Эдуард Гаврилов здесь проживает? — спросила она.

— Это буду я, — признался Гаврилов, которому понравился низкий, с хрипотцой голос девушки.

— Холост? — спросила девушка.

— Разведен.

— Тянетесь к настоящей любви? — спросила девушка.

— А то! — сказал Гаврилов.

— Тогда вам письмо от фирмы «Мицубиси лаверс».

Письмо было написано на пишущей машинке, крупным русским шрифтом.

«Дорогой друг! — сообщалось в нем. — Мы узнали о вашей проблеме и решили помочь. Мы посылаем вам на пробу генетически выведенную идеальную любовницу и жену, добрейшее существо, вашу сексуальную мечту Галину Г. Познакомьтесь с ней, поговорите. Если понравится, оставляйте себе. А нам пришлите подписанную вами бумагу о возвращении Японии южнокурильских островов. Получение письма будем считать началом нашего доброго сотрудничества».

Пока Гаврилов, шевеля губами, читал письмо, гостья сняла черные очки сбросила платок и скромно села на стул в углу комнаты, прикрыв ладонями коленки.

Гаврилов кинул на нее взгляд, потом посмотрел внимательно, опустился перед ней на колени и предложил руку и сердце.

— Я готова быть тебе идеальной любовницей и женой, — сказала Галина на пристойном русском языке. — Но сначала подпиши письмо.

Говорят что в Гусляре уже появилось около сорока идеальных женщин из Японии.

Они всем хороши, но ходят слухи, что ревнивы.

⠀⠀

⠀⠀ Тамара Тесля

Седьмой

Шестого июля юный Робби Бейкер проснулся на рассвете, когда лучи еще нежаркого солнца протиснулись сквозь щели чердака и заиграли бликами на прошлогодней соломе. Робби с интересом следил за ними, и его любопытство было вознаграждено: один, особо нахальный лучик запутался в шерсти спящего рядом рыжего лохматого котенка и будто зажег его маленькое тельце. Котенок почувствовал какое-то неудобство, однако глаз не открыл, а просто передвинулся в тень.

Робби погладил его мягкую шерстку, но моментально отдернул руку. Ему показалось, что он обжегся: рыжий котенок и вправду напоминал маленький костер. Робби дотянулся до ковша с водой и быстро вылил ее на спящего зверька. Тот вскочил и секунду в недоумении смотрел на Робби темно-синими глазами, а потом бросился бежать с чердака разбрызгивая вокруг сноп капель, пронизанных огнем. Мальчик довольно рассмеялся, потянулся и, улегшись на спину, принялся рассматривать большие щели на потолке. Робби был седьмым по счету мальчиком в семье Бейкеров. Правда, в живых остались только четверо братьев и еще две сестры, но он все равно был самым младшим, хотя наравне со старшим братом Гиффордом выполнял всю домашнюю работу, с рвением ухаживая за птицей и скотом. Еще двое его старших братьев — Стефан и Морис — ушли в королевскую армию, и Робби предполагал, что солдатская муштра показалась им более простым занятием, чем ежедневные домашние хлопоты. Спать на чердак он ушел потому, что их дом весь пропах полынью: ее запах тревожил и без того неспокойное воображение мальчика. Но мать и сестры оставались непреклонны и почти весь вечер накануне развешивали и раскладывали полынные веники, чтобы духи умерших и ведьм не смогли проникнуть в дом. Робби ничего не имел против этих старых обрядов, да и сам день Святого Иоанна Предтечи пользовался особой популярностью в их краях. Это был сельский праздник, и все крестьяне старались как следует к нему приготовиться…

Робби отвлекся от созерцания потолка, когда услышал крики со двора. Он подполз к узкому окошечку и глянул вниз. Мать и сестра Хэзер кричали на нищего старика, который, видимо, прельстился некоторым достатком их семьи и зашел за подаянием. Мать и сестра выгоняли его так яростно, будто он был исчадием ада. Более того, когда он ушел, Хэзер замела его следы полынным веником.

Робби спустился с чердака, вышел во двор и, щурясь от яркого солнца плеснул себе в лицо холодной воды из колодца. Хэзер, подбоченившись, смотрела на него, а потом насмешливо сказала:

— Ну и здоров же ты спать, помощничек!

— Не твое дело, сестрица. Я еще вчера сделал все, что нужно, — огрызнулся Робби. — И только мама может мне сказать, что и как мне делать.

— Думаешь, если ты младше всех, тебе и поблажек больше?

— Не думаю. Да и кто мне поблажки будет делать — ты, что ли?

— Ну уж не я, — согласилась Хэзер.

— А сегодня ты небось и гадать будешь? — ехидно спросил Робби.

— Не суй свой нос куда не надо! — резко ответила Хэзер и ушла в дом Робби усмехнулся: во всех спорах с обеими сестрами он всегда выходил победителем.

Он отправился на птичий двор, где его ждали пестрые куры, гуси и утки, насыпал им корма, послушал их веселый гвалт и торжественные трубные крики черно-зеленого петуха. Робби нравилось наблюдать за птицами: у каждой из них был свой характер и свои привычки, и вели они себя порой точно так же, как люди, только гораздо быстрее людей находили общий язык и жили в согласии.

Потом Робби вошел в дом. Тут же закружилась голова — здесь все было наполнено запахом полыни. Лали, вторая сестра, не преминула съязвить:

— Слабоват ты стал, братишка. Чего это ты так побледнел?

— Закрой рот! — строго сказала мать.

— Отец завтра вернется? — спросил Робби у матери и выпил молока.

— Обещал. Я волнуюсь за него.

— Почему?

— Я слышала, что королевские стрелки напали на Стрэнтон, а это совсем близко к нам.

— Все это бабские сплетни.

Мать с сомнением посмотрела на Робби. Он выпил еще молока и вспомнил про своего рыжего котенка.

— А где Лучик?

— Его нищий забрал, — ответила Лали.

— Как это? Какой нищий? Которого выгнали?

— Ну да.

— Куда он пошел?

— Кто ж его знает… А твоему коту так и надо. Нечего водиться с нечистой силой!

— Ты дура, Лали!

— Куда тебя понесло? — крикнула Лали, но Робби уже бежал из дома, Не может быть, чтобы его ласковый дружок Лучик по своей воле ушел с этим нищим! Нет, не мог котенок обидеться на то, что Робби в шутку облил его холодной водой! Ведь Лучик знает: Робби его любит. Он нашел котенка в лесу еще слепым беспомощным комочком, выкормил его, и со временем тот превратился в игривое умное животное, которое всегда было с Робби. При мысли о том, что он больше не увидит своего Лучика, мальчику сделалось страшно и обидно.

Он пробежал мимо соседних домов, выскочил на развилку и огляделся. На самой окраине деревни стоял только один дом — старой Мойры Добкинс. Она копалась на грядках, где были высажены всякие коренья и травки, которыми она лечила всю деревню.

Мойра оглянулась на Робби.

— А, юный Бейкер, зачем пожаловал? Кто-нибудь приболел?

— Нет, я хотел вас спросить, мисс Мойра, не видели ли вы сегодня нищего старика? Он должен был пройти мимо вас рано утром.

— Видела, он и ко мне заходил. Пытался всучить мне какое-то дьявольское снадобье, но мне-то оно зачем? Я сама такие делаю. — И она засмеялась, трясясь всем своим хрупким телом. — А тебе он зачем?

— Он забрал моего кота, — с обидой сказал Робби. — Ну зачем ему кот?

— Не иначе хочет вызвать духов. Сегодня подходящий день для общения с потусторонним. Впрочем, ты сможешь его догнать. Он направился в соседнюю деревню, вон туда, через лес и поле. Но не советую тебе делать этого.

— Почему?

— Ты еще очень молод.

Робби отступил назад, а Мойра, глядя куда-то мимо него, проскрипела:

— И ты отмечен печатью другого мира.

Ему показалось, что старуха сказала что-то еще, но он уже вскочил и бросился дорогой через лес, спугнул стайку воробьев и небольшого дятла и, не останавливаясь, бежал дальше, веря в то, что сможет выручить своего рыжего приятеля. Он был уверен, что Лучик нуждается в его помощи. Почти на окраине леса Робби остановился как вкопанный: ему показалось, что он видит под кустом остролиста маленькое рыжее тельце. Но когда он осторожно подошел поближе, то различил, что это мертвый зайчонок. Робби облегченно вздохнул. Он слышал, что встретить зайца, если ты без арбалета, — к неудаче, но насчет мертвых зайчат ничего не знал. На всякий случай пробормотал коротенькую молитву и бросился бежать к полю.

Там он и нагнал старика. Тот сидел в зарослях колокольчика и спокойно ел кусок хлеба. Обернувшись, он поднял на мальчика бесцветный ласковый взгляд. Робби сразу выпалил:

— Зачем вам мой кот?

— А почему ты думаешь, что он у меня? — улыбнулся старик.

— Ну, мне сказали, что вы его забрали..

— Нет. Я занимаюсь с птицами, по большей части. А собаки, коты и коровы — не мое дело.

— Куда же тогда делся мой кот? — Робби осторожно присел напротив старика и теперь с любопытством рассматривал его. Ничего устрашающего в нем не было. Сухонький, морщинистый дед с всклокоченными редкими волосами и бороденкой, одет в грязную длинную рубаху, подпоясанную плетеным ремешком с красными, зелеными, синими и желтыми нитями, что придавало ему некую нарядность. Еще у старика был небольшой узел с пожитками, а вот палки, обычной для бродячих нищих, — нет.

— О чем ты еще хотел спросить меня?

— Нет, ни о чем. Наверное, мне надо извиниться за то, что мои родные выгнали вас с нашего двора. Они могли бы быть и повежливее. Мне кажется, что это завтрашний праздник так на них действует.

— Ты не любишь праздники?

— Ну вы скажете! Когда еще отдохнешь, как не в такие дни? Да и вам наверняка лучше подают в праздники.

— Тут ты прав. И все-таки завтра — особый день.

— Как и день Святого Марка, или Святой Бригитты, или Святой Агнессы. По мне, так каждый день можно наречь именем какого-нибудь святого. Если имен, конечно, хватит.

— Если не хватит, ты их придумаешь. Ты же малый с воображением.

— Ну и что?

Старик отряхнул крошки с бороды и усов и, кряхтя, поднялся:

— Проводи-ка меня до следующей деревни, если тебя дома не ждут.

— Я сам себе хозяин, — гордо сказал Робби.

— Молодец. Ты рано узнал самостоятельность.

— И это тоже плохо?

— Наоборот.

Старик поклонился колокольчикам и месту, где сидел. Робби уже открыл рот, чтобы спросить, зачем он это сделал, но побоялся. В конце концов, старые люди болтливы и сами обо всем рассказывают.

— Ты — мальчик из хорошего рода, ваша семья ни в чем не нуждается.

— Про это вам любой в деревне мог рассказать, — пробормотал Робби, идя рядом со стариком и стараясь его не обгонять. Может, он и колдун или ведун, но страха и недоверия он не внушал. Спокойствия, правда, тоже.

— Похоже, крестили тебя сразу после чьих-то похорон, — продолжил старик.

— Не знаю, не помню… А что это значит?

— Значит, что ты будешь много болеть.

— Вот и неправда! Я ни разу не болел!

— У тебя все впереди. Скоро тебе исполнится двенадцать лет, а это очень серьезный возраст. Тебе надо быть готовым к новой жизни.

— Вы меня просто пугаете! — Робби почему-то обиделся: никто никогда не сомневался в его храбрости.

— Зачем мне тебя пугать — сама жизнь это сделает, — возразил старик.

Робби упрямо тряхнул головой. Надо же, старик болтает всякие глупости, а он, большой мальчишка, слушает его так, словно пытается открыть для себя какую-то важную истину!

— Живешь ли ты по священным законам, желаешь ли узнать тайны, сумеешь ли сохранить то, что узнаешь? Будешь ли искать расположения толпы, когда постигнешь вечность? Сможешь ли постоянно учиться, не отвлекаясь на многие вещи? Не поддашься ли искушению объявить себя Оком Всевышнего, когда прикоснешься к загадкам жизни и смерти?

— Вам хорошо бы в церкви выступать, — невежливо прервал старика Робби.

— Да, я увлекся, но в моем возрасте это бывает, — согласился старик.

— Вам, наверное, не с кем поговорить.

— Так кто же будет говорить с выжившим из ума стариком?

— Но вы не колдун?

— Что такое колдун? Просто слово. Вот, например, ты умеешь делать что-то лучше других, и эти другие очень даже ловко могут окрестить тебя колдуном только потому, что им самим не хочется достигнуть вершины. Ты возишься со своим котом и понимаешь его лучше, чем свою сестру, и за это она тоже может назвать тебя ведьмаком.

— Да, Хэзер может.

— Ты видел в лесу мертвого зайчонка?

— Да.

— Некоторые искренне верят, что в зайца перевоплощается дух ведьмы. В других местах ведьмы превращаются в котов, сов или ворон, но это дела не меняет. Ведь и ты можешь стать деревом или животным. То, что у тебя в голове, может превратить тебя в дым от очага, в колодец, в горящую лучину. Твоя задача — лишь снова вернуться потом в свою человеческую шкуру.

— Нет, это невозможно, — сказал Робби, хотя и был зачарован разыгравшимися в воображении картинами возможных перевоплощений.

— Возможно, — тихо отозвался старик. — Ты способный мальчик.

Тем временем впереди показалась соседняя деревня, и Робби остановился. Ему совсем не хотелось войти туда рядом со стариком нищим и подвергнуться оскорблениям, которыми наверняка его встретят.

Старик улыбнулся и погладил Робби по голове.

— Что ж, спасибо, что ты помог мне скрасить долгую дорогу.

— Прощайте, доброго вам пути, — произнес Робби, изо всех сил стараясь быть вежливым.

— Если сегодня в своей деревне вы будете добывать «чистый огонь», ты найдешь кота в земляной яме. А остальное зависит от тебя.

— Что, что зависит?

— Иди с миром, мальчик. — Старик повернулся и побрел к деревне.

Робби бросился обратно. Странно — будто какая-то тяжесть навалилась на его ноги. Он остановился около ручейка, рухнул на колени и жадно припал к веселой холодной струе. Пил, пока не задохнулся от слабости, затем перевел дыхание и улегся на траве. Вода шумела возле него и, казалось, уносила с собой все те слова, которые наговорил ему старик, а вместе с ними — мысли и чувства самого Робби. Он испуганно вскочил в тот момент, когда совсем уж было забыл, кто он такой, где он и что с ним, и вдруг понял, что принадлежит не самому себе, а кому-то другому — тому, кто остался по ту сторону леса, в родной деревне и еще спокойно спит на чердаке…

Над его головой пролетела малиновка и села на ближайший куст остролиста. Повинуясь прежде неведомому чувству, Робби протянул руку, и птичка послушно пересела к нему на ладонь. Робби осторожно прикоснулся к теплой головке птицы, Она словно не заметила этого и принялась чистить темно-розовую грудку. Робби охватил страх. Птичка подняла голову, внимательно посмотрела на него, вспорхнула и с пронзительным свистом улетела в лес.

Робби проснулся. Он лежал возле ручья. Вокруг никого не было, стояла полная тишина. Ни птичьего свиста, ни перестукивания дятлов, ни журчания воды. Робби не помнил, как заснул, и теперь с трудом вспоминал, что же было перед этим. Что ему говорил старик про кота, про земляную яму, про ночь? Или про ночь ему приснилось?

Он медленно встал и пошел обратно домой. Лес пытался запутать его: осины менялись местами с дубами, дубы превращались в ели, а потом неожиданно принимали свой обычный вид. Трава под ногами расходилась, как болото, а трипутник обвивался вокруг ног, словно плющ. Робби было страшно, но он почему-то знал, что останавливаться нельзя. И звать на помощь тоже нельзя. Медленно, едва переставляя ноги, он двигался вперед, уже ни о чем не думая.

Наконец лес закончился, и перед Робби возникла прямая дорога к его деревне. Он перевел дыхание, собрал последние силы и кинулся по дороге так быстро, как только мог.

В доме царило оживление. Хэзер и Лали как раз собирались идти к роднику и потому встретили появление брата взволнованными восклицаниями:

— Вот и ты! Наконец-то! Где тебя носит? Пойдем с нами, будешь тащить ведро, раз ты мужчина.

Робби не мог раскрыть рта. Мать посмотрела на него, потрогала лоб, покачала головой:

— Что-то ты мне не нравишься, сынок! Уж не заболел ли ты?

— Этот мальчишка здоровее всех нас! — сказала Лали.

— Ну что у него может болеть? — поддержала сестру Хэзер.

Мать не обратила внимания на их слова и произнесла:

— Иди-ка отдохни, сынок. — В ее глазах был страх.

— Спасибо, ма.

Лали и Хэзер возмущенно затараторили, но мать строго прикрикнула на них. Они смолкли и, взяв ведерки, ушли к роднику.

Робби добрался до чердака и упал на солому. С каждой минутой ему становилось все хуже. Сознание оставляло его, он не мог открыть глаза, и запах полыни преследовал его даже во сне. Сон был странным: будто он никак не может найти дорогу из леса, сидит под дубом прислонившись к стволу, и дуб или дух, который в дубе, быстро-быстро шепчет ему на ухо «Врачуй болезни в течение семи дней при помощи высших духов, продлевай жизнь до угодного возраста, учись говорить со всеми видимыми и невидимыми существами, с дриадами, нимфами, сильфидами, возрождайся, когда тебя уже нет…»

Робби открыл глаза — он был в лесу. Мальчик ощупал себя: да, это он, Робби Бейкер, но почему он так отчетливо помнит, что вернулся домой, потом заснул на чердаке и видел тревожный сон. А вот сейчас он сидит на корнях огромного дуба, и вокруг него лес Как это случилось?

Теперь Робби шел через лес прямо, не плутая, и никто не чинил ему препятствий. Он влез на чердак своего дома и увидел примятую мешковину на соломе, в том самом месте, где совсем недавно лежал. И грубая ткань еще хранила тепло его тела, будто он ушел отсюда только что. Робби сел, охватил колени руками и стал думать обо всем, что с ним сегодня произошло. Сон или явь?

Потом он услышал веселые голоса сестер, вернувшихся с родника. Они обсуждали свои наряды, в которых пойдут вечером веселиться и танцевать вокруг костров. Робби смотрел на них из своего укрытия, и они казались ему маленькими смешными девчонками, которых он обязан защищать. Он ведь должен кого-то защищать теперь, когда рядом с ним нет его славного Лучика. Сердце Робби сжималось от предчувствия какой-то неминуемой беды, и, что хуже всего, он не знал как с ней справиться и откуда ее ждать.

Чуть позже он вошел в дом и присел около матери. Она перестала штопать и сказала:

— С тобой сегодня что-то творится. Ты как будто и здесь и не здесь.

— Да, это правда, матушка.

— Не сходить ли тебе к лекарю?

— Ну что ты! Я сам справлюсь. А лекарь начнет лечить от одного, от другого, от третьего, сам не зная от чего. Чтобы отвести беду, достаточно не думать о ней.

— Вечером ты затушишь огонь в очаге. Ты у нас пока один мужчина в доме. Отец и твой брат не успеют вернуться к празднику.

— Ма, а мы давно соблюдаем этот обычай?

— Сколько я себя помню. Мне и бабушка о нем рассказывала.

— А если мы не будем соблюдать?

— Тогда кто-нибудь да разгневается.

— Кто-нибудь из богов?

— Бог един, — строго сказала мать.

— Но ведь все наши обычаи идут из тех давних времен, когда было много богов. На каждый день, месяц и год — свой.

— Тот, кто внушил тебе такие мысли, будет проклят.

Робби решил помолчать. Спустились сестры в нарядных платьях и начали вертеться перед матерью и Робби. Мать махнула рукой:

— Идите к своим подругам, девочки, хвалитесь перед ними.

Хэзер стрелой выскочила из дома, за ней выбежала Лали, теряя лепестки из своего венка.

— Девочки скоро уйдут из родного гнезда, — грустно сказала мать. — Твои братья давно не подают о себе вестей, а Гиффорд тоже думает о том, как бы скорее уйти странствовать по свету. Кто же останется следить за домом, когда нас с отцом не станет? Я ведь не могу заставить тебя оставаться дома только потому, что с ранних лет ты был самым серьезным и рассудительным.

— Матушка, я не знаю ничего лучшего, чем работать на земле и ухаживать за домом. И мне будет совсем нетрудно прожить всю жизнь на одном месте. Я не думаю о разных странах и других людях. Мне хватает нашей округи, нашего леса, реки и поля.

— Очень хочется верить твоим словам, и это исполнится, если так будет угодно Господу, — проговорила мать.

Она погладила его по жестким темным волосам и подумала, что никогда не любила Робби так сильно, как любила троих умерших в младенчестве сыновей, которые всегда казались ей ангелами, — ведь на них не было грехов.

Робби хотелось прижаться к ее груди, расплакаться и рассказать, что с ним происходит. Может быть, ему станет легче? Но он только тяжело вздохнул и произнес:

— Тебе тоже надо отдохнуть, ма.

— Да, конечно, — устало откликнулась она.

Постепенно подходило время, когда вся деревня должна была собраться на поле и начинать обряд добывания огня. Из каждого двора выходили семьи и вели с собой домашний скот, который тоже должен был непременно участвовать в ритуале.

Староста деревни окинул всех жителей взглядом и спросил:

— Все потушили свои очаги? — Ему ответили утвердительно, и он добавил: — Прочтем молитву, а после будем хранить молчание.

Послышалось разноголосое бормотание. Каждый молил о процветании своего дома, о здоровье своих родных и в конце вознес славу королю.

Затем наступило сосредоточенное молчание. Староста и двое помощников принесли большой деревянный брус, поставили его посреди поля и принялись быстро тереть о брус узкой деревяшкой, Робби чувствовал, как люди вокруг него напряжены и взволнованны Они свято верили в то, что этот обряд, освященный веками, принесет им благополучие.

Наконец, появился огонь, и от него разожгли костер, хворост для которого заранее сложили девушки и женщины. Остро запахло можжевельником.

Жители деревни по очереди брали из костра по горящей хворостине и несли домой, чтобы зажечь свой очаг от общего очистительного огня. Мать подтолкнула Робби к костру, чтобы он тоже взял свой прут, но руки мальчика словно налились свинцом и не могли подняться. Робби испуганно поглядел на мать — она быстро спохватилась и молча достала хворостину сама; молча — потому что разговаривать и веселиться можно было лишь после того, как последний человек брал из костра прут.

Люди раздули костер так, что повалил густой дым, и стали быстро проводить сквозь этот дым своих животных.

Закружилась голова. Робби отошел подальше от костра и сел у кромки поля. Перед глазами висела мутная пелена — он снова был одновременно в двух местах — в доме, где видел, как мать зажигает очаг, а затем и ночник в коровьем стойле, и здесь, на поле, где он наблюдал за своими односельчанами, которые оживились при звуках волынок и дудок.

Уже смеркалось, на поле один за другим загорались костры. Люди возвращались сюда, чтобы предаться веселью. Все были в самых лучших одеждах. Девушки щеголяли длинными косами, украшенными цветами. Матери, озабоченные болезнями своих маленьких детей, приносили к костру их сорочки и бросали в очистительный огонь, приговаривая потаенную молитву, которая передавалась из поколения в поколение по материнской линии.

Робби сидел поодаль. Возле него примостились две собаки, и только они, эти трое, увидели несколько промелькнувших рядом с ними теней, Робби пригляделся получше и понял, что это тоже собаки. На боку одной из них — большого черного пса — была белая подпалина в форме расплывшейся звезды. Эта собака принадлежала старосте деревни, звали пса Моан, он умер. В прошлом году. Перепутать подпалину-звезду Робби не мог. Рядом с Моан бесшумно бежала лохматая светлая собачонка старой Мойры Добкинс. Эту, лохматую, давно уже задавила лошадь, Сидящие рядом с Робби собаки забеспокоились, шерсть на них встала дыбом, они жалобно повизгивали и жались к нему.

Робби решил пойти за умершими собаками. Для храбрости он взял прут и крепко сжал его в руке. Собаки, обходя танцующих, приблизились к костру, прошли сквозь него, затем остановились неподалеку, подняли морды кверху и беззвучно завыли. Робби пробрала дрожь, но он медленно подошел к собакам Они перестали выть и уставились на него немигающими глазами. Они видели его! Робби даже захотелось погладить Моан, но он не решился, хотя когда-то они были хорошими друзьями, и эта сильная собака не раз вытаскивала маленького Робби из реки, когда тот заплывал слишком далеко.

Потом собаки принялись рыть мордами землю. Робби опустился на колени и стал им помогать. Из-под земли доносились какие-то звуки, сдавленное повизгивание. Робби рыл все быстрее и ожесточеннее, и вот наконец прямо ему в руки бросилась покрытая землей маленькая собачонка. Обезумевшая от страха, она тут же убежала в ночь. Собаки-призраки молча последовали за ней, только Моан задержалась и посмотрела на Робби с грустью. Робби понял, что она зовет его за собой. Но Моан остановилась по другую сторону костра, ткнулась мордой в какую-то едва заметную ямку и затем побежала за остальными собаками.

Робби стал разрывать землю в указанном месте. В неглубокой ямке оказалось бездыханное тельце Лучика. Робби прижал ухо к месту, где должно было биться кошачье сердце, и ему почудилось, что жизнь еще теплится в рыжем котенке. Отойдя подальше от веселящейся толпы, Робби присел около родника. Лучикино тельце вяло лежало у него в руке. Потом оно чуть дернулось, и котенок раскрыл глаза. Робби радостно улыбнулся своему другу и оглянулся. По другую сторону родника стояла стая умерших собак и безмолвно смотрела на него. Он помахал им рукой, и они убежали прочь.

Робби гладил приходившего в себя Лучика и думал, что, возможно, сделал что-то дурное, выкопав животных из земли. Но при взгляде на рыжего котенка сама мысль об этом показалась ему невозможной. Конечно, завтра он обязательно расскажет об этом старосте и матери — пусть его даже отлучат от церкви или выгонят из деревни.

К нему бесшумно подошла Мойра Добкинс. Он испуганно прикрыл Лучика руками, но старуха засмеялась:

— Все-таки ты учудил это.

— О чем это вы, мисс Мойра?

— Все о том же, спаситель животных!

— Это вы зарыли собаку и кошку?

— Как будто у меня нет других дел! Это все чокнутый староста — решил умилостивить огонь двумя безвинными душами! Он же и молитвы читал, чтоб его разорвало! Он же и круг магический чертил, да разве помогут все его художества против истинной силы?

— Какая она, эта истинная сила?

— Тебе лучше знать — теперь ты ею владеешь.

— Мисс Мойра, я не хочу с вами ругаться.

— И не сможешь, потому что мы с тобой заодно. Старик умер в соседней деревне, куда ты его проводил, и умер спокойно и тихо. А почему он был так спокоен?

— Почему же?

— Потому что нашел себе замену. Пусть ты еще соплив, новый ведун, но ты уже есть.

Робби стало жутко. Он понял, что сказала старуха, и произнес:

— А вот и нет. Не хочу я никакой силы. Мне надо семью кормить. Я в доме помощник, а никакой не ведун.

Мойра Добкинс захихикала и погладила его по голове:

— Какой серьезный мальчик! Но только от силы не отказываются, ее принимают с благодарностью. Ты не стал блаженным дурачком, хотя и мог. Ты еще дитя, и душа у тебя чистая А раз не стал юродивым, дорога у тебя одна — ведать людскими болезнями. В такие ночи, как эта, ты сможешь даже и клады находить, которые только тебя и ждут.

— Нет!

— Тебя будут унижать и бить, на тебя будут молиться, — неумолимо продолжала старая Мойра. — В конце концов в твоем сердце не останется ничего, кроме горечи и обиды, но ты будешь сильным.

— Нет! Не хочу!

— К твоим услугам будут все тайны подводного и небесного миров, ты узнаешь язык трав, птиц, животных и научишься отличать человека от призрака.

— Нет!

— Ты другой. Ты уже сейчас можешь перенестись в другое место. Ты ведь уже знаешь это?

Робби содрогнулся. Она говорила правду, и он, помимо воли, кивнул головой. Старуха довольно проговорила:

— Я очень рада, что ты так молод. Ты многое успеешь сделать. Да, и возьми с собой эту живность, она теперь тоже принадлежит тебе.

Около Робби появилась маленькая собачонка которую он вырыл из ямы. Она все еще испуганно поджимала хвост, но послушно легла возле Лучика. Старая Мойра снова погладила Робби по голове:

— Ты — седьмой сын седьмого сына. Твой дед тоже был седьмым. Это число трижды оберегает тебя. Ты получил семь жизней, и каждая из них может быть настоящей. Тебе надо правильно ее выбирать.

— Вы можете подсказать, как это сделать?

— Нет.

— А у вас сколько было жизней?

— Одна, но я не могу на нее пожаловаться.

— Я вырыл этих двух бедняг. Что теперь будет?

Мойра пожала плечами.

— Я никогда не умела предсказывать будущее.

— Значит, и мне вы предсказали неправильно?

— Не цепляйся к словам. Насчет тебя все — полная правда.

Робби присел на траву и опустил голову. Старуха тихо отошла от него. Он поглядел ей вслед. Сейчас она не казалась ему страшной, она была просто грубоватой старой женщиной, которая прожила тяжелую жизнь. Лишь людские языки приписывали ей нечто загадочное.

Вдалеке горели яркие веселые костры, слышался гомон, в ночное небо струился можжевеловый дым.

Робби лег у родника, на его животе устроился котенок, а на ноги положила голову переставшая дрожать собака. Робби смотрел на звездное небо, и родник нежно журчал около уха и пытался что-то рассказать Робби на пока неведомом ему языке.

А впереди было еще семь жизней…

⠀⠀

На следующую ночь деревню дотла сожгли королевские стрелки. Все жители были убиты и сожжены прямо в своих домах. Однако перед этим из деревни исчезли: старуха Добкинс и Робби Бейкер с котом и собакой.

В 1466 году в английском городе Бристоле была прилюдно сожжена огромнейшая библиотека известного колдуна и кладоискателя Роберта Бейкера. Стоя у окна, он смотрел на костер из книг и пергаментов, а на подоконнике сидели громадный огненно-рыжий кот и черная собака…

Роберт Бейкер и его животные ушли из города той же ночью. Их видели в порту, где они садились на корабль, отплывающий в Венецию.

Похожего на Бейкера моложавого безбородого мужчину видели затем в Тоскане, в области, издавна почитавшей древние ритуалы. Кот и собака по-прежнему сопровождали его.

⠀⠀

⠀⠀ Ирина Сергиевская

Страшный жених
⠀(Заявление о явке с повинной гражданина Нагаткина А. Я.)

Я — потомственный московский интеллигент. Мои предки отличались исключительной добропорядочностью: верой и правдой служили Отечеству на разных поприщах и воспитывали детей в том же благородном духе. На протяжении более чем двухсотлетней своей истории наш род не опорочил себя ни взяточничеством, ни казнокрадством, ни шулерством — словом было чем гордиться до нынешнего года. Я сознаю, что бросил тень несмываемого позора на фамилию Нагаткиных, и не требую снисхождения, потому что убийца его не заслуживает. Ожидая приговора, который, надеюсь явится справедливым возмездием за совершенное мною злодейство, я решился написать исповедь своей жизни.

Предыстория моего преступления такова. Я успешно закончил университет и был направлен на работу в одно сверхсекретное учреждение. Как законопослушный гражданин, я не имею морального права распространяться насчет деталей моей работы. Повторю лишь то, что уже хорошо известно благодаря прессе эпохи гласности. Суть разработок, которыми занималось мое учреждение, заключалась в глобальном изучении семейства ящериц, в частности среднеазиатских варанов, с целью дальнейшего применения результатов наших опытов в военной промышленности, сельском хозяйстве, геодезии и градостроительстве. Предложив ряд внедрений, я быстро продвинулся по службе и стал заведующим небольшой лаборатории с примыкавшим к ней вольером, в котором жил пожилой подопытный варан Вонлярлярский (кто и почему назвал его так, осталось мне неизвестно).

Жизнь была прекрасно налажена и в ее размеренном течении оставалось нечто патриархальное. Утром я съедал превосходный завтрак, приготовленный мамой: яичницу с беконом, домашний паштет, кофе с густыми сливками. Обедал я также дома — благо, он был в пяти минутах ходьбы от работы. Засиживался в лаборатории часто допоздна, но голода не ощущал никогда, так как мама давала мне с собой кулек с пирожками. Ах, что это были за пирожки — пышные, румяные, необыкновенно изящной формы, с ветчиной и грибами, с сыром, с мясом, с яблоками, с изюмом, с курагой — и наконец, расстегаи!

Мама была отменной кулинаркой, что характерно для женщин рода Нагаткиных. Мужчины, женатые на Нагаткиных, никогда не разводились. Избалованный кулинарными шедеврами мамы, я, натурально, не спешил обзаводиться семьей. Посудите сами — когда вы привыкли к французской кухне с ее обилием изысканных соусов, к старомодной сервировке стола — серебро на крахмальной скатерти, фамильный кузнецовский фарфор, непременный букет цветов в вазе, — когда вы привыкли ко всему этому, тяжко приобретать иную, мерзкую привычку есть плохо зажаренную картошку за столом, покрытым исцарапанной клеенкой.

Должен подчеркнуть, что мамино кулинарное искусство имело прямое отношение к дальнейшему ходу событий. Как известно, вараны питаются мелкими ящерицами, змеями и млекопитающими. Наших подопытных кормили в основном мясом и витаминами. И вот как-то, засидевшись на работе до ночи, я отдал проголодавшемуся Вонлярлярскому мясо, захваченное из дому, — кусок тушеной грудинки под чесночным соусом. Варан пришел в изумление, но грудинку съел. Мой неосторожный поступок привел к непредвиденным последствиям: на следующий день Вонлярлярский отказался от сырого мяса и объявил голодовку. Попытка накормить его силой кончилась плачевно: ящер впал в ярость, ударил хвостом лаборанта и не пожелал участвовать в важных экспериментах. Дело дошло до начальства, которое, рассмотрев факты, приняло мудрое решение: в интересах дальнейшей научной работы кормить Вонлярлярского тушеной грудинкой под чесночным соусом по рецепту моей мамы. Были выделены средства на покупку чеснока, сахара, укропа, соли, тмина, базилика майорана, перца и кинзы. Мама была счастлива помочь мне и готовила вкуснейшее мясо, которое Вонлярлярский ел с наслаждением, а после благодушно позволял исследовать себя.

Все шло как нельзя лучше, но внезапно грянула беда. В одну неделю скоропостижно скончалась мама и расформировали наше учреждение. Государство, по всей видимости, не могло более изыскивать средства на содержание варанов. Необдуманное решение правительства оставило без работы множество научных сотрудников, и они разбрелись кто куда. Что же касается варанов, то здесь надо говорить о настоящей трагедии. Большую партию животных приобрела некая фирма по пошиву кожаных изделий. Впоследствии я видел на уличном митинге одного известного политического деятеля, который произносил речь о том, что «Россия должна идти своим путем в дальнейшем развитии цивилизации». Но меня поразили не эти слова, а внешний вид государственного мужа: он был в костюме из шкуры нашего варана. Я даже могу сказать, какого именно — Яши Бенардаки из 2-й лаборатории (у Яши на спине было характерное светлое пятно). Теперь оно украшало сутулую спину члена правительства. Другую партию варанов приобрел американский миллионер, любитель рептилий; из нескольких животных сделали чучела. Спасся от этого чудовищного геноцида только мой Вонлярлярский. Я напичкал его снотворным, завернул в одеяло и под покровом ночи вынес из лаборатории.

С тех пор варан поселился в моей холостяцкой квартире. Мама с фотографии на стене грустно наблюдала за тем, как изменились наши комнаты, из которых постепенно ушел уют; как стали потихоньку исчезать вещи (я был вынужден продать несколько семейных реликвий, пока не нашел работу). Если вы, граждане следователи, спросите, зачем я спас ящера от гибели, какой, так сказать, практический смысл имел мой поступок, то я могу ответить вам лишь одно: мне было жалко Вонлярлярского, я его любил. Но это чувство обходилось мне дорого. Приходилось скрывать, что в квартире живет ящер. Гулять я выводил его по ночам на специальном поводке-цепочке; обратно нес на руках, так как Вонлярлярский страдал старческой одышкой и не мог подниматься по лестнице.

Несмотря на меры предосторожности, жильцы дома все-таки пронюхали, что некое таинственное существо живет с ними бок о бок. Кто-то, возвращаясь ночью домой, увидел нечто странное — это был высунувшийся из кустов хвост Вонлярлярского. Словом, поползли сплетни самого оскорбительного, гнусного характера, и каждый день мою дверь стала обезображивать надпись: «Зоофил».

Однако наибольшую трудность представляло для меня приготовление тушеного мяса. В день ящер съедал не меньше килограмма грудинки, к ней еще полагался чеснок и приправы. А безработица была ужасна, унизительна. Идти же работать в сферу торговли или куда-нибудь еще в этом роде я не мог и не хотел. Я долго искал применения своему научному призванию, но все было тщетно. Выехать за рубеж я также не мог, потому что, по мнению того самого члена правительства, обряженного в костюм из шкуры Яши Бенардаки, знал важные государственные секреты и мог их выдать под пытками или попросту продать.

Так вот — я все-таки сдался: пошел работать наладчиком компьютеров в ложу египетского масонства. Туда меня рекомендовал член ложи, мой друг — известный писатель и публицист Альберт Эспада. В ответ на слабую реплику, что я ничего не смыслю в компьютерах, Альберт воскликнул:

— Старик! При чем тут компьютеры! Для этого у меня есть другой человек. А ты будешь приходить два раза в неделю в наш офис и отвечать на все звонки фразой «Вы не туда попали». Синекура, хрен-перец, синекура! Хватит на мясо и тебе, и твоему Вонлярлярскому.

Синекура, несомненно, спасла меня. После первой получки я набил холодильник мясом и даже купил себе вполне приличную пару брюк. Увидев обновку, Эспада твердо сказал:

— Старик, тебя нужно женить. Твоя жизнь в корне изменится. Ты получишь иной статус и станешь социально легален. Никто не осмелится написать «Зоофил» на твоей двери! В глазах окружающих ты будешь уже не извращенец, а приличный семьянин, в доме у которого живет тихое экзотическое животное — я имею в виду Вонлярлярского. Кроме того, мужчина должен иметь время, чтобы думать, читать и просто шляться по знакомым. А ты каждый день возишься на кухне, весь пропах чесноком, дом в запустении, под кроватью, хрен-перец, ящер гложет кость, как вурдалак.

Я не отказывался жениться, однако сомневался, что какая-нибудь женщина примирится с присутствием в доме Вонлярлярского; кроме того, я хотел, чтобы жена хорошо готовила. Эспада немедленно рассеял мои сомнения:

— Старик! Готовить можно научить кого угодно, даже идиотку. Что же касается Вонлярлярского, то будь в твоей квартире даже стадо варанов, любая женщина сочтет за величайшее счастье пасти их, лелеять и холить — лишь бы жить в самом центре Москвы, в трехкомнатных апартаментах.

Я заметил, что жить в центре сейчас стало опасно. Альберт бодро отпарировал:

— Недалеко вокзал, что весьма удобно в случае мятежа — можно унести ноги, если, конечно, по дороге не пристрелят. Впрочем, я тебя скоро вооружу (я вздрогнул). У меня есть свой человек на одной базе, он обещал достать пистолет и обрез. Надо вооружаться, старик. Отдан тайный приказ отстреливать масонов. Пистолет я оставлю себе, а тебе дам обрез. Ну а насчет невесты не волнуйся, у меня есть одна… э-э… моя ученица, из молодых писательниц-фантасток. Бюстообразная. Зовут Полина Менделюк.

Я вдруг ощутил острейшую неприязнь к жизни, но подавил это чувство, будучи неспособным устоять перед оптимистическими посулами Альберта Эспады. Несколько пугал меня обрез, но я надеялся, что Эспада о нем забудет. Я подробно излагаю ход событий, граждане следователи, чтобы картина моей жизни предстала перед вами во всех нюансах: это поможет понять, как было совершено преступление.

Итак, Полина Менделюк оказалась блондинкой с приятными чертами лица, которые несколько портила длинная нижняя челюсть. Но, в конце концов, я понимал, что и сам не красавец. Вонлярлярский привел невесту в состояние экстаза.

— Прелестный! — взвизгнула Менделюк и бросилась ловить ящера за хвост.

Вонлярлярский забился под кровать. Я поспешил занять девушку разговором о насущных проблемах жизни и в результате выяснил, что Полина Менделюк — полька из Вятки, куда были некогда сосланы ее дворянские предки; пишет фантастический роман-антиутопию и работает в редакции захудалого журнала. Пожалуй, подумал я, девушка будет счастлива прописаться в Москве, а вслух спросил, умеет ли она готовить.

— Я приготовлю вам праздничный ужин, — с придыханием пообещала Менделюк, и ее длинная челюсть сладострастно выдвинулась.

Вонлярлярский высунул из-под кровати голову. Я понял этот жест как одобрение выбору невесты и решил во время праздничного ужина сделать предложение.

Меню ужина Полина держала от меня в тайне. Пока она его готовила, я сидел в масонском офисе и однообразно отвечал на все звонки магической фразой: «Вы не туда попали». Воспоминания о маминых кулинарных шедеврах не давали полноценно работать. Ах, скумбрия в луковом соусе, плов с изюмом и черносливом, курица в вине, селедка по-гамбургски, равиоли!.. Вы, конечно, понимаете, как я торопился домой в тот день.

И что же я увидел на столе, покрытом скатертью в свежих жирных пятнах? Нечто политое майонезом, в эмалированной миске — салат «Оливье»! Далее, отвратительное месиво, поданное на стол прямо в сковороде, — пригоревшая квашеная капуста, которую продают в грязных полиэтиленовых пакетиках.

— Ешь! — сказала Менделюк, подвигая ко мне сковороду. — Это дико вкусно.

Я выразил сомнение. Менделюк, волнуясь, сообщила, что капуста — любимое польское блюдо и вся шляхта ела его с огромным удовольствием еще во времена Ивана Грозного, когда Курбский… Я заметил, что не принадлежу к шляхте, а потому желал бы видеть вместо жареной квашеной капусты и салата «Оливье» что-нибудь менее изысканное — к примеру, утку с яблоками и картошку с чесноком и тертым сыром. Кроме того, добавил я, хотелось бы удостовериться в том, что прелестная польская аристократка умеет готовить любимое Вонлярлярским мясо под чесночным соусом. Моя последняя реплика в буквальном смысле слова сорвала маску с Полины Менделюк. Челюсть ее яростно задрожала, и я услышал путаный монолог о том, какая сейчас ужасная жизнь; что у них, поляков из Вятки, всегда так готовят и никто не жалуется; что сейчас продукты дорогие; что интеллигент не должен предаваться гастрономическим излишествам и что люди себя прокормить не могут, а некоторые держат в доме разных мерзких птеродактилей.

Вонлярлярский высунул хвост из-под кровати и два раза вильнул им.

— У, пакость какая! — взвизгнула Менделюк.

«А вначале был прелестный», — горько подумал я. Вслух же высказал следующее:

— Да, я интеллигент, именно поэтому мне хотелось бы есть на чистой скатерти вкусно приготовленную еду, несмотря на то, что жизнь ужасна, а может быть, именно вопреки этому. Да, мне хочется хотя бы дома, в уюте, забыть о ложе египетского масонства и о всяких мятежах, которые, кстати, вдохновляются людьми, ничего не смыслящими в кулинарии. — Я так распалился, что начал кричать: — Все революционеры были ничтожными аскетами! Они не ели, они глотали, не прожевывая, все, что попадется! Вы знаете, уважаемая паненка, хотя бы одно блюдо, которое любил бы известный революционер, а?

— Ленин… молоко… в тюрьме! — бессвязно крикнула злобная Менделюк.

— Вы смеетесь? Он же его не пил, а писал им свои революционные мысли. Боже, какое извращение! Молоко надо пить, милая моя, его надо смаковать! Добавив в него каплю вишневого варенья, вы ощутите вкус нектара, вам захочется писать музыку, а не революционные тезисы!

— В тюрьме не было вишневого варенья! — взвизгнула Менделюк, не найдя других аргументов.

— Да, его не было, но почему? Потому что вместо того, чтобы учиться правильно варить варенье, эти умники и умницы занялись переустройством мира. Болтать на митингах гораздо легче, чем сварить литровую банку варенья, соблюдая правильные пропорции сахара и ягод!

— Да за такие речи вас еще недавно расстреляли бы, мещанин и ничтожество!

Телефонный звонок пресек нашу перепалку. Звонил Альберт Эспада, жаждая узнать, как идут дела.

— Старик, ты вовремя, — сказал я, прожигая яростным взглядом Полину Менделюк. — Ты обещал достать обрез. Он мне срочно нужен. Понял меня, хрен-перец?

— Убийца! — завопила невеста и выскочила из моей квартиры навсегда.

Надо отдать должное Эспаде: узнав подробности о своей протеже, он полностью одобрил мое поведение и тут же предложил новую претендентку на роль жены — делопроизводителя издательства, интеллигентную разведенную женщину с маленьким ребенком. Я вздрогнул.

— Ничего, старик, — успокоил Эспада, — ребенок смирный, он будет резвиться и играть с Вонлярлярским.

— А готовить она умеет? — спросил я.

— Я почти уверен в этом, — сказал Эспада. — Но если хочешь, можно проверить. Я пошлю своих людей, и они…

— Не надо, — сказал я, решив еще раз испытать судьбу.

Надо отметить, что к моменту моего знакомства с Ариадной Кондуковой (так звали вторую протеже Эспады) работы в офисе масонской ложи прибавилось. Теперь я посещал его не два раза в неделю, а пять и, кроме фразы «Вы не туда попали», должен был отвечать на звонки во второй половине дня: «Будьте любезны, позвоните завтра». Я даже не пытался понять, что значили эти фразы. За все время моей работы в офисе его посещал только один масон — Альберт Эспада. Он прибегал каждый день и молча сидел в маленьком кабинетике за пустым столом, под портретом основателя ложи графа Калиостро. Посидев минут пять, Эспада стремительно убегал. Я подозревал, что это некий загадочный масонский ритуал, но не задавал вопросов.

Вынужденное сидение в офисе отнимало массу времени, из-за этого я не успевал готовить для Вонлярлярского мясо регулярно. Бедняга получал любимое блюдо лишь три раза в неделю, в остальные дни с отвращением глотал сырое мясо, и это не замедлило дурно сказаться на его поведении. Вонлярлярский стал агрессивен и на ночной прогулке чуть не убил хвостом подвернувшуюся овчарку. В темноте мне удалось скрыться от хозяйки, но с той поры ящер боялся выходить из квартиры и начал стонать во сне. Эспада был прав: веселые игры в обществе маленького ребенка могли спасти Вонлярлярского от тяжелой депрессии.

Ариадна Кондукова оказалась крупной женщиной с пристальным смиренным взглядом и приятными спокойными манерами. Все в ней соответствовало внешнему представлению о неназойливой, умной, тактичной женщине и отменной хозяйке. При первом знакомстве она сдержанно поведала, что муж бросил ее из-за несходства эстетических пристрастий: ему нравилось смотреть по телевизору футбол, а ей — многосерийные фильмы. Я многозначительно сказал, что равнодушен к телевидению, и Ариадна стыдливо покраснела, поняв смысл моей реплики. Вонлярлярский слушал наш диалог, лежа на кровати, и, казалось, с симпатией подергивал хвостом. Мы договорились, что в следующий раз Ариадна приведет знакомиться своего ребенка и приготовит что-нибудь вкусное. Я дал ей ключи от квартиры и приличную сумму денег, попросив не скупиться.

Сидя в масонском офисе, я мечтал о сладостном домашнем уюте, о вкусных запахах на кухне и о тишине, которую нарушает только благородный бой старинных часов в маминой комнате. Словом, я хотел раз и навсегда устроить свой быт, чтобы жить в нем с удовольствием, а не влачить постылое ярмо.

И вот наконец, полный надежд, я вошел в свою квартиру, где хозяйничала Ариадна Кондукова. Дикий визг, доносящийся из столовой, потряс меня еще на пороге. Бросившись туда, я узрел следующее: маленькая толстая девочка пыталась силой накормить Вонлярлярского с ложки какой-то красной кашицей. Ящер стонал, сжав челюсти, и отворачивал голову. Двигаться он не мог, поскольку был связан крепкой веревкой. Ужасное дитя голосило от избытка какой-то людоедской радости.

— Что это?! — оторопело воскликнул я.

Из кухни появилась Ариадна и сообщила, что не может позволить своей Лялечке играть с хищником, который не связан.

— Я даже ему хвост прикрутила к батарее, — заключила она.

Вопли Лялечки и стоны Вонлярлярского настолько оглушили меня, что я не сразу сообразил развязать ящера, а бессильно сел за стол. Здесь меня ожидал еще один сюрприз.

— Что это? — вновь повторил я.

Скатерть на столе отсутствовала. Прямо на его дубовой поверхности стояла большая грязная кастрюля, из которой валил пар. Из супника торчал батон. В селедочнице покоилось нечто политое майонезом.

— Салат «Оливье», — гордо пояснила Кондукова, следя за моим взглядом.

— А это что, там, в кастрюле? — просипел я.

— Это — тельное, — торжествующе сказала моя невеста.

— Оно из чего? — спросил я, содрогнувшись.

— Как из чего? — удивилась Кондукова. — Из рыбы. Я минтай купила.

— Но это же вульгарная вареная рыба! — вскричал я, заглядывая в кастрюлю.

Лялечка затихла, а Вонлярлярский перестал стонать.

— Тельное — оно и есть рыба, — тягуче сказала Ариадна и добавила с обидой: — Может, вы беспокоитесь, что я дешевую рыбу купила, так я это специально — и так наедимся. А остаток денег я отложила, чтобы купить вам шарфик и перчатки на зиму.

— На какую еще зиму?! Сейчас весна!

— Я хотела как лучше… — замычала Кондукова.

— A-а, вы хотели поселиться здесь сегодня же! Посмею разочаровать вас, этого не будет, — заверил я и, встав, поспешил развязать варана.

Он весь был облит отвратительной кашицей. Лялечка зачерпывала ее со дна какой-то банки и задумчиво отправляла в свой устрашающе распахнутый рот.

— Что это? — гневно спросил я, вытирая голову Вонлярлярского носовым платком.

— Это соус «Анкл Вэнс», — всхлипнула Кондукова. — Это я вам приятное хотела сдела-а-ать, две банки купила-а… Одну Лялечка взяла с динозавром поиграться…

Освобожденный Вонлярлярский юркнул под кровать, а я, стараясь сохранять вежливость, спросил Кондукову, почему на столе нет скатерти.

— А зачем ее пачкать, она ведь чистая! — с коровьим простодушием удивилась невеста. — И так ведь поесть можно.

— Можно, все можно, — согласился я. — Но я привык есть на чистой скатерти. К тому же мне омерзителен вид закопченной кастрюли на столе и салата «Оливье», ставшего официальным символом всех советских застолий.

— Но тельное! — с отчаянием воскликнула Ариадна. — Вы его даже не попробовали! Попробуйте, и вы возьмете назад все свои слова!

— Напрасно вы называете содержимое кастрюли тельным, многоуважаемая Ариадна. Это всего лишь плохо вымытая мороженая рыба, которую сварили наспех, бездумно, не удосужившись даже прибавить специй. Очевидно, вас неправильно информировали. Тельное готовят из рыбного фарша. Кроме того, его поливают белым соусом с горчицей.

— Как это — белым? — медленно моргнула Кондукова.

— Да очень просто — в него мука добавляется, плюс бульон, плюс масло, плюс горчица по вкусу! — простонал я.

— И это я все должна делать? — возмущенно промычала Ариадна. — А когда же мне жить? Я жи-ить хочу-у!

— Если в вашем представлении жить — это смотреть изнурительные многосерийные фильмы и поощрять ребенка к истязаниям животных, то я противник такой жизни!

— Вы прямо как мой муж, — запричитала Ариадна. — Он тоже ко всему придирался, а потом у-ушел… сейчас партию свою создал, говорят…

— Вы ничуть меня не удивили. Я сам мог догадаться, что после вынужденного употребления подобной пищи в течение нескольких лет он организовал не творческий союз, не пункт по приему стеклотары, не банк и не артель по изготовлению матрешек, а именно политическую партию.

— Вы — страшный циник, — сказала Ариадна, наклонив голову, будто собираясь боднуть меня.

— Дядя — дурак, — вставила, чавкая, Лялечка.

— Да, — охотно согласился я. — Дядя — циник и дурак. Он не желает есть так называемое тельное, после которого один путь — в политику. Он презирает покупной соус «Анкл Бэнс», этот знак спешки и безвкусицы современной жизни. Научитесь, любезная, готовить соус собственноручно. Этим, а не чем-то другим, вы поможете обществу встать на ноги.

— Все мужики — сволочи! — выкрикнула уже на пороге Кондукова.

— Это оттого, что их кормят бездарные кулинарки! — заключил я вслед ей и с чувством глубокого удовлетворения закрыл дверь.

Телефон звонил весь вечер, но я не брал трубку, решив наказать сгоравшего от любопытства Эспаду. Я был зол на него и намеревался при личной встрече в самой категоричной форме пресечь все будущие попытки навязать мне очередную невесту. На следующий день я отправился в офис. Его вид показался необычным и даже странным: во-первых, по полу было рассыпано битое стекло, а во-вторых, дверь в кабинетик Эспады оказалась распахнута и на столе трезвонил обычно немой телефон. Я взял трубку и был сразу оглушен воплями Эспады:

— Старик! Все накрылось! Уходим в подполье! Я вчера тебе звонил весь вечер, хотел предупредить! Сматывайся из офиса!

Я не поверил ему и расценил истерический монолог как провокацию: очевидно, масоны проверяли, нарушу ли я строжайший приказ отвечать на все звонки лишь двумя фразами.

— Вы не туда попали, — отрапортовал я.

— Идиот! — взвыла трубка. — В окно посмотри! Сейчас все взлетит, хрен-перец!

— Будьте любезны, позвоните завтра, — злобно ответил я.

— На пол ложись, кретин! — надрывался Эспада.

Я посмотрел в окно: по улице брели старухи, бежала компания тощих псов и медленно ехал миниатюрный автомобиль с кокетливо оттопыренным задом. Около офиса автомобиль притормозил, дверца отъехала в сторону, и на тротуар спрыгнул малютка в пионерском галстуке с нельсоновской черной повязкой на лице.

— Ложись! — взвыла трубка.

Но я не успел. Малютка выхватил крошечный пистолет со смешным раструбом и выстрелил в окно. Тотчас со стены на меня обрушился портрет графа Калиостро. Я упал. Автомобиль с преступником исчез. Пионерская пуля явно метила мне в лоб, но угодила в живот прославленного мага. Натурально, после этого я счел невозможным бросить портрет моего спасителя в разоренном офисе. Не дожидаясь милиции, я ретировался и добрался до дома без приключений.

Итак, масонской ложи больше не существовало. Я чудом остался жив, но лишился работы. Что делать? Вновь ждать, пока инграта патриа призовет меня под знамена науки? Глупо. От этих душераздирающих мыслей меня стало лихорадить, поднялась температура. Я рухнул на кровать и уснул, обняв Вонлярлярского. Маленький гадкий пионер гонялся за мной несколько часов по всей квартире. Я отстреливался из пальца, выкрикивая «Кх! Кх!». Кошмар был прерван тревожным звонком. Шатаясь, я добрел до двери, открыл ее и впустил в дом миниатюрную пухленькую незнакомку.

— Наина Левенгук, живу в соседнем подъезде, в пятой квартире, — представилась она переливистым взволнованным голоском — Я — хозяйка овчарки, которую два месяца назад смертельно ранил хвостом дракон, проживающий в вашей квартире.

Говорить я был не в состоянии, поэтому жестами и мимикой выразил одновременно глубочайшее сочувствие овчарке и недоумение по поводу какого-то мифического дракона. Наина сообщила, что Вонлярлярского давно ненавидит весь дом и что она, лично, совсем не против дракона, но вчера овчарка Альма скончалась вследствие рокового с ним столкновения. Из длинной речи я узнал также, что Наина Левенгук — врач и это помогало ей лечить Альму, что причина визита ко мне — потребность выразить свое негодование и что Вонлярлярский подозревается жильцами еще в нескольких преступлениях: двух квартирных кражах, порче водопроводных труб и зверском убийстве официанта валютного ресторана из соседнего дома. Тут у меня от волнения пошла носом кровь, я упал в обморок и очнулся уже утром в своей постели. Наина Левенгук исчезла. На стуле около кровати блестел в миске маленький шприц, на иголке повис клочок ваты. Я поморщился, а Вонлярлярский под кроватью тихо и скорбно вздохнул.

Дверь в комнату отворилась — вошел, мерно стуча палкой, седобородый странник. «Солженицын?.. Калики перехожие?..» — промелькнуло в моей больной голове. Остановившись подле кровати, странник сорвал бороду и парик, отбросил палку — я узнал Эспаду.

— Ты еще долго будешь в подполье? — поинтересовался я.

— Старик, я только что на твоих глазах вышел из него. Ложа египетского масонства полностью себя дискредитировала.

— А этот страшный одноглазый пионер, он не арестован?

— Это был Мандаринов, — загадочно ответил Эспада, и я понял, что мой вопрос неуместен и глуп.

— Что же будет дальше? — растерянно спросил я.

— Дальше — все просто. Я решил восстановить в этой стране монархию, — строго и вдохновенно объявил Эспада.

— О, несчастный! — возопил я. — Лучше бы ты купил сыроварню или открыл ресторан, где готовили бы фирменное блюдо — седло барашка!

— Старик, возьми себя в руки. Поясняю: тщательно проанализировав исторические материалы, я пришел к выводу, что инспирировать небывалый подъем системы общественного питания в нашей стране может только монархический режим.

— Пожалуй, — согласился я, на мгновение задумавшись.

Эспада немедленно вдохновился этим и закричал:

— Но пусть при мне не произносят фамилию Романовых! Они давно исчерпали себя и не могут править Россией! Вначале, старик, у меня была мысль позвать на российский трон отпрыска английского королевского дома, но…

— Что ж, — перебил я. — Несмотря на пристрастие к овсянке, Англия дает прекрасный пример для подражания. Чего стоит хотя бы ежедневный файф-оклок и великое правило пить чай с молоком!

— Меня остановила отнюдь не овсянка, а ростбиф, — сердито сказал Эспада. — Тотальное внедрение ростбифа чревато неуправляемыми вспышками анархизма, а хуже русского бунта, как известно, ничего нет. Таким образом, Англию я вежливо отметаю. Франция по известным причинам, увы, вообще не может представить кандидатуру подходящего происхождения — эгалите, фратерните и либерте. Хрен-перец, одним словом.

— Не терзай меня, — застонал я. — Если бы в свое время Еписавет Петровна вместо того, чтобы заводить шашни с этим певчим, как его, с Разумовским, вышла замуж за французского принца, — луковый суп мог бы сделать для России больше, чем все вместе взятые идеи Просвещения!

Вонлярлярский застучал хвостом, а я, оглохнув на мгновение, со стыдом вспомнил, что ящер голоден.

— …и решил пригласить кого-нибудь из испанских Бурбонов, — строчил Эспада.

— В принципе ничего не имею против, — заметил я. — Употребление морских продуктов и цитрусовых укрепляюще действуют на всякую монархию. Вспомни, к примеру, Японию.

— Японцев звать нельзя, — покачал головой Эспада. — Рис встретит огромное сопротивление картофеля, начнутся бунты. Нет, только испанские Бурбоны! У меня есть свои люди, я хоть завтра готов создать коалицию, но мешают, как всегда, финансовые трудности.

— Да, — согласился я, остро осознавая, что вновь стал безработным.

— Старик, как только Хуан Карлос дозвонится до меня, я согласую с ним кадровый вопрос — сам понимаешь, это чистая формальность. Ты будешь пресс-атташе.

— Какой Хуан Карлос? Какой пресс-атташе?

— Хуан Карлос — испанский король. А пресс-атташе — только название; на самом деле ты будешь ездить со мной за границу. Венеция, Париж, Багдад, хрен-перец! Только бы он дозвонился поскорее. Все зависит от того, когда в моем районе починят телефонный кабель.

— А ты обрез обещал и не достал! — горько упрекнул я.

— Старик, не смеши меня. Даже если бы у тебя был обрез, Мандаринов успел бы раньше.

Вонлярлярский высунул голову из-под кровати, и это направило мысли Эспады в иное русло:

— Пока починят кабель, пока Хуан Карлос дозвонится, пройдет неизвестно сколько времени. В общем, старик, тебе надо…

— Я не буду жениться! Они никто не умеют готовить!

— Ты, ей-богу, принимаешь меня за какого-то гоголевского Кочкарева. Ошибаешься. Не об этом сейчас моя дума.

Короче, он предложил продать Вонлярлярского испанскому послу за 150 тысяч долларов. Ах, граждане следователи, мне надо было задержать внимание на странном звуке, вспыхнувшем и погасшем где-то в недрах квартиры, когда Эспада назвал сумму. Но я был слишком взбешен предложением и закричал:

— Нет, нет и нет! Вонлярлярский — мой друг, он стар и беспомощен, он мне верит!

— Как хочешь, но я бы на твоем месте крепко подумал. Ведь когда дела завертятся, ты сможешь выкупить Вонлярлярского. Тогда, старик, сто пятьдесят тысяч долларов будут для тебя ничто, тьфу!

Эспада уехал домой ждать звонка от испанского короля. И сразу в комнате появилась Наина Левенгук. Ушки и щечки ее пылали от возбуждения. Я понял, что она слышала наш разговор. Да, слышала, подтвердила Левенгук, но совершенно случайно. Задремала на кухне после бессонной ночи, в течение которой делала мне уколы и меняла компрессы. Я устыдился и выразил ей искреннюю благодарность за помощь.

— Но ведь я врач, — скромно напомнила Наина, теребя пальчиками кисточки кружевного воротника.

Вонлярлярский застонал.

— Он хочет есть, — поняла Левенгук. — Что ему дать?

— Мясо под чесночным соусом, — инквизиторским тоном сказал я. — Мясо надо хорошо вымыть, нарезать крупными кусками и положить в холодную воду. Соус же готовится следующим образом…

Язык мой внезапно окаменел от накатившей слабости — я вновь потерял сознание.

Очнулся от ощущения, что кто-то лежит рядом. Я провел рукой по постели, ожидая нащупать шершавую голову Вонлярлярского, но вместо него обнаружил совершенно голую и бодрствующую Наину Левенгук. Вонлярлярский плакал под кроватью.

— Теперь мы всегда будем вместе, — прошептала Наина. — Я сразу это поняла, ведь ты так смотрел на меня, так смотрел — как на изваяние идола богини Венеры! Ты такой, такой… не от мира сего. Бедный ребенок! Я поняла, что не хочу терять тебя. Мы будем с тобой работать, поедем в Испанию и станем жить в Севилье. По вечерам мы будем рассказывать друг другу сказки, я буду петь тебе свои песни. Хочешь, я спою?

— Мнэ-э… — ошарашенно выдавил я.

Левенгук переползла через меня (я охнул), соскочила на пол, накинула на плечи шаль и неверным тонким голоском нудно, как муздзин, затянула балладу о каком-то принце и цыганке. Пение сопровождалось танцем — Наина сильно стучала ногами об пол и мелко ритмично приседала. Ее розовая кожа мокро, как у русалки, блестела.

Психологический расчет был достаточно примитивен: Левенгук надеялась, что вслед за исполнением номера я заплачу и сделаю предложение, после чего появится курьер от испанского короля и в качестве свадебного подарка вручит билеты в Севилью и много денег. Каково же было разочарование прелестницы, когда ее вежливо поблагодарили за импровизированный концерт и осведомились, умеет ли она все-таки готовить мясо под чесночным соусом.

— Это — твое жизненное кредо? — спросила Левенгук, соблазнительно распахивая шаль.

— Да. Я вырос в приличной семье и не считаю возможным изменять ее принципам.

Наина многозначительно кивнула, услышав про семью, оттопырила пальчик в сторону портрета графа Калиостро и спросила:

— Это твой дедушка?

— Нет, — бестрепетно ответил я. — Это двоюродный дядя, погибший на дуэли от раны в живот, — рану вы можете видеть воочию. А дедушка выше и левее.

Левенгук всмотрелась в гравированный портрет Лоренцо Медичи и выдохнула:

— Обалденный мужчина!

Вонлярлярский зарыдал.

Много позже я понял, почему рыдал ящер. О нечеловеческая чуткость!.. Роковые события надвигались, а я, не зная об этом, сидел на кухне и руководил действиями по-прежнему голой Наины Левенгук, пытавшейся приготовить мясо под чесночным соусом.

— В кулинарии я экспериментатор, — заявила она, вываливая мясо из пакета в раковину. — Я не люблю канонов. Если в рецепте сказано «Добавьте сливочного масла», я добавляю маргарин, и получается вкусно…

— Не надо маргарина, — твердо сказал я.

Наина бухнула мясо в кастрюлю и задумалась, сложив руки на голом животе.

— Зажгите конфорку, — посоветовал я. — Огонь должен быть маленький.

— Но ведь на большом быстрее сварится, — простодушно заметила Наина.

— Еда не любит сильного огня, — терпеливо объяснил я. — Поставьте кастрюлю и займитесь соусом.

— Может, налить в мясо уксусу с перцем? — предложила Наина. — Я так всегда делаю, и все едят.

— Не знаю, кто эти все, — раздраженно сказал я. — Прошу вас почистить головку чеснока и вынуть из шкафчика приправы, причем особое внимание обратите на майоран.

Вместо этого Левенгук вытащила бутылку кетчупа, открыла ее, понюхала и, неосторожно тряхнув, вылила несколько капель на стол и себе на живот. Кокетливо рассмеявшись, она вытерла живот ладонью, облизала ее, потом чуть подумала и слизнула капли со стола, а напоследок, глядя на меня с очаровательным лукавством, облизала горлышко бутылки. Я замер. Мое лицо, по-видимому, не выражало ничего хорошего. Однако самоуверенная Наина истолковала это иначе.

— Бедный ребенок, — просюсюкала она. — Ты стесняешься при свете смотреть на обнаженную женщину! Поцелуй меня!

Растопырив руки, она тяжело зашлепала ко мне.

— Дура! Достаньте лучше майоран! — страшно крикнул я.

И в этот момент дрызгнуло стекло — в окно влетел камень. Он упал точно в кипящую кастрюлю, подняв фонтанчик брызг. Наина взвизгнула, схватившись за ошпаренную ягодицу, и заголосила:

— Вот оно, началось! И все потому, что людям жрать нечего, а тут всякую мерзость майоранами кормят!

Я осторожно выглянул в окно. Во дворе волновалась компания старушек и подростков. Старушки грозили мне кулачками, а подростки улюлюкали. Я не мог понять, что им надо, но вдруг услышал вопль: «Убить дракона! Убить дракона!» Мгновенно ужасный клич повторили два десятка глоток, и в окно полетел второй камень. Я в ужасе пригнулся и отбежал в глубь кухни. Наина металась по коридору, потирая обожженное место:

— Сто пятьдесят тысяч долларов человеку дают! Надо продать эту тварь сейчас же! Где телефон испанского посла?!

— Немедленно уйдите. Вы мне ненавистны! — страстно взмолился я.

— Безбожно! Безбожно! Ты забыл, что между нами было? — заверещала Левенгук. — Ты воспользовался моей беспомощностью и принудил к интимной близости! У меня может быть ребенок!

— Вон! — крикнул я.

— Ах, вот ты как? — злобно запищала Левенгук, натягивая на пухленькие ножки колготки. — Ты не состоялся как личность, ты — безработный слизняк, помешанный на жратве! Извращенец! Твой дракон убил мою собаку! А я уже считала тебя своим женихом! Я еще расскажу всем, чем ты со своим дружком занимаешься: Россию хотите отдать на разграбление какой-то паршивой Испании! Чтобы здесь показывали гнусную корриду и говорили на испанском языке?.. — Тут она почти зарыдала. — Единственное, что у нашего народа еще осталось — это язык, на котором писал Достоевский! А таких, как ты, линчевать надо!..

Уже на пороге, одетая кое-как, Наина Левенгук сообщила, что у нее черный глаз и что она не простит мне насилия.

Конец моей истории близок, граждане следователи. После ухода Наины я забаррикадировал дверь и позвонил Альберту Эспаде, но никто не ответил. Во дворе бесновались и до вечера кричали «Убить дракона!». Вонлярлярский забился под кровать и тихо стонал. Я боялся зажигать свет и сидел на полу, гладя высунувшийся хвост ящера. В милицию, сами понимаете, я звонить не мог: меня арестовали бы как похитителя казенного варана. Еще я боялся, что Наина Левенгук обвинит меня в изнасиловании. Отравленные страхом мысли скакали, как безумные. То я хотел бежать к испанскому послу, то в ложу египетского масонства, то вспоминал, что я без пяти минут пресс-атташе и скоро поеду за границу, но это почему-то не внушало мне оптимизма.

В кастрюле с мясом кипел камень. Я прокрался на кухню, выключил плиту, а там вдруг с облегчением понял, что надо немедленно обратиться в правительство, и тотчас отправился на его поиски. Заявляю совершенно искренне, граждане следователи, что я и в самом деле не знал, где помещается наше правительство. Я надеялся, что мне укажет адрес какой-нибудь прохожий или милиционер.

Выскользнув из квартиры, я прошмыгнул по двору и быстро побежал в сторону Кремля, обдумывая свою речь. Ваши превосходительства, твердил я, то есть не превосходительства, а как вас там… господа, что ли. Являясь владельцем ящера, который спасен мною от геноцида, учиненного в сверхсекретном учреждении по вашей милости, я хочу выразить протест… Праздные старушки бьют стекла, ужасные пионеры стреляют… испанский король не может дозвониться до писателя Альберта Эспады, потому что испорчен кабель! Ваши превосходительства, господа правительство, издайте приказ, запрещающий людям плохо готовить. Я уверен, что приготовленная по всем правилам утка с яблоками в винном соусе — вернейший способ побороть в себе желание бить стекла в доме соседа. Вы возразите, что не все могут позволить себе купить утку. Что ж, в таком случае я готов обнародовать несколько рецептов вкуснейших блюд из картошки — рагу, например. Картошку надо вымыть, нарезать кружочками, далее приготовить репчатый лук… Тушить тридцать минут в духовке, подавать в горячем виде с зеленью. Колбаса и покупной соус — источник лености, разврата и комплексов неполноценности, они уравнивают всех, усредняют… Нельзя убивать в человеке творческое начало, господа правительство! Посему прошу оградить моего друга, не сделавшего никому зла, несчастного старого и беспомощного дракона Вонлярлярского от гнусных посягательств… потому как даже испанский король Хуан Карлос…

На середине пути я остановился, помертвев от пронзившей меня догадки: обращаться к правительству бесполезно — там есть деятель, который носит костюм из шкуры варана. Я повернулся и побрел домой. Лил нудный теплый дождь, лишавший иллюзий, что где-то, по карте слева, существует Пиренейский полуостров, благоухающий лимонами, корицей и мускатом.

На двери квартиры красовалась надпись: «Зоофил». Я взялся за ручку — дверь была не заперта. Чуя недоброе, я побежал в комнату и заглянул под кровать — Вонлярлярский исчез, его плюшевый коврик был жалко скомкан.

— Украли-и! — крикнул я и зачем-то бросился звонить Эспаде.

Снова никто не ответил. Я долго метался по комнате, пока не наткнулся на стул: миска, в которой утром лежал шприц, была пуста. О, витязь, то была Наина! Похитив Вонлярлярского, она хозяйственно прихватила и свой шприц.

— Что, что делать? — взмолился я, обращаясь к портрету графа Калиостро. — Ну, помоги мне, если ты маг. Помоги, Господи!

Поверите ли вы мне, но в тот самый момент в квартиру вошли. Я выскочил в коридор. Там стоял скромный, аккуратно одетый мальчик в тореадорской шапочке, украшенной веселым бубенчиком. Черная нельсоновская повязка пересекала конопатое лицо.

— Мандаринов?! — в страхе попятился я.

— Так точно! — звонко подтвердил давешний пионер-киллер, щелкнув каблуками. — Имею честь сообщить: с борта воздушного лайнера, следующего рейсом Москва — Мадрид, дон Эспада передает вам привет и просит напомнить, что посол ждет вашего решения. Извольте также принять обещанный вам доном Эспадой презент.

Он торжественно вручил мне сверток в серебряной бумаге и удалился, звеня бубенчиком.

«Видимо, кабель все-таки починили», — подумал я, разворачивая бумагу и доставая обрез. Дальнейший план действий был ясен. Спрятав обрез под пальто, я бросился в соседний подъезд, к Наине Левенгук. На лестничную площадку из кухни выходило маленькое освещенное окошко. Я подкрался к нему и осторожно, сбоку, заглянул внутрь. Изваяние идола богини Венеры сидело за столом в компании старика, который полировал вынутую изо рта челюсть куском туалетной бумаги, и мордастого мужчины средних лет в серой от грязи майке. Царица голосом и взором свой пышный оживляла пир…

На столе имели место: черная сковорода с остатками картошки и недоеденный салат «Оливье» в поцарапанной кривобокой кастрюльке; далее — два сморщенных соленых огурца на обрывке газеты, закопченный чайник, колбаса, нарезанная толстыми ломтями, «Анкл Бэнс», пустые разнокалиберные рюмки, несколько бутылок. Изваяние идола богини любви с наслаждением курило, стряхивая пепел в тарелку с остатками еды. Я закрыл глаза и нащупал обрез.

Но компания вдруг захохотала. Я содрогнулся и вновь открыл глаза. На столе, среди объедков и грязной посуды, лежал обмотанный веревкой Вонлярлярский. Старик, развлекаясь, тыкал ему в нос свою челюсть, второй — в майке — восторженно бил ящера по спине пустой бутылкой, Наина Левенгук хохотала, выпуская дым из ноздрей. Хохот усиливался, как обвал в горах, и до меня донеслось:

— Сто пятьдесят тысяч долларов!..

Я утер слезу, прицелился и выстрелил, крикнув:

— Так не доставайся же ты никому!..

Чистая душа Вонлярлярского ускользнула в драконий рай. Там, среди призрачных камней и песка, навечно поселился мой горемычный друг. Озирая мысленным взором свою жизнь, я понял, что напрасно удивлялся многим ее проявлениям и напрасно столь часто охватывало меня тягостное недоумение.

Теперь я бесстрастно спокоен в ожидании суда, и лишь одно продолжает мучить меня: интересно, принято ли в Испании добавлять в чесночный соус майоран и если да, то сколько?..

⠀⠀

⠀⠀ Святослав Логинов

Jus naturae

Общую или натуральную юриспруденцию в младших классах читал сам господин Кони. Это вам не какой-нибудь нотариус, раз и навсегда затвердивший свод законов и способный только механически повторять их, ни на одну букву не отклоняясь от однажды заученного. Господин Кони был дипломированным юристом, умел толковать любой закон и мог бы стать известным адвокатом, а вернее — прокурором, ибо это больше отвечало его наклонностям. Однако он предпочел карьеру юрисконсульта в начальной школе и председателя опекунского совета в приюте для малолетних граждан.

Что касается самих малолетних граждан, особенно склонных к антиобщественным поступкам, то они предпочли бы, чтобы господин опекун стал судьей или даже генеральным прокурором. Куда как просто, если бы натуральную юриспруденцию вел деревенский нотариус или вовсе секретарь. Зазубри что положено, и живи себе в правовом государстве. У господина Кони такие штучки не проходили. Он густо покрывал доску рядами сложных формул, рисовал интегралы и матричные уравнения, ничуть не смущаясь тем, что подопечные еще и таблицу умножения усвоили не твердо.

— Незнание закона не освобождает от ответственности, — не уставал он повторять, выписывая на аспидной поверхности доски острые загогулины радикалов.

Немудрено, что питомцы господина Кони, не слишком разбираясь в написанном, люто ненавидели радикалов и все до одного считались приверженцами либерализма.

— Таким образом можно считать доказанным, — кроша мел говорил господин Кони, — что законы сэра Исаака Ньютона продолжают определять правовое состояние нашего мира, поскольку поправки Эйнштейна касаются лишь некоторых граничных состояний и регламентируют поведение систем, не встречающихся в приватной жизни.

Господин Кони строго оглядел класс и вопросил:

— Позволительно ли мне будет узнать, о чем думает Алекс Капоне?

Алекс встал из-за последней парты.

— Я — замялся он, — я слушаю урок, ваша милость.

Правду, только правду, всю правду! — потребовал педагог.

Господин Кони недолюбливал Алекса. Возможно, в том были виноваты преступная фамилия воспитанника, а также его имя, которое Кони тоже считал преступным, ошибочно производя «Алекс» от латинского «а lех» — противозаконный. Впрочем, открыто проявлять неприязнь господин Кони себе не позволял, поскольку, являясь опекуном юного Алекса, был обязан относиться к нему отечески.

— Я не понимаю, — признался возможный злоумышленник, — зачем это нужно? Я говорю о поправках Эйнштейна. То есть не вообще о поправках, а о пределе скорости. Это только на шоссе скорость нельзя превышать, а так… почему нельзя двигаться выше скорости света? Кому от этого плохо?

— Это закон природы! — отчеканил господин Кони. — Законы природы не обсуждаются, они самодостаточны, их можно изучать и необходимо выполнять. Все. Садись.

— Но ваша милость!

— Я сказал — все!

— Слушаюсь, ваша милость.

Алекс сел на место. Он ловил на себе недоуменные взгляды одноклассников. Никто не понимал, зачем ему понадобилось вылезать с вопросом, какой и первоклашке задавать стыдно. Сейчас господин Кони ничего не сказал, да и потом все будет как обычно, но на экзамене Алексу эту выходку помянут, можно не сомневаться. Неотвратимость возмездия — основной принцип законности.

Алекс и сам знал это, но сдержаться не мог. Его распирала тайна.

Неделю назад у Алекса появился замечательный друг. С первого взгляда могло показаться, что ничего примечательного в Грегоре Стасюлевиче нет. Он не был ни богат, ни особо учен. Рядовой присяжный заседатель, которому, наверное, и в суде-то не приходилось бывать. Где чтят законы, суды — редкость, а звание присяжного имеет любой гражданин, достигший двадцати одного года.

И все-таки новое знакомство не давало Алексу покоя. Дело в том, что Стасюлевич строил во дворе своего дома некую машину. То был очень странный агрегат, разом напоминавший детские качели, стиральную машину и будку телефона-автомата. Алекс увидел ее, когда гулял по улице и от нечего делать заглянул в щель забора, окружающего дом Грегора. Несколько минут Алекс разглядывал механизм и следил за действиями механика, а потом громко спросил:

— А что вы делаете?

Грегор — Алекс тогда еще не знал, что этого человека зовут Грегором, — не стал ни сердиться, ни напоминать о священном праве собственности, которое Алекс попирает, заглядывая в щель. Грегор вытер руки, подошел к забору и предложил:

— Лезь сюда.

Страшно подумать, что сказал бы господин Кони, увидев своего воспитанника верхом на заборе!

Оказалось, что Грегор мастерит небывалую машину, которая должна домчать его к любым, самым дальним звездам.

— Вот смотри, — сказал он и двумя руками нажал на короткий конец качелей, вслед за чем длинный конец со свистом описал мгновенную дугу. — Видишь, как быстро? А если сделать рычаг до неба не такой, конечно, не железный, то с ним можно в мгновение ока умчать куда угодно…

В течение нескольких дней после уроков Алекс помогал новому другу устанавливать в кабине приборы и был очень доволен, что занимается таким замечательным делом. А господин Кони теперь утверждает, что они — преступники, поскольку пытаются нарушить закон, причем не просто закон, а закон природы. Впрочем, пока они еще не преступники. Volere — non crimen хотеть — не преступление.

С трудом дождавшись конца занятий, Алекс помчался к Стасюлевичу. Тот выслушал сбивчивые объяснения мальчика и усмехнулся:

— Не бойся. Я же не делаю ничего плохого. Кому может повредить, если я полечу быстрее света? Давай лучше испытывать машину. Утром я окончил наладку.

Открылась калитка и в проеме появился господин Кони. Он не переступил невидимой черты — чужие владения неприкосновенны! — но, остановившись на пороге, внушительно произнес:

— Грегор Стасюлевич! До меня дошли сведения, что вы занимаетесь противозаконной деятельностью. Предупреждаю, что законы природы нельзя безнаказанно нарушать. — Тут господин Кони заметил стоящего возле агрегата Алекса. — Что я вижу? Алекс Капоне? Воистину, mala herba cito crescit — дурная трава быстро растет. Ступайте за мной, юноша! А вас, господин Стасюлевич, я обвиняю в совращении малолетних. Вас привлекут к суду!

— Для этого меня прежде надо догнать. — Грегор усмехнулся и шагнул в будку.

Его палец уже касался кнопки, когда рядом с ним выросли фигуры двух полисменов. Неуловимым движением они заломили изобретателю руки за спину.

— Нарушение закона, — проскрипел один из полисменов.

— Flagrante delicto — с поличным, — добавил второй. — Вы арестованы.

— Я же ничего… — начал было Грегор, но блюстители порядка уже волокли его прочь.

— Вот злонравия достойные плоды, — мстительно сказал господин Кони. — Я же предупреждал, что закон природы невозможно нарушить.

— Но ведь он никому не сделал плохого! — крикнул Алекс. — За что его арестовали?

— Lex dura, sed lex — закон суров но… это закон, — очередной дежурной фразой откликнулся юрист. — А вы, молодой человек, идите сюда. С вами я буду разбираться отдельно.

Даже теперь господин Кони не переступил запретной границы, оставаясь на общественной земле.

— Не пойду! — опять крикнул Алекс.

Он бросился в кабину одиноко стоящей машины и ткнул в кнопку пуска. Железные пальцы сомкнулись на его запястьях, рванув руки назад.

— Нарушение закона, — проскрипел полисмен.

— Flagrante delicto — добавил второй — Вы арестованы.

— Не имеете права! — завопил Алекс — Я еще маленький!

— В случае несовершеннолетия правонарушителя, — констатировал первый блюститель порядка, — ответственность за его действия несут родители.

— Или лица, их заменяющие, — добавил второй.

— Мой опекун — господин юрисконсульт Кони! — подсказал Алекс.

Полисмены оставили Алекса и двинулись к господину Кони.

— Погодите! — запротестовал тот, но полисмены уже волокли его прочь.

— Lex dura sed lex! — крикнул вслед Алекс. — Прощайте, господин Кони!

На этот раз он беспрепятственно нажал кнопку, и кабина, описав мгновенную дугу, взмыла к звездам.

⠀⠀

⠀⠀ Владислав Петров

Время под колоколом

Его католическое величество король Испании Карлос II возвращался в Толедо из Эскориала в дурном расположении духа. Часть пути он проделал верхом и теперь, утомленный, сидел, забившись в угол кареты, и по старой привычке грыз ногти. Он ощущал, как в глубине души поднимается волна черной желчи, и с непонятным даже ему самому наслаждением ждал, когда она окончательно созреет и выплеснется наружу. Против ожидания, пребывание в Эскориале не развлекло короля. Строительство нового дворца продвигалось медленно — не хватало денег. Замок-дворец выглядел символом всего, что делалось в гигантских королевских владениях: размах, претензия на величественность, мрачность и неоконченность. Хозяйство страны находилось в совершенном расстройстве. Карлос уже подумывал над тем, чтобы по примеру отца, короля Филиппа II, объявить государственное банкротство. Казна была пуста — все съедали многочисленные войны. Бурлили Нидерланды, строила козни Франция, вероломная Англия, кишащая еретиками, мешала властвовать на море. Всюду мерещились заговоры, проклятые лютеране плодились, как черви из гнили и, казалось, никакие костры не смогут выжечь эту заразу…

Королевский кортеж перевалил по мосту Алькантара через напоенную осенними дождями Тахо, колеса застучали по мостовой. Карлос вялой рукой сдвинул занавеску. День близился к вечеру. Убранная золотом карета неслась по притихшим улицам Толедо, и редкие горожане, как мыши, спешили забиться в щели и подворотни, чтобы не попасться на глаза своему отцу и заступнику — своему королю.

⠀⠀

В то самое время, когда вереница экипажей, сопровождаемая отрядом конной гвардии, приближалась к Алькасару, толедскому замку его величества, чиновник инквизиции лиценциат^[78] дон Кристобаль обедал в компании альгвасила^[79] Камачо. В обязанности дона Кристобаля входило знать все, что происходит в Алькасаре; он принадлежал к изобильной армии здешних соглядатаев и по роду деятельности не гнушался дружбой с альгвасилами и поварами, портными и камеристками, прачками и сторожами, которые — вольно или невольно — снабжали его самыми разнообразными сведениями. Ему оставалось только отделить зерна от плевел и донести драгоценные крупицы до своего покровителя дона Мануэля де Сааведры, секретаря великого инквизитора.

Близость с чиновником инквизиции столь же опасна, сколь и полезна, поэтому сотрапезник лиценциата, боясь сболтнуть лишнее, предпочитал помалкивать. Он часто прикладывался к кувшину и по любому поводу согласно кивал.

Разговор шел о гибели в Эскориале шута Диего.

— Все в руке Божьей, — сказал дон Кристобаль, приступая к десерту. — Теперь место Диего свободно. Остальные шуты чересчур глупы. Правда, остается еще Себастьян, но мне кажется, он в немилости у Его величества.

— Вы, лиценциат, правы. Король никогда не простит Себастьяну ту выходку.

— Какую выходку? Я ничего об этом не знаю.

— Но вы же сами сказали, что Себастьян в немилости.

— Я сказал: мне кажется. Но я не знаю ни о какой выходке.

Камачо растерянно заморгал и потянулся к стакану. Как-то само собой всегда получалось, что дон Кристобаль ставил его в тупик. В Алькасаре вряд ли нашелся бы человек, не знавший, в чем провинился Себастьян, но дворцовая челядь старательно обходила эту историю — слишком плохо она грозила закончиться.

⠀⠀

После вечерней молитвы у Его величества разболелась голова — давала себя знать усталость. Но он отверг предложение лейб-медика поставить пиявки; с детства питал отвращение к этим противным тварям. Ребенком он постоянно болел, потом здоровье поправилось, но от тех лет так и остались непропорционально большая голова, узкая впалая грудь, кривые ноги и тщательно скрываемая, но все равно очевидная ненависть к тем, кого природа одарила более благородной внешностью. Может быть как раз поэтому всем придворным Карлос предпочитал шутов, чьи физические недостатки превосходили его собственные. Но королевская благосклонность обходилась шутам недешево. Карлос ничем не выразил своего недовольства медленной постройкой дворца, когда слушал в Эскориале объяснения архитектора де Эрреры. Но его раздражение нередко проявлялось весьма странным образом. Увидев на верхушке недостроенной стены траву, проросшую между плохо пригнанными камнями, он вдруг приказал шуту Диего немедля вырвать ее. Ослушаться горбун не посмел. Уже ухватившись за злосчастные стебельки, он сорвался и упал на заготовленные строителями гранитные глыбы. Похоронили шута с почестями: все-таки он был дворянином и умер на службе у короля. А сам король, подавленный происшедшим, не находил себе покоя. Крайне мнительный, он узрел в гибели Диего недоброе предзнаменование и, бессильный унять тревогу, наливался, как гноем, тоской и ненавистью.

Дон Кристобаль уже ополоснул руки в тазике, поданном экономкой, и всем своим видом показывал, что его ждут дела, но Камачо уйти не спешил. Неприятный осадок, оставшийся от разговора о Себастьяне, бередил ему душу. Требовалось направить мысли инквизитора в другое русло и Камачо, как нельзя кстати вспомнил, что несколько дней назад лиценциат осведомлялся о Гойкоэчеа, купце из Кордовы, после этого вокруг купца, как по заказу начали твориться малопонятные вещи.

— Чуть не забыл, лиценциат! Помните, вы спрашивали о Гойкоэчеа? — сказал он, ковыряя ногтем неровную поверхность стола.

— Гойкоэчеа? Кто это? Впрочем, рассказывайте, у вас это хорошо получается.

Служба во дворце кое-чему научила альгвасила, он не стал удивляться короткой памяти собеседника, а просто изложил суть дела.

— Месяц назад у моей сестры, в доме на улице Санто-Доминго поселился некто Мигель Гойкоэчеа с двумя слугами. Он сказал, что ожидает товар из Кордовы, и заранее арендовал подвал для его хранения. Товар однако, так и не прибыл. Спустя два дня один из слуг куда-то исчез, а самого купца будто подменили. То он запирается у себя комнате и, похоже, занимается алхимией, то пьянствует с кем попало. А вчера сестра слышала в его комнате лай. Она говорит, что не могла ошибиться.

— Ну и что из этого следует?

— Как же, лиценциат! Этот пес не кто иной, как превращенный слуга. И еще в тот день, когда слуга исчез, из подвала, занятого Гойкоэчеа, повалил зловонный дым. Я сам был тому свидетелем. Гойкоэчеа объяснил дело так, будто он уронил свечу на солому, но в подвал никого не впустил. Нет, лиценциат здесь не обошлось без колдовства!

— Вы повторите это, если придется, на Святом суде?

Камачо энергично закивал. Некоторое время дон Кристобаль молчал, прикидывая, как отнестись к сообщению альгвасила.

— Вы правильно поступили, рассказав о Гойкоэчеа. Но не стоит раньше времени поднимать шум. Я сам займусь этим делом. — Дон Кристобаль налил в стаканы вина. — Ваше здоровье дорогой Камачо!

— Ваше здоровье, лиценциат!

⠀⠀

Давило в висках, в голове словно играла какая-то далекая музыка. Карлос сидел в кресле, обитом сафьяном, и зябко потирал руки: как всегда, поздней осенью Алькасар насквозь пропитывался сыростью. Повсюду в королевских покоях пылали жаровни, и даже благовонные свечи не могли перебить запах гари. Продиктовав несколько писем, Карлос решил размяться. Он любил бродить в темноте по замку, наводя страх на дворцовую челядь. И горе тому, кто давал повод обрушиться королевскому гневу. Но в этот вечер Карлосу не повезло. Он долго ходил полутемными коридорами, но, кроме стражи, таращившей глаза от изумления, навстречу ему никто не попался. Факелоносцам король против обычая приказал идти позади себя — боялся, что свет вспугнет жертву. Поэтому каждый раз, делая поворот, он попадал на мгновение в кромешную тьму Противная музыка в голове продолжала звучать, но теперь к ней примешивалась мелодия, приходящая откуда-то извне. Карлос остановился и прислушался: играли на лютне. Он спустился по ступенькам, толкнул дверь под лестницей и замер на пороге небольшой комнаты…

⠀⠀

Покинув дона Кристобаля, Камачо направился к сестре на улицу Санто-Доминго. Там он выяснил, что купец сидит в трактире, и не преминул этим воспользоваться. Дав указание сестре следить, чтобы Гойкоэчеа не застал его врасплох, альгвасил отворил окно на втором этаже и выбрался на каменный бортик, опоясывающий дом. Накрапывал дождь. Едва не поскользнувшись — о, святая дева Мария! — он добрался до балкона кордовца, перекинул через перила грузное тело и заглянул в комнату.

Его чуть не стошнило. На столе в лохани, накрытой стеклянной крышкой, лежала мертвая собака, точнее, то, что от нее осталось: расползающиеся на глазах очертания собачьего трупа с трудом угадывались в жирном студне, по которому волнами проходила мелкая дрожь. На лавке валялась необычная маска, совсем непохожая на те, что горожане мастерят для на родных гуляний. Круглые глаза маски зловеще блестели, а оттуда, где полагалось быть носу и рту, свисала гофрированная трубка, видно, маска предназначалась для каких-то особых колдовских обрядов. Над лавкой, на полке, стояли два больших сосуда из странного будто бы прозрачного материала, но не стеклянные. Внизу, на полу, лежали еще какие то предметы, но из-за сгустившихся сумерек понять, что это такое, было невозможно.

Проделав обратный путь, Камачо потребовал перо и бумагу и подробнейше описал злокозненные деяния кордовца, присочинив, впрочем, для пущей связности кое-что от себя. Искреннее желание послужить святой церкви сочеталось у альгвасила с намерением потуже набить свой кошелек — согласно находящемуся в силе эдикту Карла I, деда нынешнего короля, половина имущества вероотступника передавалась человеку, раскрывшему ересь. На столе, рядом с мерзкой лоханью, Камачо приметил россыпь португалов — каждая монета в четверть ладони. Столько золота разом он видел едва ли не впервые в жизни; его ожидал богатый улов, при том условии, конечно, что золото не превратится в щепки и камни, чего всегда надо опасаться, имея дело с колдунами.

⠀⠀

…Посреди комнаты стоял стол, на нем блюдо с марципановыми пирожными. На лавке, в обнимку с полногрудой девицей, сидел, пьяно раскачиваясь, лейтенант немецкой гвардии, а на полу, привалившись спиной к стене, полулежал хозяин комнаты шут Себастьян и наигрывал на лютне. При появлении Карлоса девица вскрикнула, лейтенант поперхнулся вином, а шут поднялся и вопросительно уставился на короля.

Внешность Себастьяна была примечательна: на раздвоенную верхнюю губу свисал длинный бугристый нос, морщинистый лоб наискось пересекал фиолетовый рубец, который не могла скрыть жидкая прядь волос неопределенного цвета, вокруг глаз темнели круги, а подобная пергаменту желтая кожа на щеках блестела так, будто ее надраили бархоткой Несколько мгновений король и шут молча стояли друг против друга: одного роста, оба сутулые, Себастьян — в обычной для шутов красно-желтой одежде с капюшоном, Карлос — весь в черном, и лишь на туфлях тускло поблескивали серебряные пряжки. Наконец губы Карлоса тронула легкая усмешка. Он провел водянистым взглядом по стенам и, так ничего и не сказав, стремительно удалился. Едва затихли королевские шаги, из комнаты, как из зачумленного места, ринулись гости шута. Оставшись один, Себастьян пожал плечами и снова уселся на пол.

В королевские шуты он попал четыре года назад — его в дар Карлосу, накануне вступившему на престол, преподнес герцог Альба. Король остался доволен подарком: в его коллекции не было столь редкостного монстра. Но вскоре у Себастьяна выявился существенный недостаток: шут оказался неразговорчив, а Карлос не любил молчунов, подозревая в молчании скрытую крамолу. Себастьян впал в немилость, но благодаря удивительному безобразию был оставлен при дворе, а место подле короля занял горбун Диего, говорливый до умопомрачения. Со временем о Себастьяне забыли, но он напомнил о себе странным и дерзким образом. Это случилось незадолго до поездки Карлоса в Эскориал. Однажды, когда король совершал ночную прогулку, из темной ниши раздался окрик:

— Стой, кто идет?!

— Король! — возгласил начальник охраны. Но в ответ блеснула сталь мушкета:

— Поворачивайте назад или я буду стрелять! — закричали из ниши. — Это не король! Наш король красив и добр. Разве эта образина может сравниться с Его величеством?!

Охрана застыла в замешательстве. Тут заговорил Карлос:

— Вы, сударь, рискуете совершить роковую ошибку. Я — король.

— Поднесите факел к его лицу — потребовали из ниши.

— Поднесите факел, — повторил Карлос глухо. Паж приблизился к королю.

— Ближе ближе! — закричал человек с мушкетом и кричал до тех пор, пока Карлос, испугавшись жара, не отшатнулся. Тогда человек выпрыгнул из своего убежища и отбросил мушкет. Стража сбила его с ног. Капюшон слетел у него с головы.

— Что это значит, Себастьян? — спросил Карлос, узнав шута.

— Горе мне, Ваше величество! Я спутал вас с одним еретиком, по которому давно плачет костер. Из-за меня вы чуть не изжарились. Нет мне прощения! — захныкал Себастьян.

— Отпустите его, это всего лишь шут, — сказал король и попытался улыбнуться, ибо не подобает властелину всерьез принимать проделки шута, — Не думал, Себастьян, что ты способен на такое остроумие. Я запомню это.

⠀⠀

Камачо закончил писать, добавил к выпитому у дона Кристобаля пару стаканов вина и сидя задремал. Разбудили его голоса в коридоре. Альгвасил прильнул к замочной скважине и разглядел на лестнице Гойкоэчеа, который что-то выговаривал слуге. Дождавшись пока купец спустится вниз, он сунул за пазуху бумагу с доносом и побежал следом за ним. Камачо распирало от желания узнать новые подробности страшного преступления. Когда он выскочил на улицу, купец уже куда-то исчез, зато слуга неторопливо двигался к центру города. Он миновал архиепископский дворец, обогнул собор, чей остроконечный шпиль терялся в тяжелых облаках, и вышел к Алькасару. Дальше началось непонятное: если бы не позднее время и дождь, разыгравшийся не на шутку, могло показаться, что слуга прогуливается. Он петлял, раз за разом возвращаясь ко входу в замок, и Камачо плелся за ним все с меньшей охотой. Альгвасил промок до нитки, устал, хотел спать; к тому же шуршащая за мундиром бумага напоминала ему, что злодеяние уже, в сущности, раскрыто. Наконец зерна сомнения дали всходы, и Камачо юркнул в переулок, собираясь пойти отоспаться перед предстоящим посещением инквизиции. Не успел он сделать и двух шагов, как налетел на человека в сутане.

⠀⠀

В то время, как альгвасил, пачкая чернилами пальцы, лихорадочно подбирал слова, соответствующие разоблаченному преступлению, дон Кристобаль находился в церкви Санта Мария ла Бланка на церемонии изгнания бесов из бродячего старика, бывшего владельца рыбной лавки, потерявшего все свое состояние во время пожара. Богопротивные бесы побудили старика выдавать себя за святого Франциска. Он ходил по городу с сумкой, полной пепла, осыпал им прохожих и утверждал, что одаривает их золотом. Стараниями брата Антонио, знаменитого заклинателя, бесов из старика изгнать удалось, но сам он, не выдержав близости с нечистой силой, испустил дух. На выходе из церкви к инквизитору подошел человек, судя по одежде — купец. Дон Кристобаль взял его под руку и они пошли по улице.

— Все отменяется, — сказал инквизитор. — Шут погиб в Эскориале.

— Полчаса назад Гален пошел на встречу с ним. Нужно предупредить его.

— Но это еще не все. Есть новость похуже. — Вам отказали в должности великого инквизитора? — Бросьте паясничать! Брат хозяйки подозревает вас в колдовстве. Он не решится донести без совета со мной, но надо быть готовыми ко всему.

— Мы и так ко всему готовы.

— Вы плохо понимаете, где находитесь.

— Вы не боитесь трансмутационной камеры и боитесь обвинения в колдовстве. Бедняга! Страшнее того, что с нами произошло пять тысяч лет тому вперед…

— Возьмите себя в руки, Киор! От вас разит вином за три лье!

— Не вином — мертвечиной. От меня будет нести падалью, даже если низвергнется дождь благовоний!

— Идите проспитесь. К утру я постараюсь найти вам с Галеном новое пристанище.

— Пристанище мертвечины в могиле!

Киор он же купец Гойкоэчеа, остановился посреди улицы и истерически рассмеялся, Дон Кристобаль, он же Голох, хотел что-то возразить, но лишь досадливо махнул рукой и поспешил к замку на поиски Галена.

⠀⠀

После того как король побывал у Себастьяна, его настроение неожиданно улучшилось. По возвращении в свои покои он отдал короткое приказание начальнику стражи, затем велел подать согретого вина и лег спать. Засыпая, Его величество снова вспомнил шуга Диего, будто наяву увидел распростертое на каменной плите его маленькое тело. И еще вспомнил, как Диего говорил ему о летучем яде, вдохнув который, любой еретик прямиком отправится в ад. Некие купцы искали, по словам шута, на этот яд покупателя.

Толк в ядах при дворе знали. Сообщение Диего вряд ли вызвало бы у короля особый интерес, если бы не одно обстоятельство: шут утверждал, что яда у купцов невообразимо много — столько, что хватит на пол-Европы. Если разбросать повсюду сосуды с ядом, задремывая, прикинул Карлос, то… Выгоды от такого предприятия невозможно предугадать. Ну а если смерть заберет, кроме проклятых еретиков, попутно и кого-нибудь из истых католиков, значит, так предопределено свыше: их души, возвышенные мученичеством, пребудут в вечной благодати… Как бы то ни было, купцов стоило найти. Платить им совсем необязательно, производство яда — дело противозаконное, от него пахнет серой. А можно и заплатить. Мысли Карлоса спутались, и он заснул.

⠀⠀

Галена инквизитор увидел издали, поспешил к нему и вдруг остановился как вкопанный: за Галеном крался человек. Придя в себя, дон Кристобаль пронесся по параллельной улице и занял удобную позицию в переулке. Он пропустил мимо себя Галена и напряг внимание в надежде получше рассмотреть его преследователя, но тот резко свернул и едва не сбил инквизитора с ног…

Ничего не подозревающий Гален продолжил свой путь. Из ворот Алькасара ему навстречу вышел человек в одежде шута.

⠀⠀

Из дворца Себастьян направился к ворогам Пуэрта дель Соль, возле которых снимал комнату; он не любил Алькасар и редко оставался там ночевать, Не успел он углубиться в лабиринт узких улочек, как кто-то тронул его за плечо. Шут отскочил в сторону, схватился за кинжал: неожиданная встреча, в столь поздний час, хорошего не сулила — Я вас давни поджидаю, дон Диего, — сказал остановивший его незнакомец.

— Вы, сударь, обознались. Правда, я тоже имею честь состоять в шутах Его величества, но зовусь Себастьяном. Что же касается дона Диего, то вы его вряд ли дождетесь. Господь призвал его к себе. — Себастьян молитвенно сложил руки.

— Он умер?!

— Sic transit gloria mundi^[80]! He могу ли я вам его заменить?

Незнакомец задумался.

— Дон Диего обещал свою помощь в одном деле. Если вы вхожи к королю.

— И не только я к королю, но и король ко мне. Я расстался с Его величеством час назад, — не покривил душой шут. — В чем состоит ваше дело?

— Нам необходимо получить аудиенцию у Его величества, но так, чтобы об этом знали король, вы и мы. И больше никто.

— Мы? Вы, сударь, не один? — Себастьян с глупым видом оглянулся по сторонам — Для чего вам нужна аудиенция?

— Я не могу вам сказать. Это — тайна, и тайна слишком опасная для тех, кто к ней прикасается. Но знайте, мы вам хорошо заплатим.

Из переулка вывернул ночной дозор.

— Уж не хотите ли вы погубить его величество?! Эй стража! — крикнул Себастьян, впрочем, не очень громко.

— Погодите. Уверяю вас, все делается в интересах короны.

— Тем более вам нечего бояться. Что вам нужно от короля?

— Пытаясь узнать больше, чем необходимо, вы рискуете…

— Вы мне угрожаете?! Эй стража!

— Хорошо. Приходите на улицу Санто-Доминго. Третий дом от церкви по правой стороне, спросите купца Гойкоэчеа из Кордовы. Мы вас осыплем золотом, — зашептал незнакомец, но, увидев, что к ним спешит сержант начальник дозора, скользнул в подворотню, Себастьян предупредительно отодвинулся, чтобы не помешать ему.

— Что здесь происходит? — строго спросил сержант, однако, разглядев шутовской наряд, смешался: никогда не знаешь, на какую каверзу способны шуты.

— Ничего страшного приятель. Я иду с поручением. — Себастьян состроил значительную мину, — а ночь чересчур темна. Не могли бы вы дать мне провожатых?

И через минуту удалился в сопровождении двух алебардщиков.

⠀⠀

Когда дон Кристобаль узнал в преследователе Галена своего друга альгвасила, у него отлегло от сердца. Больше всего он боялся, что Камачо успел донести и за Галеном идет человек инквизиции. Что же касается Камачо, то он от изумления не мог связать и двух слов. Некоторое время оба молчали.

— Ба! Да это вы, дорогой Камачо! — наконец сказал дон Кристобаль. — Что за важное дело вытащило вас из дому в такую погоду и в столь поздний час?

— Важнее не бывает, лиценциат! — похвастал альгвасил и принялся рассказывать свои последние приключения.

Дон Кристобаль одобрительно закивал. Когда Камачо остановился, он спросил:

— Кто еще знает об этом? — И опустил руку в прорезь сутаны.

— Кроме нас с вами, никто. Но я думаю, пора сообщить о еретиках куда следует. Дело пахнет костром, ведь так?!

Конечно так, — сказал инквизитор, пропуская альгвасила вперед.

— И все это дойдет до короля как вы думаете?

— Несомненно дойдет.

— И значит я могу рассчитывать на…

Кинжал вонзился в спину Камачо по самую рукоять. Дон Кристобаль вгляделся в мертвеющие глаза альгвасила и спихнул его в придорожную канаву.

⠀⠀

Люди короля, явившиеся к воротам Пуэрта дель Соль, нашли квартиру шута пустой и холодной. Себастьян в это время изучал дом, указанный слугой Кардовского купца, — это была небольшая гостиница с трактиром на первом этаже и комнатами постояльцев на втором. Шут убедился, что улица безлюдна, и вмиг, явив недюжинную ловкость, взобрался на козырек над входом, а с него на бортик, еще хранящий следы сапог Камачо В комнатах было темно, и лишь из одной, выходящей на балкон, пробивалась наружу полоска света. Перебравшись через перила, шуг встал на цыпочки и увидел сквозь щель распластавшуюся по стене тень сидящего человека. Ее то и дело заслоняла другая тень: тот, кому она принадлежала, безостановочно ходил по комнате. Пытаясь увеличить угол обзора, Себастьян оперся на дверь, она чуть приоткрылась, и шут услышал слова, которые так подействовали на него, что он едва не вскрикнул.

⠀⠀

— Монах не порадуется вашей решительности, — заметил Киор, когда Гален рассказал о разговоре с Себастьяном. — Нам и так наступают на пятки, и лишние сложности…

— К черту монаха! Я не для того ввязался в это дело, чтобы дрожать по углам.

— Вы идиот Гален! Кто вас тянул за язык называть наш адрес? Кто поручится, что шут не донесет?

— Ну и сидите в этой вонючей дыре! — взвизгнул Гален. — Ждите, пока монах ввезет вас в рай в золоченой карете Карлоса. Вот увидите когда мы будем ему не нужны, он продаст нас при первой возможности. Обоих вместе и каждого поодиночке!

Он нервно заходил по комнате Здесь мало что изменилось с того часа, когда ее разглядывал Камачо, лишь лохань стояла теперь на полу. Поверхность студня матово отражала огоньки свечей; он превратился в однородную массу и угадать его происхождение было уже невозможно.

— Вы всерьез полагаете, что придет время, когда монах сумеет обойтись без нас? — не скрывая иронии спросил Киор.

— Нет, я полагаю, что рано или поздно мы сумеем обойтись без монаха Помогите мне, и я не останусь в долгу! Вы получите все. Мы еще станем живыми богами, Киор!

— Дух захватывает, как представлю наши изображения с нимбами вокруг голов в часовне Алькасара.

— Иначе зачем мы здесь?

— В самом деле — зачем? Сбежать из бессмертного благоденствия, чтобы сунуть головы в пекло инквизиции. Зачем?

— А затем, — с неожиданной назидательностью сказал Гален. — что в благоденствии у всех есть всё и все одинаково бессмертны. А мы станем единственными.

— Нечто похожее я много раз слышал от Голоха.

— Голох изредка говорит умные вещи.

— Вы прелесть, Гален! Надеюсь, вам воздастся по вашим намерениям. Но скажите, положа руку на сердце, неужели вам никогда не хотелось бросить все это и просто пойти подышать дождем? Осени старая лошадь скачет своей дорогой… Хотя откуда вам! Сочини подобное кто-нибудь у нас, служба безопасности быстро трансмутирует его на предмет удаления вредных примесей. И знаете почему? В этих стихах есть душа. Следовательно, душа — это вредная примесь.

— Вечно вы все запутаете. А я вам скажу просто: первое, что мы сделаем, когда придем к власти, так это перетащим сюда трансмутационную камеру.

— Отличная мысль! Нет, Голох определенно иногда говорит умные вещи. Жаль только, что он не любит стихов. Послушайте, Гален: "Осени старая лошадь скачет своей дорогой, осени старая лошадь с красною бородою". Давайте откроем дверь на балкон.

— По-моему, тут и так сквозит. Но — как угодно.

Киор встал, отодвинул штору.

⠀⠀

Карлос вскрикнул и проснулся. Натянул на худые плечи одеяло и обнаружил, что это не одеяло, а балахон с прорезями для головы и рук, и что сам он идет впереди толпы. Позади, в размытом, будто молоком разбавленном воздухе, темнели монашеские рясы, колыхались хоругви инквизиции и в центре, на самом почетном месте, возвышались носилки с изображением Пречистой Девы. Священники взревели «Верую», и страх, непонятно откуда пришедший, прополз меж лопаток Карлоса. Он оглянулся, чтобы увидеть страшное, но — по-прежнему размеренно брели монахи, за ними — хористы, поющие псалмы, а за ними — чиновники и придворная челядь, а за ними — бичующиеся, кающиеся и осужденные, и люди — много, много людей с лампадками, огоньки которых, сливаясь в тумане, образовывали причудливые фигуры.

Внезапно пелена исчезла, огоньки соединились в один громадный костер, и Карлос понял, что это аутодафе, где жертва — он. И тогда он побежал что есть мочи, так что сердце забилось быстрее мысли. Обернулся на бегу, желая позвать на помощь, но — онемел взглядом попросить поддержки, но — ослеп услышать хоть чей-нибудь голос, но — оглох. Костер, шурша — так ползет змея по осенней листве, — настигал его. Балахон липко охватил руки и ноги, сдавил горло Заключенный в ткань, будто в кокон, он упал, пополз, царапая землю, и наконец, смирился, бессильно захрипел, роняя с губ зеленую пену, точно грешник во время пытки водой. Еще миг и — пламя обняло его холодными языками. Карлос вскрикнул и проснулся.

⠀⠀

Замешательство Себастьяна продолжалось недолго. Бесшумно спрыгнув на землю, он отступил в нишу перед входом и., почувствовал упершееся в бок лезвие.

— Что вы делали на балконе? — прошептали шуту в самое ухо.

— Был в гостях. Там живут мои друзья.

— Которых вы покидаете, минуя дверь?!

— Разве есть указ, запрещающий это?

Кто тебя послал, шпион? — Клинок нетерпеливо дернулся. — Отвечай, или я зарежу тебя как собаку!

Наверху стукнула дверь и раздался голос Киора:

— Отличная, отличная погода Гален… Небо плачет по нам!

Человек с кинжалом свистнул. Киор перегнулся через перила вгляделся вниз:

— Это вы, дон Кристобаль?

— Впустите нас, — сказал Голох.

⠀⠀

Сквозь рваные тучи проглянула луна. Священник с мальчиком-служкой, несшим святые дары, возвращался от умирающего.

— Самая что ни на есть бесовская погода, того и гляди свалишься в грязь, — бормотал он, неловко ступая между лужами. В подтверждение этих слов мальчик споткнулся. Священник поднял руку, чтобы наградить его подзатыльником, но вместо этого схватился за вышитый на груди крест, Из канавы торчала человеческая нога. Они вытащили тело на дорогу, и священник расстегнув мундир, послушал, не бьется ли сердце. Сердце молчало, но рука наткнулась на свернутый в трубку намокший лист бумаги. Священник развернул его и долго вертел перед глазами, подставляя тощему лунному свету корявые строчки…

⠀⠀

— Помогите связать его, — сказал дон Кристобаль, вталкивая шута в комнату. Лицо Галена вытянулось.

— Этот человек обещал нам устроить аудиенцию у короля.

— Вот как? — усмехнулся инквизитор. — Но с веревкой мне будет спокойнее.

— Лучше веревка, чем этот мерзкий кинжал! — выкрикнул Себастьян. — Свяжите же меня в конце концов! Не то он зарежет меня от испуга! Дайте скорее веревку!

— Могу предложить только шнур от портьеры, — сказал Киор.

— Все, что мог обещать этот человек, — ложь. — Инквизитор подождал, пока Киор срежет шнур, заломил Себастьяну руки за спину и ловко опутал их. — Он куда ближе к гаротте, чем к покоям Его величества.

— Объяснитесь, Голох! — возразил Гален. — Я сам вышел на него.

— Именно поэтому, наверное он следил за вами. — Гален уставился на Себастьяна.

— Верно, — невозмутимо подтвердил шут, — я наблюдал за вами. Всегда не лишне убедиться что имеешь дело с друзьями.

— Убедились? — насмешливо осведомился дон Кристобаль.

— Не заметил ничего, что могло бы повредить Его величеству.

— Похвальная забота о пользе Его величества. Особенно если ею одержим человек, которого король вот вот отправит на эшафот. — Дон Кристобаль сел, вытянув ноги к огню, и рассказал то, что знал о Себастьяне: — Сплетни — пища слабоумных. Служителю церкви следует тщательнее отделять правду от вымысла, — сказал шут, когда инквизитор кончил говорить.

— Я учту ваше замечание — с поклоном ответил дон Кристобаль.

За дверью раздался грохот.

⠀⠀

Несчастный альгвасил еще лежал возле сточной канавы, когда сочиненный им донос попал на стол дона Мануэля де Сааведры. Почтенный дон Мануэль сидел, чинно сложив руки на животе, и делал вид, что не спит. Залезть под большое пуховое одеяло, непрестанно грезившееся ему, не было никакой возможности: его преподобие предпочитал работать ночами и сейчас находился у себя в кабинете. Дон Мануэль мог потребоваться ему в любую секунду. Доставленная бумага сразу вернула секретаря великого инквизитора в рабочее состояние. Его преподобие прилагал в последнее время немало усилий для увеличения доходов церкви, но Карлос не спешил подписать соответствующий эдикт: по причине скудости государственных средств, он пытался экономить даже на делах веры. Поэтому великий инквизитор использовал каждый повод показать королю, что еретическая зараза еще не уничтожена и лишь благодаря инквизиции не получает дальнейшего распространения.

Дон Мануэль вспотел от удовольствия, представив, как его преподобие с присущим ему одному искусством извлечет из каракуль покойного альгвасила очередную блестящую комбинацию, вплетя в нее и морисков, продолжающих читать арабские книги и давать детям арабские имена, и иудеев, тайно справляющих субботу, и лютеран, гореть им в геенне огненной, и, вполне возможно, кое-кого из ревностных католиков — всех, на кого ему укажет Провидение.

⠀⠀

Гален выскочил наружу и тут же вернулся; одной рукой он держал за шиворот хозяйского слугу, другой — топор для рубки мяса, который тот обронил под дверью.

— Мы услышали шум на лестнице. Хозяйка послала меня узнать, не случилось ли чего, — забормотал слуга, испуганно озираясь.

— Именем Господа заклинаю, говори правду! — выступил вперед дон Кристобаль.

Увидев зеленый крест на сутане инквизитора, слуга воспрянул духом:

— Она сказала… сказала, что вы предались дьяволу. Она побежала за помощью.

— Кто еще в доме?

— Никого.

— Гален! — сделал выразительный жест инквизитор.

Взметнулся топор — брызнула кровь, глухо упало тело. Киор вжался в стену. В противоположном углу комнаты заворочался, пытаясь встать с пола, связанный шут.

— Надо уходить, — сказал дон Кристобаль. — Соберите самое необходимое. А я пока поговорю с этим… — Инквизитор поднял брошенный рядом с трупом слуги окровавленный топор. — Послушай, гаер! Ты, похоже, неглуп и должен понимать, что не уйдешь отсюда живым. Но если ты скажешь правду, то умрешь сразу без мучений. Или я освежую тебя, как свинью. Я буду отрубать от тебя по кусочку. Вот так! — Он воткнул топор в пол. — Отвечай, кто поспал тебя? Отвечай!

Порыв ветра распахнул незапертую дверь, в комнату ворвался холодный, настоянный на дожде воздух. Заметались, силясь оторваться от оплавленного воска, огоньки свечей.

— Эти нити, сплетенные забытьем и слезами, это время дремавшее под колоколами…^[81] — нелепо шлепая разбитыми губами, произнес шут.

— Гаер симулирует сумасшествие, — сказал инквизитор и поднял топор.

⠀⠀

Карлос поднялся, глотнул травяного настоя, затхлого на вкус, но, как уверяли медики, целебного для почек; постоял, вслушиваясь. Было тихо, только потрескивала жаровня да возились собаки в соседних комнатах. Ночь сквозь темно-синие стекла на окнах казалась аспидно-блестящей, подобно мантии великого инквизитора. Эта ассоциация не была случайной: зависимость от церкви тяготила Его величество. Инквизиция, верная, но ненасытная служанка, вела себя столь требовательно, что Карлос, вынужденный уступать, нередко сам оказывался в унизительно-подчиненном положении. Одна мысль об этом лишала его уверенности и ощущения крепости своей власти.

Он давно уже искал способ поставить великого инквизитора на место. И вот, кажется, случай представился. Летучий яд — хороший козырь не только в борьбе с еретиками. Если все, что рассказывал Диего, правда, его преподобию придется умерить свой пыл. Ведь кое в чем тогда можно будет обойтись и без инквизиции…

Карлос забрался под одеяло, прикрыл глаза. Представил войну — необычную, без крови и разрушений. Представил поверженные без единого выстрела вражеские войска. Представил пустынной Францию, представил пустынной Италию, представил пустынными Нидерланды, Англию, обширные владения арабов и турок. Перевернулся на другой бок, вздохнул и заснул ровным спокойным сном.

⠀⠀

И завертелась святейшая машина. Ковровый занавес перед входом в покои великого инквизитора еще колыхался, а вышедший от его преподобия дон Мануэль уже спешил отдать распоряжения. Указания, полученные им, были предельно: ясны взять злокозненных колдунов немедля и учинить следствие. Дон Мануэль прислушался к крикам собирающихся в патио солдат и, немного подумав, приказал приготовить портшез. Колдуны, чтобы избежать правосудия, нередко, как известно, превращаются в жаб, мышей или иных угодных дьяволу тварей. Дабы этого не случилось, секретарь великого инквизитора решил лично проследить за их арестом. Путь к дому, где засели слуги дьявола, был недолог, но все же достаточен, чтобы дон Мануэль успел погрузиться в свои мысли. Несколько лет назад осведомитель донес ему, что один из чиновников инквизиции овладел философским камнем и обращает металлы в золото. Дон Мануэль не стал поднимать шум, а под благовидным предлогом пригласил этого чиновника к себе. Разговор получился кратким и ошеломляющим. Чиновник, лиценциат дон Кристобаль, без обиняков предложил секретарю великого инквизитора вступить в долю, и дон Мануэль не выдержал искуса. Он легко дал убедить себя, что занятия лиценциата далеки от дьявольских наущений. Осведомитель через день случайно оступился и сломал себе шею, а дон Кристобаль по рекомендации дона Мануэля попал на службу в Алькасар.

С тех пор дон Кристобаль время от времени тайно появлялся у секретаря великого инквизитора и вручал ему увесистые кошели, ничего не требуя взамен. Порой он интересовался направлением мыслей его преподобия и высказывал небесполезные для святого дела идеи, которые затем дон Мануэль излагал великому инквизитору как свои собственные. Дон Мануэль привык к подношениям лиценциата и, вероятно, принимал бы их, не задумываясь, еще Бог весть сколько, но позавчера, после заутрени, к нему подошел некто и потребовал донести на дона Кристобаля великому инквизитору или — что даже лучше для вас, сказал незнакомец, — без шума отправить лиценциата к дьяволу, где ему, несомненно давно припасено местечко. Иначе… Дон Мануэль хорошо понимал, что значит это «иначе».

От невеселых мыслей его отвлекли крики. Он выглянул из портшеза и увидел мечущиеся в свете факелов тени.

⠀⠀

Дон Кристобаль замахнулся топором и вдруг упал как подкошенный — в мертвых глазах застыло удивление. Киор отступил к стене, он обеими руками сжимал разрядник — небольшую коробочку с торчащей из нее тонкой трубкой. Гален шагнул к нему:

— Наконец-то вы решились!

На лестнице затопали. Гален выхватил из сумки на поясе коробочку, такую же, как у Киора и выскочил из комнаты.

— Я знал, что рано или поздно выйду на вас — сказал Себастьян.

— Снимаю шляпу перед службой безопасности, — Киор поднял кинжал Голоха и перерезал путы Себастьяна.

— Вы полагаете, что я по заданию службы? — усмехнулся Себастьян.

— Если предполагать что-либо иное, то придется заодно предположить, что обычный королевский шут знает стихи, которые будут написаны через четыре века. То, что интересует службу, — тут — Киор кивнул на баллоны стоящие на полке. — Хватит на Толедо с окрестностями. Идеальное средство уничтожения. Вызывает мгновенную смерть с последующей утилизацией останков. В санитарном отношении — незаменимо.

— И вы хотели предложить свои услуги Карлосу?

— А кое-кто даже мечтал занять его место. Его величество Гален Первый. Звучит не хуже, чем Карлос Второй. Между ними есть портретное сходство. Не замечали?

— Сколько вас?

— Теперь двое — Гален и я. А это — Голох. — Киор прикрыл лицо дона Кристобаля полой сутаны. — Ему проще других было выйти на короля или великого инквизитора, но он предпочитал таскать каштаны из огня чужими руками. Был еще четвертый, Пютер, но он умер раньше — вдохнул препарат. В этом корыте то, что осталось от собаки, которой четырнадцать часов назад тоже дали подышать препаратом.

— Пютер это был несчастный случай?

— Нет, он умер по собственной воле, когда понял, во что мы здесь вляпались и что назад возврата не будет. Мы не могли долго ждать, и Гален ускорил реакцию с помощью пожара. Служба безопасности, полагаю, видывала и не такое. Вы что, были знакомы?

— Немного. До своей последней трансмутации он был резидентом службы в Испании двадцатого века, сначала при республиканцах, потом при Франко.

На улице затрещали выстрелы, посыпалось стекло на балконе В дверях появился разгоряченный Гален.

— Я придержал их, но это ненадолго! — крикнул он, размахивая разрядником. — Надо уходить верхом на соседнюю крышу. Идемте, Киор!

— Я никуда не пойду. — Киор бросил разрядник на стол.

— Вы с ума сошли!

— Прощайте, Гален!

Гален подбежал к нему.

— A-а… я понял! Вы решили сыграть сами с помощью этого урода! Но это вам…

— Я успею раньше, — сказал шут, выбрасывая вперед руку с разрядником. Гален недоуменно уставился в темный зрачок трубки и попятился.

— Вы — Он задохнулся. — Вы!

Пущенная снизу пуля ударила в потолок и рикошетом сбила на пол один из баллонов Он с шипением завертелся под ногами у Киора. Гален метнулся к лавке, схватил маску, так испугавшую альгвасила Камачо, и бросился прочь из комнаты мимо стражника, убитого им минуту назад. Рука стражника мертвой хваткой сжимала факел, с которого на деревянные ступени стекали огненно-черные жирные капли.

⠀⠀

Дон Мануэль выбрался из портшеза. Вокруг суетились люди. Какая-то женщина, хрипло крича, воздевала руки к небу. Два человека лежали без движения у входа в дом.

— Смотрите, дьявол! Дьявол! — закричал полуодетый, распатланный горожанин, выхваченный шумом из постели.

Суматоха усилилась. Дон Мануэль посмотрел вверх и увидел на крыше странную фигуру. Вместо головы у нее было нечто непонятное — нечеловеческое. Фигура остановилась, короткая молния отделилась от ее руки и впилась в носильщика портшеза Тот свалился под ноги дону Мануэлю. Фигура тем временем оказалась у края крыши. До соседнего дома было не больше восьми локтей — если бы она поднялась в воздух и перелетела туда никто наверное не удивился бы, но фигура застыла в замешательстве Этого хватило, чтобы дон Мануэль опомнился.

— Стреляйте! Да стреляйте же! — приказал он.

Тотчас раздался залп. Дьявол заметался по крыше и внезапно, без всякой подготовки, прыгнул. Нога дьявола в последний момент, когда ничего уже нельзя было изменить, сделала неверное движение, и он как-то неловко, по-лягушачьи растопырив конечности, упал в проход между домами. Люди обступили его полукольцом, не решаясь подойти ближе, но тут дьявол шевельнулся и застонал. Сразу все стало на свои места, солдаты перевернули тело на спину, и все увидели на голове дьявола маску. Маску сорвали, наклонили над телом факел. Секретарь великого инквизитора вгляделся в искривленное страданием лицо и отшатнулся: у его ног лежал человек, требовавший разделаться с доном Кристобалем.

— Помогите ему — сказал дон Мануэль и, чтобы его поняли наверняка, коснулся шеи ребром ладони.

Из дома, где засели колдуны, потянуло дымом.

⠀⠀

Киор смеялся долго, с надрывом, — все никак не мог успокоиться.

— Ты уже приготовился умереть, когда зашипел баллон, героический шут Его величества!.. Какое у тебя было лицо… Мужественное! Здесь со дня смерти Пютера — воздух. Обыкновенный воздух! Понял?! Я нейтрализовал газ! Я! Понял?! Но только я спасал не их, — Киор махнул рукой в сторону окна. — Иная жизнь. Иной разум. Иное понимание времени. Кто они для нас? Букашки из далекого прошлого.

— Непростые букашки. Представляю, как обрадовался Голох, когда обнаружил, что вы своим жестким вторжением расщепили реальность и создали ответвление, о котором никто не подозревает. Я никак не мог поверить в это, и только когда горячка на тридцать лет раньше срока унесла Филиппа и воцарился недоумок Карлос… Тогда же, еще не зная, кому мы обязаны ответвлением, я понял, что вы действуете по собственной инициативе.

— Голох все равно видел в каждом — гранде, солдате, угольщике, даже в самом короле — добравшихся сюда сотрудников службы.

— Излишняя бдительность простительна бывшему контролеру. В службе он слыл виртуозом выявления вредных примесей.

— Как теперь выясняется не излишняя. Ты же нас выследил.

— Точно так же можно сказать, что вы выследили меня, — сказал Себастьян. — Резидент службы, предавший службу, — подходящая дичь для охоты. Я изменил внешность, распылил датчики и все равно ждал, что за мной придут.

— Забавно! Один шут живет в прареальности и за ним наверняка охотятся ищейки службы, а другой, в сущности он же, в реальности, которую создали мы, шпионит за нами. Причем этот другой тоже создан нами, что, впрочем, не делает его менее настоящим и не остановит службу, сумей она до него дотянуться…

Резко пахнуло гарью. Киор приоткрыл дверь — лестница горела.

— Вот и все, — сказал он. — Если бы знали они, кого заперли в этой мышеловке! Беглый сотрудник службы и, я не знаю, как называть себя. Киора заманили на трансмутацию обманом. И не по приказу службы…. Они оставили в нем… во мне только то, что посчитали необходимым для думающего механизма Им нужен был синтезиолог. А сам Киор превратился во вредную примесь, ушел в отходы.

— Если бы они сделали так, ты бы ничего не узнал об этом.

— Мне рассказал Пютер..

— Не верю! — перебил шут. — Стихи! Почему они не стерли их?!

— Не хотели лишать Киора привычной духовной среды, боялись получить из трансмутационной камеры импотента от науки. У них уже имелся печальный опыт — Гален. Такое же производное от Киора, как и я. От настоящего Киора теперь сохранилась только матрица в архивах службы безопасности. Но ты вспомнил стихи, и что-то повернулось во мне.

— Время под колоколом. Девиз академии хомологии до ее разгона службой. Под этим девизом прошла большая часть нашей жизни. Мы ведь дружили, Киор.

— Я не Киор, и я не помню этого. Может быть, ты все-таки попробуешь уйти?

— Я остаюсь. Карлос промедлил, и я хочу исправить его ошибку.

⠀⠀

Огонь, которому стало тесно внутри дома, с шумом выплеснулся из окон первого этажа. Толпа, с каждой минутой растущая, торжествующе ухнула.

— Чем они лучше Голоха, Пютера Галена, меня? Чем? — Киор рванул узкий ворот рубахи — дышать было нечем. — Мы — нелюди! А они — люди? — Они еще не люди. Но у них еще есть шанс вылупиться в людей, а у нас нет даже шанса умереть. Мы передоверили свою судьбу матрицам, мы вертимся по кругу, знаем все наперед и потому не живем. Мы отказались рожать детей — зачем нам дети, если трансмутационная камера всегда готова омолодить нас и заодно освободить от вредных примесей? Но за такое бессмертие надо платить — и мы забыли, что значит ждать и надеяться. Мы разучились жертвовать! Нас хватает только на болтовню о своем великом предназначении и — больше ничего. Даже те кто все понимает, не могут переступить через себя. Все мы преступники и жертвы, все мы соучастники предательства… — Шут закашлялся, давясь дымным воздухом. — А выхода нет! Нет! Мы прошли свою точку возврата! Выхода нет — вот в чем дело!

Огонь возился за стеной — трещал, постанывал и неумолимо полз вперед, глотая по дороге все, что может и не может гореть.

— Выход есть — начать сначала. Голох понял это и использовал по-своему. И ты тоже понял, но не хочешь признаться даже себе. Почему ты перестал передавать информацию?

— Когда стало ясно, что это — новое ответвление, я подумал, что мы не имеем права мешать им. Я подумал а вдруг они смогут…

— Нет, ты думал по-другому: тебе захотелось превратиться в одного из них но это оказалось так трудно, что легче стало умереть! Вот мы с тобой и умрем!

Из-под двери побежали быстрые струйки дыма.

⠀⠀

Толпа, достойная изощренной кисти Хиеронимуса Босха, смотрела на гигантский костер — кто со страхом, кто с ненавистью, кто с любопытством. Рядом с секретарем великого инквизитора стояли, задрав головы, стрелки. На случай, если кто-нибудь появится на балконе или крыше, они имели четкий приказ стрелять без промедления — дабы колдуны не успели превратиться в птиц и ускользнуть от справедливой кары. Дон Мануэль твердо решил не оставлять в живых нежелательных для себя свидетелей.

Дом, большой, неповоротливый зверь, вздохнул, в глубине его что-то загудело; обрушились перекрытия и в лицо рассвету взлетели оранжево-красные брызги огня. Искры обожгли небо, и оно, рассвирепев ударило по городу гибким хлыстом ливня, который укротил пламя и понесся дальше, стучась в окна и барабаня по крышам. Он долетел до Алькасара и разбудил короля. Карлос проснулся раздраженным и усталым, будто вообще не ложился. До завтрака он едва ли проронил несколько слов — лишь приказал разыскать купцов, предлагавших сделку Диего. Даже известие о пожаре, угрожавшем спалить город, не всколыхнуло Его величество. Он по-звериному тревожно вслушивался в шум дождя за толстыми стенами и молчал. Воздух пронизанный серым светом, который попадал в трапезную со двора, казался густым, как вода, горевшие в изобилии свечи только подчеркивали его неестественность. Придворные, стоявшие у стены, были похожи на рыб в аквариуме, и он, Карлос II, Его католическое величество, большеголовая рыба, одетая с головы до ног в черное, сидел, мрачно жуя, под малинового цвета балдахином и смотрел перед собой, поверх громадных псов, лежащих посреди комнаты. Там, куда глядел король, обычно располагались шуты, но сейчас там никого не было. Собаки, чуя запах пищи, нервно дрожали ноздрями — ждали подачки. Нервничали, ревниво следя друг за другом, придворные: Карлос во время трапезы всегда беседовал с кем-нибудь из них, и это служило верным признаком монаршего благоволения; каждый надеялся, что король заговорит именно с ним. И король заговорил:

— Где Себастьян? Почему я не вижу Себастьяна? — спросил он неожиданно громко. Ему не ответили.

— Где Себастьян? — повторил он так громко, что вздрогнул, стукнув алебардой, гвардеец у дверей. — Где Себастьян? Где?!

Карлос обвел трапезную мутными от гнева глазами, но больше ничего не сказал. Только сжал побелевшими пальцами попавшийся под руку бокал тонкого стекла Бокал хрустнул, и на скатерть сбежала капля благородной королевской крови.

⠀⠀ Урсула ле Гуин

Тест «С»

По-моему, то, что сделал д-р Спики, замечательно. Да, он замечательный человек. Я в этом убеждена. Я убеждена, что людям необходимы убеждения. Не знаю, как бы я жила без убеждений.

И если бы д-р Спики не был убежден в правоте своего дела, он, наверное, ничего бы не сделал. Разве хватило бы у него мужества? То, что он сделал, доказывает его подлинную искренность.

Было время, когда многие сомневались в чистоте его помыслов.

Говорили, что он стремится к власти. Ложь! Единственное, к чему он всегда стремился, — это помочь людям, сделать мир лучше. Диктатором его называли те же люди, которые утверждали, что Гитлер — сумасшедший, и Никсон — сумасшедший, и все вожди в мире — сумасшедшие, и гонка вооружений — безумие, и варварское использование природных богатств — безумие, и вся мировая цивилизация — безумие и самоубийство. Они всегда так говорили. И о д-ре Спики они говорили то же самое. Но разве не он остановил все это безумие? Да, он всегда оказывался прав, потому что был уверен в правоте своих убеждений.

Я познакомилась с ним в тот период, когда он стал шефом Управления психометрии. Я работала в ООН, и как только Всемирное правительство приняло здание ООН в Нью-Йорке, меня перевели на тридцать пятый этаж — главным секретарем в службе д-ра Спики. Я знала, что это весьма ответственная работа, и заранее очень волновалась. Мне было любопытно познакомиться с д-ром Спики — ведь он уже стал знаменит.

В понедельник утром, ровно в девять, я сидела на рабочем месте, и вот он вошел: сама сердечность — сразу было видно, что он ни на минуту не забывает о возложенной на его плечи ответственности; и в то же время у него был цветущий, бодрый вид, а походка такая пружинистая, словно в подметках его ботинок перекатывались резиновые шарики. Улыбаясь, он пожал мне руку и сказал дружеским, бодрым тоном:

— А вы, наверное, миссис Смит! Слышал, слышал о вас. У нас подбирается замечательная команда, миссис Смит!

Потом он, конечно, стал звать меня просто по имени…

В тот первый год мы занимались главным образом распространением информации. Президиум Всемирного правительства и все государства — члены ООН должны были получить исчерпывающие сведения о характере и целях теста «С», прежде чем начнется его практическое применение. Это было полезно и лично для меня: готовя нужную информацию, я сама как следует познакомилась с теорией д-ра Спики. А кроме того, записывая под диктовку шефа, я многое узнавала из его уст. В общем, к маю я стала экспертом по этому вопросу и подготовила к публикации брошюру по основам тестирования.

Увлекательная была работа! Как только я начала понимать суть проекта, то сразу же стала его убежденным сторонником. То же самое можно сказать и обо всех моих коллегах. Самоотверженность и научный энтузиазм д-ра Спики были так заразительны! Конечно, с самого начала и через каждые три месяца мы все каждый квартал подвергались тестированию, и перед этим обычно кто-то нервничал, но я — никогда. Правота д-ра Спики была неоспорима. Если ты получил меньше пятидесяти баллов, приятно было узнать, что ты нормален, но даже если у тебя оказалось больше пятидесяти, это тоже хорошо: значит, тебе можно помочь. Да, в любом случае всегда лучше знать о себе правду.

Как только служба информации стала функционировать бесперебойно, д-р Спики переключил основное внимание на подготовку специалистов по практическому тестированию и на создание сети лечебных центров, которые он решил назвать центрами самосовершенствования. Уже тогда мы знали, что работа нам предстоит немалая, но, конечно, понятия не имели об истинной грандиозности ее масштабов. Команда у нас подобралась отличная: все работали, не жалея сил, и получали от своего труда огромное удовлетворение.

Помню один замечательный день. Я присутствовала с д-ром Спики на заседании Совета управления. Представитель Бразилии заявил, что его правительство приняло рекомендации Управления и вводит всеобщее тестирование населения страны. Об этом мы уже знали. Но вот когда представители Ливии и Китая тоже объявили, что их правительства вводят тестирование, — о, лицо д-ра Спики в эту минуту стало подобно солнцу: оно сияло. Жаль, я не помню точно, что он сказал, особенно китайскому представителю, ведь Китай — такое большое, такое влиятельное государство. Увы, у меня не сохранилось записи его слов: в тот момент я меняла кассету в магнитофоне. Он сказал что-то вроде: «Господа, это — исторический день для всего человечества!» Затем он стал говорить об эффективном использовании аналитических центров, где люди будут проходить тестирование, и центров самоусовершенствования, куда будут направлять тех, у кого коэффициент выше пятидесяти баллов, и о создании инфраструктуры тестирования в международном масштабе. Да, д-р Спики всегда предпочитал говорить о том, как выполнить работу, а не о том, как она важна. Он любил повторять: «Если знаешь, что делаешь, остается только подумать, как это сделать». И я убеждена, что это так.

Теперь мы могли передать всю информационную программу вспомогательным подразделениям. Захватывающее было время — ведь сколько государств, одно за другим, присоединились к проекту! Когда я вспоминаю, какой объем работы нам пришлось выполнить, то удивляюсь, как мы все не сошли с ума. Некоторые из штата вспомогательных служб не выдержали квартальный тест. Но большинство из нас, работавших вместе с д-ром Спики в группе практического исполнения, оставались в норме, хотя иногда мы уходили с работы за полночь. Нас воодушевлял его пример. Спокойствие и бодрость не покидали его, даже когда мы принялись за подготовку ста тринадцати тысяч китайских специалистов по тестированию. И это было сделано за три месяца!

Оглядываясь назад, поражаешься масштабности нашей работы — такого не предполагал и сам д-р Спики. Только теперь понимаешь, сколь велики осуществленные нами преобразования. Представьте себе: когда мы начинали разрабатывать программу всеобщего тестирования для Китая, то готовились открыть там только тысячу сто центров самоусовершенствования с персоналом в шесть тысяч восемьсот человек. Теперь это кажется детской забавой!

⠀⠀

⠀⠀

Я убеждена, что и сам д-р Спики не сразу осознал необъятность стоящей перед нами задачи. Да, этот великий ученый был все-таки оптимистом. Он все надеялся, что средние показатели начнут снижаться, и не предвидел, что в результате всеобщего тестирования все человечество со временем разделится на пациентов и персонал.

Когда к осуществлению наших рекомендаций приступила Россия, а с нею и африканские государства, дебаты в Генеральной Ассамблее Всемирного правительства обострились. Чего только не говорили о тесте «С» и о д-ре Спики! В качестве его секретаря я бывала с ним на заседаниях Генеральной Ассамблей, и мне приходилось слышать, как его оскорбляют, обвиняя в корыстных побуждениях и ставя под сомнение его научную добросовестность и даже искренность. Вся эта клевета исходила от людей, большей частью бесчестных и явно психически неуравновешенных. Но д-р Спики никогда не выходил из себя. Он просто в очередной раз доказывал, что тест «С» позволяет с научной точностью определить, нормален или ненормален испытуемый; что результаты тестирования можно проверить и все психометристы их подтверждают. Тогда противникам тестирования ничего не оставалось, как кричать о свободе и обвинять д-ра Спики и Управление психометрии в попытках превратить весь мир в гигантский сумасшедший дом. В ответ на все это д-р Спики спокойно спрашивал: как могут определить степень свободы душевнобольные люди? Ведь то, что они называют свободой, на деле может быть системой иллюзий, не имеющей никакого отношения к реальности. А чтобы все встало на свои места, надо только пройти тестирование. «Душевное здоровье — вот что такое свобода, — заявлял он. — Говорят, цена свободы — постоянная бдительность. Так вот, теперь у нас есть постоянный бдительный страж — тест «С». Только прошедшие этот тест могут быть по-настоящему свободны».

На это действительно нечего было возразить. Мы знали, что даже представители тех государств, в которых ратуют за запрещение теста, рано или поздно добровольно подвергнутся тестированию, чтобы доказать, что состояние их психики соответствует занимаемой должности. Тогда те из них, кто прошел тест и остался на службе, будут за то, чтобы ввести всеобщее тестирование в своих государствах. Бунты, демонстрации и такие явления, как поджог парламента в Лондоне (где располагался Северо-Европейский штаб тестирования), восстание в Ватикане и чилийская водородная бомба, — дело рук душевнобольных фанатиков, взывающих к инстинктам самых нестабильных слоем населения. Единственное средство против этого — безотлагательное осуществление программы тестирования в государствах, где происходят беспорядки, и безотлагательное строительство сумасшедших домов.

Кстати, д-р Спики сам решил переименовать центры самоусовершенствования в сумасшедшие дома. Таким образом он выбил у врагов почву из-под ног. Он сказал: «Что такое, в сущности, сумасшедший дом? Это приют, место исцеления. Так пусть не будет позорного клейма на слове «сумасшедший», на словосочетании «сумасшедший дом»! Нет! Сумасшедший дом — это оплот душевного здоровья, смятенные души обретают там покой, слабые обретают путь к свободе! Так давайте же произносить слова «сумасшедший дом» с гордостью. Давайте идти в сумасшедший дом с высоко поднятой головой, чтобы исцелить свою собственную, Богом дарованную, душу или помочь в этом другим, кому не повезло, — помочь им реализовать свое неотъемлемое право на душевное здоровье. И пусть над входом в каждый сумасшедший дом большими буквами будет начертано: «Добро пожаловать!»

Это — слова из его великой речи на Генеральной Ассамблее, прозвучавшей в тот день, когда Президиум принял декрет о всемирном тестировании. Один-два раза в год я прослушиваю пленку с записью этой речи. Хотя я очень занята и унывать мне некогда, я изредка чувствую потребность взбодриться и тогда ставлю эту пленку, после чего всякий раз возвращаюсь к своим обязанностям вдохновленной, с новыми силами.

Результаты тестирования все время оказывались несколько выше, чем предполагали специалисты Управления психометрии, и за те два года, что Президиум Всемирного правительства осуществлял нашу программу, он добился значительных успехов. Был долгий период, пол-года, когда результаты, казалось, стабилизировались: приблизительно у половины испытуемых коэффициент оставался выше пятидесяти и у половины — ниже пятидесяти. Тогда считалось, что сорок процентов душевно здоровых людей следует направлять на работу в составе персонала сумасшедших домов, а остальные шестьдесят процентов могут продолжать выполнение своих обычных обязанностей, как-то: работа на фермах, в системе снабжения энергией, на транспорте и так далее. Однако это соотношение пришлось изменить, когда выяснилось, что более шестидесяти процентов душевно здоровых желают работать в сумасшедших домах, чтобы не расставаться со своими близкими. Отсюда возникли затруднения с исполнением обычных трудовых обязанностей. Но уже тогда запланировали включить фермы, фабрики и заводы в территории сумасшедших домов. Таким образом, выполнение обычных трудовых обязанностей становилось актом реабилитационной терапии, а сумасшедшие дома — полностью самостоятельными.

Эта последняя программа стала предметом особого внимания президента Кима. Жизнь подтвердила его мудрость. Он был такой милый и мудрый, этот маленький человек. Однако… До сих пор помню день, когда д-р Спики вошел ко мне в кабинет, и я сразу поняла: что-то случилось. Не то чтобы он был подавлен или чересчур взволнован, но резиновые шарики в его ботинках словно немного сплюснулись.

— Боюсь, у меня плохие новости, Мэри Энн, — произнес он с оттенком неподдельной грусти в голосе.

Потом он улыбнулся, чтобы успокоить меня, — он знал, как мы все напряженно работаем, и, конечно, не хотел никого волновать: ведь это могло поднять показатели при следующем квартальном тестировании!

— Президент Ким, — сказал он, и я сразу догадалась, что президент не болен и не умер.

— Свыше пятидесяти? — спросила я.

— Пятьдесят пять, — тихо и печально ответил д-р Спики.

Бедный маленький президент Ким, он так эффективно работал, а ведь в нем уже зрел душевный недуг! Это было печальное событие, но оно послужило всем нам предостережением. Как только президента Кима препроводили в сумасшедший дом, началось совещание на высшем уровне. И было решено, что те, кто занимает руководящие должности, должны проходить тестирование не ежеквартально, а ежемесячно.

А между тем показатели всеобщего тестирования снова начали подниматься. Но д-ра Спики это не обескуражило. Он заранее предсказывал возможность такого подъема во время переходного периода на пути ко всемирному торжеству здоровой психики. По мере того как число душевно здоровых, живущих вне сумасшедших домов, сокращается, считал д-р Спики, их внутреннее напряжение все возрастает, и они часто не выдерживают — как бедный президент Ким. Позднее, предсказывал д-р Спики, когда все больше реабилитантов будет выходить из сумасшедших домов, уровень стресса снизится. Загруженность сумасшедших домов также уменьшится, и у персонала появится достаточно времени для проведения индивидуальной терапии. А в результате этого еще быстрее будет расти число освобожденных реабилитантов. В конце концов методы терапии на столько усовершенствуются, что в мире совсем не останется сумасшедших домов. Все люди — либо душевно здоровые, либо реабилитанты, то есть неонормальные, по выражению д-ра Спики.

⠀⠀

В Австралии начались беспорядки, ускорившие правительственный кризис. Некоторые сотрудники Управления психометрии обвиняли австралийских психометристов в фальсификации результатов тестирования, хотя вообще-то это невозможно, поскольку все компьютеры соединены с центральным компьютерным банком данных в Кеокуке. Д-р Спики подозревал, что австралийские психометристы фальсифицировали тест «С», и настаивал на том, чтобы все они сами немедленно прошли тестирование.

Конечно, д-р Спики был прав: подозрительно низкие результаты теста в Австралии оказались следствием фальсификации теста. Заговор! Заговорщиков принудительно подвергли тестированию, и у многих из них коэффициент оказался выше восьмидесяти.

Правительство в Канберре проявило непростительную мягкотелость. Сначала оно всему попустительствовало, а потом впало в истерику, перебралось на овцеводческую ферму в Квинсленд и попыталось выйти из Мирового Правительства. (Д-р Спики сказал, что это типичный случай массового психоза.)

К несчастью, Президиум как будто парализовало. Австралия откололась накануне того дня, когда Президенту и Президиуму предстояло пройти ежемесячный тест, — возможно, они не хотели принимать ответственное решение, чтобы не повышать свой коэффициент. Поэтому Управлению психометрии пришлось все взять на себя. Д-р Спики лично вылетел на самолете с водородными бомбами на борту и помог сбросить информационные листовки. Он всегда оставался мужественным человеком.

Когда австралийский инцидент был исчерпан, оказалось, что большинство членов Президиума и сам Президент Сингх набрали больше пятидесяти. Поэтому их функции временно взяло на себя Управление психометрии. Это имело смысл сделать и на долгосрочной основе, поскольку все вопросы, решавшиеся теперь Всемирным правительством, были так или иначе связаны с проведением тестирования, подготовкой персонала и обеспечением полной самостоятельности всех сумасшедших домов.

Фактически это означало, что д-р Спики — как руководитель Управления психометрии — становился временно исполняющим обязанности Президента Соединенных Штатов мира. И я, его личный секретарь, сознаюсь, ужасно им гордилась.

А д-ра Спики всегда отличала скромность. Иногда, представляя меня кому-нибудь, он говорил:

— А это Мэри Энн, мой секретарь. — И добавлял, подмигивая: — Если бы не она, у меня давно было бы больше пятидесяти!

Показатели теста «С» в мире все росли и росли, и это меня немного обескураживало. Однажды, прочтя на экране монитора еженедельный средний показатель — семьдесят один, я сказала:

— Доктор, иногда мне кажется, что весь мир постепенно сходит с ума!

Но он ответил:

— Давайте разберемся, что происходит, Мэри Энн. В сумасшедших домах теперь три и одна десятая биллиона пациентов и один и восемь десятых биллиона персонала. Но посмотрите на них! Чем они заняты? Они проходят курс терапии, выполняют реабилитационную работу на фермах и фабриках и все время помогают друг другу достичь душевного здоровья. Конечно, средний коэффициент сумасшествия сейчас очень высок, и эти люди в большинстве своем ненормальны. Да. Но они достойны восхищения. Они борются за душевное здоровье. И они победят — обязательно победят! — Потом он понизил голос и сказал, словно сам себе, пристально глядя в окно и едва заметно пружиня на носочках: — Если бы я не был убежден, что так надо, я не смог бы продолжать.

И я поняла, что он думает о своей жене. Дело в том, что во время самого первого всеамериканского тестирования показатель у миссис Спики оказался восемьдесят восемь. И вот уже несколько лет она находилась в территориальном сумасшедшем доме Большого Лос-Анджелеса. Теперь вам ясно? Пусть каждый, кто все еще обвиняет д-ра Спики в лицемерии, на минуту задумается об этом! Он всем пожертвовал ради своих убеждений.

И даже когда в сумасшедших домах повсеместно царил полный порядок, а эпидемии в Южной Африке, голод в Техасе и на Украине были взяты под строгий контроль, нагрузка д-ра Спики все равно не уменьшалась, потому что с каждым месяцем сотрудников в Управлении психометрии становилось все меньше: всегда кто-то проваливал ежемесячный тест и отправлялся в Бетесду. Мне никогда не удавалось сохранить кого-нибудь из моего секретарского штата дольше, чем на один-два месяца. А находить замену становилось все труднее: многие нормальные девушки добровольно шли работать в сумасшедшие дома, потому что там жизнь была гораздо легче и веселее, чем во внешнем мире. Все так удобно, кругом друзья и знакомые. Я даже завидовала этим девушкам. Но я знала, что нужна здесь.

В здании ООН, или в Психометрической башне, как его давно переименовали, было, по крайней мере, гораздо спокойнее. Зачастую в течение целого дня тут не оставалось никого, кроме д-ра Спики и меня, ну и разве что Билла (каждый квартал он имел коэффициент тридцать два). Все рестораны были закрыты, да и вообще весь Манхэттан словно вымер, — вот мы и развлекались, устраивая вечеринки в бывшем зале Генеральной Ассамблеи. Днем же тишину нарушал лишь телефонный звонок: Буэнос-Айресу или Рейкьявику необходимо было проконсультироваться с д-ром Спики, временно исполняющим обязанности Президента.

Но восьмого ноября прошлого года (я никогда не забуду эту дату) д-р Спики, диктуя мне план Мирового экономического развития на следующий пятилетний период, вдруг остановился.

— Кстати, Мэри Энн, — сказал он, — какой у вас последний показатель?

Мы проходили тестирование два дня назад, шестого, и д-р Спики никогда не исключал себя из системы всеобщего тестирования.

— Двенадцать, — ответила я, и только потом подумала: как странно, что он спрашивает об этом! Меня удивил не сам его вопрос — мы часто говорили о наших показателях, — странно то, что он спрашивает именно теперь, отвлекаясь от дела мировой важности.

— Замечательно, — сказал он, кивая. — Великолепно, Мэри Энн! На два ниже, чем в прошлом месяце, не так ли?

— У меня всегда между десятью и четырнадцатью, — напомнила я ему. — Ничего нового, доктор.

— Настанет день, — произнес он, и на его лице появилось такое же выражение, как когда он произносил свою великую речь о сумасшедших домах, — настанет день, когда этим миром будут править люди, достойные такой миссии. У них будет нулевой показатель. Нулевой, Мэри Энн!

— Не может быть, доктор, — пошутила я (его горячность немного встревожила меня), — даже вы никогда не опускались ниже трех, да и три последний раз у вас было больше года назад!

Он смотрел на меня невидящим взглядом. Мне стало не по себе.

— Настанет день, — продолжил он, — когда ни у кого в мире не будет коэффициента выше пятидесяти. Нет, тридцати! Десяти! Да, настолько совершенны будут методы терапии. Я был только диагностом. Но методы терапии будут совершенствоваться! Средство будет найдено! Этот день придет!

Все так же глядя на меня, д-р Спики спросил:

— Знаете, какой у меня был показатель в последний Понедельник?

— Семь, — сразу предположила я: недавно он говорил, что у него было семь.

— Девяносто два, — сказал д-р Спики.

Я рассмеялась — думала, он шутит. Он был такой шутник!.. Однако мы явно отвлеклись: пора было вернуться к плану мирового экономического развития, и я сказала, все еще смеясь:

— Неудачная шутка, доктор!

— Девяносто два, — повторил он. — Вы не поверите, Мэри Энн, но это из-за канталупы.

— Из-за какой канталупы, доктор? — не поняла я, и тут он перемахнул через стол и схватил меня за горло, пытаясь прокусить мне яремную вену.

Я применила прием дзюдо, на мой крик прибежал уборщик Билл. Затем, вызвав «скорую помощь», я отправила д-ра Спики в сумасшедший дом в Бетесду.

⠀⠀

Это случилось полгода назад. Каждую субботу я навещаю д-ра Спики. Мне очень жаль его. Он в зоне Мак-Лин в приюте для буйных. Каждый раз при виде меня он пронзительно кричит и изо рта у него идет пена. Но я не принимаю это на свой счет. Он просто нездоров. Когда методы терапии будут усовершенствованы, он пройдет полную реабилитацию. Я же пока просто продолжаю делать здесь свое дело. Билл поддерживает в чистоте полы, а я осуществляю работу Всемирного правительства.

Это совсем не так трудно, как может показаться.

⠀⠀

⠀⠀ Генри Лайон Олди

Кино до гроба

Младший инспектор 4-го отделения полиции Джаффар Харири вышел из кабинета шефа изрядно побледневшим, а волосы его стояли дыбом. Этот факт, принимая во внимание природную смуглость лица Джаффара и жесткую курчавость его волос, настолько изумил секретаршу Пэгги, что она на двадцать две секунды прекратила макияж левого глаза и вопросительно взглянула на инспектора уже накрашенным правым. В ответ Джаффар выразительно потряс кулаком, в котором была зажата тонкая папка, и не менее выразительно изобразил бы процедуру употребления данной папки, если бы…

Если бы суть дела не заключалась в следующем.

В павильоне киностудии «Триллер филм инкорпорейтед» был убит ассистент оператора Джейк Грейв. Его обнаружил заявившийся на студию налоговый инспектор. В задний проход Грейва был вбит деревянный колышек примерно пятнадцати дюймов длиной, дерево мягкое, волокнистое, предположительно липа или осина. Поскольку убийство произошло во время съемок сериала «Любовницы графа Дракулы», убийце нельзя было отказать в чувстве юмора. Правда, несколько своеобразном… Впрочем, и труп тоже проявил чувство юмора: после того как провели осмотр места происшествия, замеры и фотографирование, он исчез. Шефу 4-го отделения юмор был чужд, и именно поэтому он передал дело младшему инспектору Джаффару Харири.

Свернув за вторым городским кладбищем, Джаффар подъехал к воротам киностудии. Левее чугунных створок торчала покосившаяся будка. Предположив в ней наличие сторожа, вахтера или кого-то еще из крупных представителей мелкой власти, инспектор вылез из машины и направился к этому чуду архитектуры.

— Инспектор Харири, — представился Джаффар черному окошечку. Мне необходимо видеть директора студии.

В недрах будки нечленораздельно булькнуло.

— Мне нужен директор, — настойчивее повторил Джаффар.

— Этот упырь? Этот кровосос? Мистер, наверное, большой шутник? — Из дырки показалась всклокоченная борода и половина заплывшего глаза.

Джаффар отскочил от будки метра на два, но сразу же взял себя в руки.

— А кого, э-э-э… кого, собственно, вы имеете в виду? — как можно деликатнее спросил он, пытаясь незаметно застегнуть наплечную кобуру.

— Как кого? — Недра будки родили вторую половину глаза и часть щеки цвета бордо. — Директора я имею в виду, вы же его спрашивали! Где ж это, мистер, видано, чтобы старый Том — и не мог хлебнуть глоточек на этом чертовом посту? Какими такими инструкциями, во имя Люцифера и иже с ним…

Ржавые ворота заскрипели и стали раздвигаться. Джаффар поправил пиджак и зашагал к проходу. Дальнейшая беседа с пьяницей-сторожем не имела смысла. Но тут из будки донеслось:

— Эй, мистер! Пистолет-то, пистолет подберите! Чего ему перед входом валяться?

«Вымерли они там, что ли?» — раздраженно думал инспектор, топчась перед матовыми дверьми холла и в тринадцатый раз вдавливая до упора кнопку звонка.

— И кому это не спится в такую рань? — наконец послышался изнутри сонный женский голос.

Джаффар с удивлением посмотрел на часы. Они показывали 17.28. Дверь распахнулась, и в ней соблазнительно вырисовалась блондинка с почти голливудскими формами. Она мило и непосредственно терла заспанные глаза.

— Младший инспектор Джаффар Харири. Мне нужен директор.

— Так он, наверное, еще спит!

— Спит? А когда же он, простите, работает? Ночью?

— Естественно. Специфика жанра. Вы что, не в курсе, какие мы снимаем фильмы?

— В курсе. Вурдалаки всякие, упыри, колдуны.

— Колдуны не у нас. Это на «Двадцатый век Фокс»… Ладно, идемте, я вас провожу.

Они долго шли по полутемным анфиладам. Инспектор быстро привык к завываниям и леденящим душу стонам (раза два между ними вклинивался звонкий мальчишеский голос, повторявший одну и ту же идиотскую фразу: «Дядя Роберт, укуси воробышка!») и теперь с любопытством глядел на плакаты, украшавшие стены. С них скалились клыкастые парни в смокингах и истекали кармином томные брюнетки. Нередко плакаты сопровождались двусмысленными надписями вроде: «Полнокровная жизнь — жизнь вдвойне», «Упырь упыря не укусит зря», «От доски и до доски» и тому подобное.

Размышления Джаффара о своеобразии здешних традиций и юмора прервала его очаровательная спутница: «Вы пока в баре посидите, ладно, а я на минуточку. Мне очень надо. Очень!» Последнее «очень» она протянула крайне соблазнительно, обнажив при этом пару блестящих белых клычков. Видимо, инспектор не сумел скрыть своих чувств, потому что девушка звонко рассмеялась и, сунув пальчики в рот, одним движением сдернула накладную челюсть.

Проклиная разыгравшиеся нервы и свою работу, Джаффар вошел в бар. В углу крохотного помещения, погруженного в красноватый полумрак, трое сотрудников пили томатный сок из высоких бокалов. За стойкой дремал толстый опухший бармен с лицом постинфарктного цвета. Дальний столик оккупировала активно целовавшаяся парочка.

Ожидая, Джаффар заказал себе «Кровавую Мери» (сказалось влияние обстановки) и подсел к компании сотрудников киностудии.

— Привет, ребята! — Инспектор решил сразу наладить с ними контакт. — Ну и обстановочка у вас тут!

— Нормальная обстановка, рабочая, — мрачно ответил один из выпивавших.

— Ну да, рабочая. Я и говорю. Настолько рабочая, что какой-то шутник берет осиновый кол и…

Сидевших за столом будто передернуло.

— Не трави душу, парень, и так тошно! — откликнулся тот, кто сидел ближе к Джаффару. — А Грейв… Какой мужик был! Кровь с молоком! — При этих словах он мечтательно зачмокал и затем чуть не подавился своим пойлом.

Джаффар поспешно встал и направился к выходу из бара. Проходя мимо влюбленных, он услышал страстный шепот: «Билл, не надо… Я же сказала: после свадьбы! Тогда — сколько хочешь!» — И, оттолкнув возбужденного Билла, пышная девица принялась вытирать с шеи и открытой части бюста ярко-красную помаду. Билл уныло сопел.

«Гомик, — подумал инспектор, — губы красит… Хотя зачем ему тогда женщина? И тем более свадьба? Бред какой-то…»

В поисках своей исчезнувшей провожатой Джаффар долго бродил по коридорам, не встретив ни одной души. Только из дверей с надписью: «Звукооператорская», откуда раздавались бульканье и хрипловатые вздохи, вывалился пожилой тощий негр с бритой головой, напевающий на мотив известного спиричуэлса:

Nobody knows where’s ту grave.

Nobody’ll knows where it is…^[82]

Увидев инспектора, негр поперхнулся, сбившись на хроматические вариации, закашлялся, отчего лицо его пошло пятнами, и поспешно скрылся за ближайшим углом.

Дальнейшие поиски привели Джаффара к пустой гримерной, затем к просмотровому залу, затем к неработающему туалету и в конце концов к трем зубоврачебным кабинетам. На последнем из них висела сделанная от руки табличка: «Взявшего комплект надфилей просим вернуть Гаррисону. Администрация».

Пнув ногой очередную дверь, инспектор потерял равновесие, вылетел во внутренний двор студии и больно ушиб колено о каменное надгробие, на котором парочка юных греховодников пыталась заниматься любовью.

— Простите, — смущенно отвернулся Харири.

— Ничего, ничего, — отозвался слева от него выбирающийся из-под надгробия покойник.

И двор стал быстро наполняться синюшными мертвецами с кривыми обломанными челюстями, а из могил потянулись изможденные руки, судорожно хватая наэлектризованный воздух; обнаженная парочка с воплем попыталась было смыться, но над ними уже зависли поношенные саваны…

— Стоп! Стоп! Что это за идиот в кадре? Уберите! Кто так кричит! Кто так кусается?! Всех к Диснею отправлю!.. Джонни, следующий дубль!

Идиотом в кадре оказался инспектор Джаффар Харири. Его отвел в сторону симпатичный моложавый упырь, до того куривший у «мигалки». Джаффар с перепугу не нашел ничего лучшего, как тупо ляпнуть своему спасителю:

— Скажите, а зачем вам… ну, три стоматологических кабинета? И это только на первом этаже!

— А вы можете работать, когда у вас болят зубы? — осведомился собеседник. — Я, например, не могу.

Инспектор поспешил покинуть съемочную площадку, но на полпути споткнулся о собачью будку, из которой доносились странные звуки. Джаффар заглянул внутрь.

В углу затравленно скулил, дрожа от страха, лохматый пес, а по краю алюминиевой миски с едой нагло расхаживал толстый воробей; временами он хрипло чирикал и клевал лежавшее в миске мясо, кося при этом на инспектора хищным зеленым глазом…

«…Вампир Джейк проснулся как обычно, с первым криком совы, в шесть часов вечера. Откинув крышку гроба, он запустил в будильник подушкой, еще немного полежал, потом поднялся и отправился чистить зубы. После этой процедуры он достал из холодильника банку консервированной крови, отхлебнул, поморщился, добавил туда джина с тоником и уже с удовольствием допил остальное… Некоторые считали Джейка гурманом, другие — извращенцем.

У подъезда опять околачивался вурдалак Фред, который немедленно стал клянчить у Джейка двадцать монет до получки (почему именно двадцать — не знал никто, в том числе и сам Фред). Отделавшись от него трешкой, Джейк помчался на работу.

Шеф был опять не в духе, и Джейк выскочил из его кабинета, подгоняемый яростным воплем: «Сто колов тебе в задницу!» Что такое кол в задницу, Джейк уже успел испытать: полгода назад он получил строгий выговор с занесением в личное тело.

Остальная рабочая ночь прошла ничуть не лучше, и потому ничего удивительного не было в том, что Джейк возвратился домой, проклиная все на том и на этом свете. В подъезд склепа он ввалился в сопровождении мертвецки пьяного Фреда, клявшегося ему в любви до гроба, — и увидел это.

Омерзительное бледно-розовое существо с полуразложившимися губами и сосискообразными пальцами без малейших признаков когтей шагнуло к Джейку из-за внешней стороны склепа. В детстве мама нередко пугала Джейка людьми, подростком он обожал страшные истории, но такое!

Этого Джейк вынести не смог. Он выхватил из-за пояса осиновый кол и всадил его себе в сердце.

Следственная комиссия констатировала самоубийство на почве депрессии; показания пьяного Фреда были выброшены секретарем: все твердо знали, что это — мистика и людей не бывает…»

Джаффар немного поразмыслил над найденным обрывком сценария, сунул его в карман и присел прямо на пол. Откуда-то снизу до него доносились отголоски семейной сцены.

— Опять пару схлопотал! — пророкотал солидный сердитый бас.

— Не пару, а кол! — огрызнулся мальчишеский дискант. Далее послышался чей-то возглас, звук падения крупного тела и шлепок, сопровождаемый хныканьем.

— Чему тебя только в школе учат? — произнес женский голос. — Сколько раз тебе говорить, что это неприличное слово… Ну кто теперь будет папу откачивать?

И тут Харири осенило. С криком «Эврика!» он понесся по коридору.

Директор оказался обаятельным мужчиной средних лет, улыбку которого не портили даже плотно сжатые губы. Джаффар нахально уселся в кресло, представился и затем попросил разрешения начать. А начало было таким.

— В один прекрасный день… простите, в одну прекрасную ночь в пыльных закоулках филиала заурядной киностудии появился вампир. То ли ему осточертели родные кладбищенские кипарисы, то ли в нем проснулась неодолимая тяга к искусству, но, так или иначе, в результате блужданий бедного упыря назавтра обнаружился труп случайно встреченного им продюсера с традиционным следом клыков под ухом. Этот труп остался в одном из переходов киностудии. Весь день несчастный вампир не находил себе места, а в шесть часов вечера помчался в тот самый переход. Там его поджидал восставший из гроба продюсер. Так, дальше… После недолгого обсуждения вариантов нового сценария они разошлись по съемочным площадкам. На следующую ночь к ним присоединилась местная примадонна, которую не портили даже удлинившиеся зубки, и оператор. Через две недели студия «Триллер филм инкорпорейтед» приступила к съемкам… Дальше… Гримироваться теперь приходилось не перед кинопробами, а после — например, если кто-нибудь хотел сходить на дискотеку. Проблема массовок решилась сама собой: кладбище-то прямо за углом, и толпы статистов в белых саванах лазили прямо через забор. Впрочем, немногие сохранившиеся на студии люди, особенно вечно пьяный сторож, кусать которого было просто противно, отнеслись к сложившейся ситуации философски. Кое-кто даже добровольно соглашался на укус — правда, только после свадьбы… В общем, смешанный коллектив студии с энтузиазмом взялся за дело. Первая же лента «Вампир во время чумы» добавила шесть нулей к банковскому счету, а сериал «Кровь с молоком»…

— Достаточно, мистер Харири! — Директор снова улыбнулся, на этот раз обнажив тридцать восемь зубов, не считая четырех рабочих резцов. — Я думаю, вы ограничитесь этим. Уважаю ваш интеллект, а также вашу фантазию, но надеюсь, такой доклад все-таки не поступит в прокуратуру округа, которая не обладает умственными способностями, равными вашим. Вы меня понимаете? В противном случае я гарантирую вам со своей стороны весьма крупные неприятности. Не стоит лезть в бутылку, мистер Харири.

— Почему? — недоуменно спросил Джаффар Муххамад Ибрагим Аль-Харири бену-Зияд, стремительно уменьшаясь в размерах и прыгая в стоявшую на столе пустую бутылку из-под джина. Звякнула завинчивающаяся пробка, бутылка вылетела в окно, сделала круг и взяла курс на Саудовскую Аравию.

⠀⠀

⠀⠀ Владимир Мордкович

Яриката

Ну, этот случай как раз для нас: ложный сустав на большой берцовой кости, причем осложненный остеомиелитом, да еще золотистый стафилококк в выделениях, что, как известно, весьма многозначительно, и при обычном хирургическом лечении прогноз неутешителен. Как же это ее так угораздило? Ага, сбита грузовиком чуть более года тому назад, в Москве, при переходе улицы, на углу Севастопольского и Балаклавского проспектов. Сложный перелом бедра, сотрясение мозга»… Через двадцать минут доставлена в 64-ю городскую больницу (оперативно, однако!), операция, наложение титанового эндопротеза… не прижился… а далее — как у всех таких бедолаг: смена клиники, повторная операция, еще более неудачная, инфекцию внесли — словом, одно к одному…

История болезни была толстой, хотя совсем новенькой, от нее остро пахло канцелярским клеем. Фамилия, имя и отчество больной — Нателла Юрьевна Игнатенко — были небрежно вписаны синей шариковой ручкой. Еще некоторое время я сидел, уставившись на серовато-желтый картонный переплет истории болезни, зачем-то понюхал обложку и, наконец решившись, переключил монитор на приемный покой.

Вот и больная. Уже на каталке, до горла укрыта простыней. Сама маленькая, но даже под простыней видно, какая ширококостная. Крепышка, до сорока лет ничем не болела. Лицо решительное, губы сжаты, подбородок вперед. И как это некоторые умудряются выставлять подбородок вперед даже лежа на спине? У меня бы наверняка так не вышло. Сейчас медсестры Леночка и Вера подкатят ее к операционной, и тут по распорядку должен буду появиться я, тоже весь в белом, произнести стандартную речь: «Клиника Переливания приветствует вас, наш персонал как одна семья сделает все возможное для вашего выздоровления» — и погрузить больную на стол… Пора выходить. Я вздохнул и пошел к лифту для персонала.

Девочки действовали строго по распорядку. Как только я показался в дверях операционной, каталка подъехала ко мне, и Леночка уже нацелилась развернуть ее так, чтобы больная могла меня видеть. Поскольку больных возят вперед головой, а не ногами, упаси Боже, то с каталки можно увидеть в основном наш белоснежный потолок и еще небольшое пространство непосредственно около ног. Но я остановил медсестру жестом и вполголоса распорядился: «Эту больную давайте сразу на стол».

Леночка удивилась, оценивающе уставилась на меня бойкими серыми глазками и наморщила носик. Она сомневалась. И правильно, что сомневалась. Конечно, это против распорядка: дежурный врач должен произнести стандартную речь, лично проводить пациента к операционному столу, проследить за правильным положением тела и замкнуть заслонки. С другой стороны, ссориться со мною Леночке, в общем, некстати. Я хоть и не свободный мужчина, но с женою расстался два года назад и никаких отношений с ней не поддерживаю, уехал из Москвы сюда, в поселок Полуденный Кондас Пермской области, место живописное, но весьма отдаленное. Короче, Леночка имеет все основания считать меня женихом.

А женихи у нас в Полуденном Кондасе — редкость. Операторы и техники не в счет, конечно, — это же сплошь японцы… а что, может, и разведусь с Лидой? Ох, вряд ли, вряд ли, духу не хватит, разве что ее мамочка подыщет подходящего, «более достойного» мужа для своей дочери. Так что признайся сам себе, что находишься в руках своей тещи, хоть и уехал за полторы тысячи километров. Да что там уехал! — она тебя, считай, и выслала: «Так будет лучше и для Лиды, и для тебя, для всех».

Впрочем, я отвлекся от нашей Леночки. Надо бы что-то сделать для нее. И я сделал лицо «я-сегодня-смертельно-устал-только-на-Леночку-вся-надежда» — и она тут же все поняла, умница.

— Хорошо, Михаил Владимирович, только заслонки… я же не умею.

— Разумеется, разумеется, — сказал я и поспешил к столу.

Собственно, это он только называется столом, а сам походит больше на бутафорскую русскую печь — такой же громоздкий, белый, с пастью загрузочного люка впереди. И приспособление для переноса больного с каталки на сей стол, точнее, внутрь стола до смешного похоже на ту самую сказочную лопату, на которую Баба-Яга Иванушку сажала.

Итак, Леночка подкатила больную, головой вперед, естественно, я одним движением замкнул захваты стола на поддоне, на котором лежала больная, нажал кнопку LOAD, и стол, низко урча сервомоторами, начал втягивать в себя больную. Всё — в данный момент медсестрам положено немедленно покинуть операционную. Леночка посмотрела на меня как-то особо, сквозь ресницы, что, видимо, должно было отметить некий новый уровень наших отношений, и отправилась вон. Я улыбнулся ей, но поздно. Глупая же, должно быть, у меня вышла улыбочка. Да, раньше таких сомнений в эффекте собственной улыбки за мной не водилось. Раньше — это в по-за-той жизни, до моей злосчастной женитьбы. По крайней мере, до того субботнего утра, когда Лида сказала мне: «Миша, ты так странно улыбаешься спросонья. Знаешь, мама говорит, что у тебя глупый вид по утрам». Стоп, сейчас-то у меня точно был глупый вид: ведь надо еще успеть подхватить простыню.

Наконец поддон въехал внутрь, я повернул заслонку, загорелись зеленые лампочки, означающие, что больная фиксирована, и я поспешил из операционной в пультовую, на свое место.

Сегодня на дежурстве операторы Накаяма и Камбэ. Накаяма-сан — высокий, величественный, с массивными седыми бровями на всегда суровом, с желваками, лице, увенчанном седым ежиком. Камбэ-сан, напротив, маленький и упитанный, с круглой живой мордочкой, с маленькой лысинкой на макушке, вечно сам собою довольный. Эти двое, собственно, и управляют установкой, местный персонал до пульта не допускают. Один только я имею право хотя бы находиться в этой комнате. Мне оказано доверие, я отобран из сотен кандидатов. Хотя мои обязанности особой квалификации не требуют. Сказать по правде, не требуют никакой квалификации. В моем распоряжении — одна-единственная кнопка, но и ее даже я нажимаю не по своей инициативе, а по распоряжению многоуважаемого Накаямы-сэнсэя.

Вот еще несколько секунд, и он, я знаю заранее, развернется на своем вращающемся кресле и, почти не двигая лицевыми мускулами, бесстрастно скажет: «Еку декимасита. Михаиру-сан, онэгаи си мае» — мол, давай, теперь твоя очередь действовать. Вообще-то буквально эту фразу скорее следует переводить так: «Вот и хорошо. Уважаемый Михаил, теперь вы окажите божескую милость». Но это все равно что переводить русское слово «спасибо» как «спаси тебя Бог».

Разговорный японский плюс русский медицинский диплом — сочетание редкое, спасибо папе-физику, который девять лет проработал инженером в японском ядерном центре в Цукубе, а я тем временем учился в японской школе. Оно, это сочетание, и определило мой успех в конкурсе на замещение должности дежурного врача в Клинике переливания в Полуденном Кондасе.

Наша клиника — единственная за пределами Японии. До нас было еще три: в Париже, Мехико и Гейнсвилле, штат Флорида. Их пришлось закрыть из соображений безопасности и местной политики. Хуже всего пришлось во Флориде, где активисты «Объединенного движения защиты жизни и против абортов» застрелили дежурного врача и двух операторов «для предотвращения и в возмездие тысяч убийств страждущих и нерожденных». Наша клиника потому и построена в Полуденном Кондасе, в ста километрах вверх по Каме от Перми, да еще и на другом берегу. Все сто километров — леса. Зимой к нам можно добраться только вертолетом, летом еще водный путь открыт, да лишь подплывете вы к пятидесятиметровому глинистому обрыву, вверх по которому ведет хлипкая деревянная витая лесенка, так и ахнете. В общем, устроителям массовых беспорядков здесь не развернуться. Да и «Движение защиты жизни» в нашей стране не популярно, разве что в Питере имеет кое-каких сторонников. Короче говоря, глушь у нас. Зато и красота же, особенно безветренным летним деньком. Приляжешь, бывало, над обрывом в малинничке, тайга на том берегу километров на пятьдесят просматривается. Ленивая Кама лежит внизу, наш красно-золотистый обрыв и белоснежная башня клиники в ней отражаются, а с верхнего плеса потихоньку выдвигается очередной плот с Тюлькинского сплавного рейда. И неясно, где и что жужжит — то ли вон тот крохотный катер, то ли стрекоза в малиннике, то ли просто в ухе.

Итак, доставляют нам больных из Перми на вертолетах, причем привозят и увозят по одному, конфиденциальность соблюдается. Делаем здоровыми людей, страдающих злокачественными опухолями, неизлечимыми пороками сердца, ложными суставами. Список недлинный, но впечатляющий. Конечно, можно было бы и от насморка избавлять, но кодекс операторов, так называемая Яриката, строг, он включает только неизлечимые болезни, приносящие невыносимые страдания или угрожающие быстрой смертью. После долгой процедуры, включающей тщательное обследование в одном из разбросанных по всему миру опорных пунктов, у больного наконец берут мазок, нотариально оформляют согласие на Переливание и назначают день операции. Затем, на основе одной из клеток мазка, за два примерно месяца, выращивают клон-форму — абсолютную копию больного, только здоровую и безмозглую. В том смысле безмозглую, что при ускоренном клонировании развитие центральной нервной системы блокируется. Имеем как бы полуживого однояйцевого близнеца. Но без всякого там рака или тем более ложного сустава. Остается провести операцию Переливания. За этим больные являются в клинику лично.

Вот как раз сейчас, в черной полости операционного стола, в сильном магнитом поле, слой за слоем, с микронными интервалами, снимается картина распределения плотности состояний протонов в клетках больного. Все нервные процессы сводятся к изменениям электронной плотности на границах клеток — вот прибор и прощупывает электромагнитным излучением объем тела, отмечая группы атомов водорода, ядра которых, протоны, резонируют на определенной частоте, отвечающей соответствующему электронному окружению. В точно таком же столе в соседней комнате лежит клон-форма, и в нее путем обратного протонного магнитного резонанса синхронно переливается жизнь, а при считывании головного мозга — само сознание.

За всем этим технологическим процессом и наблюдают операторы Накаяма и Камбэ. Как только компьютер подтвердит, что переливание прошло успешно, настанет моя очередь Я нажму свою кнопку и уничтожу больное тело высоковольтным разрядом. Этого требуют высокие принципы Кодекса операторов Ярикаты. «Члены семьи ждут возвращения своего родственника в здоровом состоянии. Это и должно произойти. Больше ничего не должно происходить. Для этого вы, Михаиру-сан, должны выполнить свой долг, следовать Ярикате, как предусмотрено в соглашении между нашими странами о статусе Клиники переливания, где все операции выполняются японским персоналом, но последний долг следует исполнить врачу — соотечественнику больного», — как будто вновь я слышу слова Накаямы-сана на собеседовании год назад.

Вот я и тычу пальцем в кнопочку, иногда три или четыре раза в день. Работенка довольно нудная. Надо сказать, что в самой Японии такая должность не предусмотрена. В клиниках переливания в Токио, Осаке и Окаяме больному сообщают об успешном переливании, поздравляют и предлагают стаканчик синоми — напитка смерти, который с полным сознанием правильно исполняемого долга больной и выпивает. Жизнь продолжается! А вот европейцы, американцы и прочие, оказывается, не в состоянии правильно осознать свой этический долг и следовать Ярикате, что японцев, кстати, безмерно удивляет…

Что-то они зашушукались там. Камбэ-сан тычет пальцем в табло, доказывает что-то Накаяме. Накаяма наконец повернулся ко мне, с выражением досады на обычно бесстрастном лице, во всяком случае в уголках рта залегли многозначительные складочки.

— Сбой в прохождении подтверждения, — сказал он. — Техники на линии говорят, что придется подождать не менее двадцати минут, пока они прозвонят все коммуникации.

— Пациентка за это время свихнется почти гарантированно! — взволнованно отреагировал я. — Этот проклятый нимб должен уже подползать к подбородку.

Нимб — так мы называем отвлекающее устройство, которое создает светящийся диск, медленно ползущий от пяток пациента в направлении головы. При подготовке больных им объясняют основы Переливания и протонного магнитного резонанса, это неукоснительный принцип Ярикаты. Ясно, они понимают, что, как только приборы отсканируют головной мозг, больному телу настанет конец, и с этого момента сознание продолжится в бывшей клон-форме. Нимб движется на самом деле гораздо медленнее настоящего фронта сканирования. Процесс уже закончен, а больной все еще видит свечение где-то на уровне пояса и чувствует себя в безопасности — мол, еще есть время. Раньше, до изобретения нимбов, бывали случаи, когда пациенты-европейцы сходили с ума от страха неминуемой мгновенной смерти — и Переливание сводилось фактически к вселению свихнувшегося разума в здоровую клон-форму. В результате получалось так, что больного успешно излечили, скажем, от саркомы, но ценою безнадежного безумия.

— Не вижу предмета для спора, — ехидно поставил меня на место Камбэ. — Согласно инструкции вам следует немедленно снять пациента со стола и ждать сигнала о готовности в операционной.

Что же, он совершенно прав. Не говоря более ни слова, я направился к лифту и через две минуты был у стола.

Поддон выкатился из магнита, и больная неуверенно сползла с него, меня пока не видя. Лицо ее было бледно, следы решительности совершенно исчезли, губы нелепо дрожали.

Но вот ее глаза остановились на мне, она пискнула и попыталась прикрыться руками, но не смогла: ведь ей приходилось опираться хотя бы одной рукой о стол, потому что, имея ногу с ложным суставом, не только стоять нельзя, но и опираться-то на нее больно. Кое-как совладав с губами, она прохрипела:

— Как?.. Какого черта? Как ты попал сюда? — Она постепенно овладевала своим голосом. — Что за издевательство!

Я быстро накинул на нее синий стандартный халат и предложил успокоительного.

— Я ваш врач, уважаемая Нателла Юрьевна, — произнес я. — Меня зовут Михаил Владимирович. — В ответ на это она гневно сверкнула на меня глазами и промычала что-то неодобрительное, не отрываясь от стакана. — Успокойтесь, пожалуйста, не надо сердиться и кричать. Произошла небольшая техническая заминка. Через несколько минут систему наладят, и мы сделаем повторное сканирование.

Нателла Юрьевна торопливо допила, икнула и непонимающе воспроизвела:

— Повторное сканирование… Повторное — что?

— Повторное сканирование. Ваша клон-форма в полном порядке, просто нужно повторить процедуру еще раз.

— Ну нет, больше в этот железный ящик я не полезу! Я и так чуть не умерла там. Ни за что! — говорила она уже без истерики, решительность явно вернулась к ней. — Вы все обманывали меня, я не представляла, что это так страшно! — И затем ее лицо исказила гримаса внезапного понимания: — Так это нарочно?

Тут запищал сигнал внутренней связи. Я поднял трубку. Это был Накаяма-сан.

— Михаиру-сан, прошу вас немедленно пройти в пультовую, — сказал он.

Тем временем пришедшая в себя больная явно намеревалась развить начатую тему.

— Сядьте пока в кресло, отдохните, — приказал я разгневанной пациентке и быстро покинул операционную, не дав сказать ей более ни слова.

Явно надвигались какие-то новые неприятности.

Накаяма-сан был краток. Оказывается, неполадка произошла непосредственно в пультовой при приеме подтверждения о переливании. Само же переливание прошло успешно, клон-форма в сознании, медсестры Леночка и Вера проводят ее первичную санитарную обработку, успокаивают. Через десять минут дежурный врач, то есть я, должен прибыть во вторую операционную, чтобы официально приветствовать выздоровевшую и проводить ее к выходу.

Оба оператора уставились на меня. От меня ждали решения, и быстро. Я попытался собраться, но вместо солидных и осмысленных слов вдруг выдавил из себя:

— Получается… нехорошо.

— Совершенно верно, — подхватил Камбэ, — Яриката под угрозой. Я полагаю, что самым естественным решением было бы то, если бы вы, Михаиру-сан, немедленно отправились в операционную, поместили бы больную на стол — как будто для повторного сканирования — и затем выполнили бы свой долг.

— Я понимаю, что это самое простое, — с досадой ответил я, — но беда в том, что она передумала! Поверьте мне, теперь ее и втроем на стол не уложить, несмотря на ее ложный сустав!

— У вас осталось мало времени, Михаиру-сан, — произнес Накаяма, который до того стоял, отвернувшись к пульту. — Мы понимаем, что вы не станете уклоняться от выполнения своего долга, от этого зависит судьба данной клиники и всего проекта. Мы, со своей стороны, также сильно огорчились бы, если бы возникла столь неэтичная и… нецивилизованная ситуация и было бы допущено отклонение от должной Ярикаты.

Плохо дело. Раз дошло до таких длинных и изысканных выражений, плохо дело! Это ультиматум. Надо знать японцев и их манеру изъясняться. Конечно, они пойдут на нарушение всех соглашений и прикончат ее, больную, сами. Вон Накаяма уж и пальцы разминает, блюститель высшей этики, мастер старинного искусства душителей нодо-симэ. Яриката важнее, конечно. После этого клиника будет закрыта, и навсегда. Даже если ничего не просочится нашим властям, японцы сами эвакуируют клинику ввиду того, что и последняя попытка облагодетельствовать иностранцев натолкнулась на их, иностранцев, этическую неподготовленность и нецивилизованность.

Я решился.

— Ждите меня, — сказал я операторам, — я, кажется, придумал, как ее уговорить. — И быстро прошел в операционную.

Она сидела в кресле, придерживая на груди жалкий больничный халат и упрямо выставив подбородок. Свободной рукой она держала пару костылей. Откуда она их взяла? Должно быть, лежали под каталкой, догадался я.

— Идемте со мной, — сказал я вполголоса и крепко схватил ее за руку. — Я провожу вас, спустимся на лифте в приемный покой. Ваша одежда еще там, только давайте побыстрее.

Она послушно подхватила свои костыли и устремилась за мной к дверям в коридор. Так, в коридоре камер наблюдения нет, так что операторы нас не видят. Теперь к лифту, скорее. Где же этот чертов рычаг? Ага, вот он. Я выжал рычаг аварийного открытия дверей, которые тут же бесшумно разъехались в стороны. Пациентка оказалась очень легкой, наверное, не более сорока килограммов. Она потеряла равновесие совсем быстро, без борьбы. Меня почему-то задело то, что на сей раз она не издала ни звука и молча провалилась спиною вперед, в шахту лифта, не сводя с меня расширенных в изумлении глаз. Костыли она выпустила из рук, как только я ее толкнул, и теперь они нелепо раскинулись на линолеуме. Ну а лифт, он как был, так и остался на первом этаже — на тридцать метров ниже…

Камбэ-сан закрыл лифтовые двери и вывел меня из оцепенения похлопыванием по плечу. Личико его сияло.

— Дорогой Михаиру-сан, вы выполнили свой долг! Наши сомнения оказались необоснованными. Позвольте сказать, что сегодняшнее происшествие заканчивает испытательный период для Клиники переливания в Полуденном Кондасе. Вы доказали, что европейцы способны на ясное осознание своего морального долга, способны следовать Яри-кате Накаяма-сан и я намерены сегодня же направить предложения о передаче технологии переливания в руки местного персонала. Понимаете? Впервые за пределами Японии! Я не удивлюсь, если вы, Михаиру-сан, будете рекомендованы на должность директора.

Камбэ говорил что-то еще о том, что он-де прекрасно знаком с этическими основами русской культуры, что это прекрасные основы, что он понимает, как трудно лишить жизни то, что ты склонен полагать человеком, особенно больным человеком, особенно женщиной. Но Михаиру-сан сумел подняться на более высокий уровень, он понял…

— Пора встречать выздоровевшую, — совсем чужим голосом произнес-крякнул я и направился ко второй операционной.

Она уже выходила из дверей, но не в халате, а в строгом костюме в мелкую полоску. Подбородок вперед. Увидев меня, она в первую секунду растерялась. Потом ее лицо изобразило что-то вроде возмущения. Однако она не сказала ничего, только еще больше выпятила подбородок. Все-таки в этой маленькой женщине было нечто такое, перед чем я пасовал.

— Нателла Юрьевна, — произнес я как можно официальное, стараясь заслонить собою все еще валяющиеся в холле костыли. — От имени Клиники переливания счастлив поздравить вас с полным выздоровлением. Извините, но вам придется спуститься пешком по лестнице. Лифт испорчен, какая-то дрянь застряла в шахте.

— Гм! — со значением произнесла моя теща Нателла Юрьевна, смерила меня взглядом, очевидно решив, что большего я недостоин, и надменно направилась к дверям.

Интересно, что сказал бы этот лысый осел Камбэ о моих этических основах, если бы узнал, кем именно приходилась мне сегодняшняя пациентка?

⠀⠀

⠀⠀ Кир Булычёв

Девочка с лейкой

Ничего нельзя предсказать.

Поэтому самые лживые люди — футурологи. Они надувают свои умные щеки, морщат свои крутые лбы и сообщают нам, что человечеству грозит гибель от перенаселения. К двухтысячному году на Земле останется мало свободных для жилья мест, люди будут толкаться локтями, возникнут кровопролитные войны за место в очереди за водкой, и земные ресурсы исчерпают до дна.

Есть и другие прогнозы. Экологические, индустриальные, об увеличении озоновой дыры или наступлении зимы из-за замутнения атмосферы.

Вы об этом читали? Вы об этом слышали?

Не верьте!

Разумеется, Земля погибнет. И в ближайшем будущем. Но ни один футуролог не догадается отчего. Потому что действительная угроза Земле сегодня неочевидна. Она, можно сказать, путается под ногами — вот потому-то разглядеть такую мелочь трудно.

Укус каракурта опаснее, чем укус слона!

Ввиду трудностей, переживаемых городом Великий Гусляр вследствие неразумно проведенной ваучеризации, либерализации и приватизации, властям приходилось искать способы, как раздобыть денег. Тем более что оставшиеся без зарплаты работники секретного предприятия № 12, о существовании которого в городе стало известно лишь в последние годы, особенно после первой демонстрации его сотрудников, постоянно стоят с красными флагами у Гордома, требуя возвращения старого гимна Советского Союза под названием «Интернационал». Демонстранты даже поют порой первые строки гимна:

А у окна своего кабинета стоит демократично избранный новый предгор Леонид Борисович Мощин, патриот, русофил, радикал, глава движения за возвращение Шпицбергена в Великогуслярский район. Он, Мощин, известен не только в Вологде, но и в Москве.

Денег в городе нет, идеи иссякли, рейтинг падает…

В кабинет вошел пенсионер Ложкин, сохранивший острый критический ум.

— Пора отмечать юбилей, — сказал пенсионер. — Пополним казну, прославимся.

— Ты о чем, хороший мой человечище? — спросил Леонид Борисович.

— Надвигается дата.

— Подскажи какая, старик, — попросил Мощин, указательным пальцем поправляя очки, съехавшие на кончик острого носа.

— Судя по Андриановской летописи, — продолжал Ложкин, отбивая такт своим словам ортопедической тростью, — в 1222 году от Рождества Христова потемкинский князь Гаврила Незлобивый «пришех и истребих» непокорных обитателей городка Гусляр.

— Так давно? — удивился Мощин.

Он подвинул к себе органайзер и записал в него дату. Потом поинтересовался:

— А почему он потемкинский? Фаворит?

— Это от села Потьма, соседнего района, — ответил Ложкин. — В те времена Потьма была центром небольшого княжества.

— Любопытно, очень любопытно, — сказал Мощин и опять занес сведения в органайзер. — Продолжай.

— Сейчас в разгаре какой год?

— Девяноста седьмой.

— Теперь вычитаем!

Мощин долго шевелил губами, нажимал кнопочки в своем органайзере и родил интересную идею:

— Нашему городу исполняется 775 лет!

— Это юбилей, — сказал старик Ложкин.

— Какой такой юбилей? Разве это тысяча лет? Разве это сто лет?

— Москве 850 лет как отпраздновали? Весь Кремль зайками и мишками обставили! — возразил Ложкин. — Нам тоже допустимо. Бейте в набат! Вызывайте главного редактора городской газеты, давайте интервью кому ни попадя! Ищите спонсоров!

Мощин ходил по кабинету, заложив руки за спину и горбясь от мыслей.

— А в какое время года? — спросил он.

— Князь Гаврила Незлобивый в декабре нас штурмом брал, — ответил Ложкин. — Тогда зимой легче было технику подвозить, летом грязь непролазная.

— Это правильно, — похвалил Мощин наших предков. — Собираем актив.

На следующий день газета «Гуслярское знамя» вышла под шапкой:

«ВЕЛИКОМУ ГУСЛЯРУ 775 ЛЕТ!»

«ДОГОНИМ И ПЕРЕГОНИМ МОСКВУ!»

Корнелий Удалов сказал своему другу Минцу:

— Тоже мне, круглая дата! Через год снова справим, да?

— Народу нужны зрелища, — ответил Минц, — нужнее хлеба. Не считая колбасы…

Мощин совершил ряд ближних и дальних поездок. Собирал деньги на юбилей. Дали многие, но понемногу: вологодская администрация, Академия вредителей леса, банк «Неустройкредит», Министерство культуры, Ассоциация малых народов Севера, а также ряд коммерческих структур.

Конечно, если бы Мощин догадался, то денег у Ассоциации не стал бы брать. Гусляру еще национальных проблем не хватало.

Деньги стекались в Гусляр тонкими ручейками. Их было недостаточно.

И тут на прием к Мощину пришел Глеб Неунывных.

Это был небольшого росточка дядечка, в одежде на пять размеров больше, чем надо, черного цвета. Галстук ему тоже был велик.

Посетитель уселся на стул и достал визитку, вырезанную из янтаря, с золотыми буквами:

ГЛЕБ НЕУНЫВНЫХ

генеральный президент

ООО «Чистюля-онал».

— Зачем пожаловали? — спросил Мощин.

Посетитель был крутой, денежный и опасный.

— Зима наступает, — сказал генеральный президент. — Снегопады, заносы, катастрофа! Юбилей придется отменить.

— Зачем же отменять? — усмехнулся Мощин. — Народ съедется. Может, даже из дальнего космоса. Спонсоры есть.

— Спонсоры не помогут, — сказал посетитель. Глазенки у него злобно сверкнули. — Спонсоры в снегу утопнут. У вас в городе уборка не организована.

— Опять же ошибка! — радостно засмеялся Мощин. — У нас в наличии два уборочных комбайна.

— Без запчастей.

— Три грузовика для вывоза.

— Водку возят.

— Целая армия дворников.

— Пьет ваша армия.

— Может, и пьет, но когда город говорит: надо — они отвечают: есть!

— Будем чистить, — сказал генеральный президент. — Поможем. Обеспечим уборку города на период зимы. Почти бесплатно.

Мощин нашелся и ответил пословицей:

— Бесплатный сыр, дорогой мой человек, бывает только в мышеловке.

— Принимаю вашу шутку и отвечаю: моя фирма имеет завод по производству «розочки». Приходилось слышать? Не приходилось. Безвредно, быстро, ласково. По минимальной отпускной цене, возможны варианты. Закупаете тонну, получаете комиссионные.

— Как так комиссионные? — рассердился Мощин. — Кому какие комиссионные, понимаешь?

— Безвредно, — ответил гость. — Лично в конверте, сто баксов с тонны. Радость всеобщая.

Он положил на стол длинный белый конверт, совершенно пустой на вид. Конверт загадочным образом скользнул к Мощину. Мощин стал отбиваться от него.

— Место! — крикнул Неунывных конверту. Потому что вряд ли он мог так крикнуть городскому главе.

Конверт исчез в кармане Мощина, и тот, как ни выковыривал его, ничего не добился. Тогда Мощин сказал посетителю:

— Вон отсюда! Чтобы вашей ноги здесь не было!

— Поставка завтра, будете благодарить до конца жизни, — ответил Неунывных и исчез. Через пять минут в приемной взвизгнула секретарша, а еще через минуту зашуршал шинами белый «мерседес». Мощин выбежал в приемную. Валюта была почти растерзана, она сладко стонала.

— Прикройся! — сказал Мощин.

Валюта попыталась прикрыться зелеными купюрами, что лежали стопкой на ее животе.

Через неделю прибыл «Камаз», полный пластиковыми мешками с изображением роз. Мощин подписал накладную и созвал городской актив на полевые испытания.

Как раз пошел снег, площадь Землепроходцев была похожа на степь-да-степь-кругом, заслуженный дворник Рахат Мухитдинов вышел на простор с эмалированным лукошком через плечо и двинулся по целине, размахивая правой рукой, как сеятель на агитплакате двадцатых годов. Демонстранты с красными флагами выкрикивали критические замечания. И вот снег за спиной дворника начал таять, чуть дымясь. На площади образовалась черная блестящая полоса.

Присутствовавший на демонстрации Глеб Неунывных стал хлопать в ладоши.

— А если тридцать градусов мороза? — спросил Ложкин.

— Будем испаряться! — ответил генеральный директор. — И в сорок не замерзнем! Ваш город спасен.

— Сколько придется платить? — спросил Корнелий Удалов.

— По бартеру, — ответил Мощин. — Все утрясено. Город не потеряет ни копейки.

Неунывных умчался на своем «мерседесе» на базу Благоустройства. Оттуда он взял курс в свои края. За «мерседесом» следовали два грузовика и три снегоуборочных комбайна, которые он получил по бартеру как предоплату за «розочку».

В Великом Гусляре началась цивилизованная жизнь. Как в Москве.

При трескучих морозах его жители брели по черным лужам, хлюпали по черной жирной грязи, машины разбрызгивали эту грязь по стенам домов, вечерами женщины старались отстирать засоленные брюки и ботинки, а шоферы соскребали с машин белый жгучий налет… Было куплено вдоволь кумача на украшение улиц.

Профессор Минц пришел к Мощину в начале декабря, когда до юбилея оставались считанные недели. Мощину не хотелось видеть надоедливого профессора, добра от этой встречи он не ждал, к тому же спешил: пора было выкупать красный кирпич для завершения строительства своего замка. Благо Глебушка привез вчера две сотни баксов.

— Ну что у вас, мой дорогой человечище? — спросил Мощин, поправляя очки, которые сползали на кончик острого носа, удивительно выдававшегося на совершенно круглом и даже пухлом лице.

— Я подсчитал возможные последствия, — сказал Минц. — Это может плохо кончиться для города.

— Лишнее, лишнее, вот это лишнее! Не советую слушать злопыхателей. Наверное, опять Корнелий Иванович Удалов под меня копает?

— Вы хоть состав этой «розочки» установили?

— Одобрено. Одобрено Ассоциацией фармакологов. Мне лично даны гарантии, — сказал Мощин.

— При контакте ног с солью «розочки» могут начаться процессы деформации, — сказал Минц. — Дыхание сопровождается…

— Ах, спрячьте свою записную книжку, дорогой мой дружище! — остановил его Мощин.

— И покиньте мой кабинет. Вы хотите возмущения? Народ вас не поддержит. Раньше мы как жили? Ходили и скользили. А теперь где ваши дворники? На заслуженном отдыхе.

— Вы тоже не застрахованы, — сказал Минц.

— Ваши поставщики везут в Гусляр отходы завода «Люизофосгенпроект-13» имени Клары Цеткин.

Мощин заткнул уши указательными пальцами и стал топать ногами, чтобы не слышать проклятого профессора.

Не могут футурологи предсказать главную опасность. Даже Нострадамус им не помощник. Он ведь что написал в шестьсот тридцатом катрене:

Каждому ясно, что страна гипербореев — Российская Федерация, а крупная птица — Гусь.

После обеда предгор Мощин велел шоферу ехать на строительство объекта номер один — своей дачи. Он ехал и думал, что дачу надо завершить до юбилея. Пригласить из Москвы какого-нибудь великого скульптора, чтобы поставил монумент. Все равно какой. А на даче организовать большой банкет — руководители области отведают наших осетров.

Машина неслась по улицам, разбрызгивая черную грязь. Прохожие жались к стенам. Стоял жгучий мороз, у центрального супермаркета вилась очередь за резиновыми сапогами. Поперек улицы рабочие растягивали транспарант:

«Слава нашему городу на пути к тысячелетию!»

Второй плакат Мощину попался на выезде из Гусляра.

«Экология должна быть экологичной!»

— Вот именно, — сказал Мощин. — Так держать!

— Вы мне? — спросил шофер.

— Я с собой беседую, — ответил Мощин.

— Это правильно, — согласился шофер. — Всегда лучше с умным человеком поговорить. У меня к вам просьба, Леонид Борисович. Когда будете с собой разговаривать, спросите, когда будем новый кар получать?

— А чем тебе наш скромный «ауди» не подходит, Трофимыч? — удивился Мощин.

— Беспокоит меня состояние его днища, — сказал шофер.

— Отчего же?

— От этой грязи! От «розочки», блин.

— Не надо бы тебе слушать бабские сплетни, — посоветовал Мощин.

Машина съехала с шоссе и понеслась, слегка подпрыгивая, по дорожке, что вела к стройке века. Покрытия здесь пока еще не было.

Вот и показался впереди возведенный до третьего этажа замок — личная резиденция Леонида Борисовича.

Машина съехала с пригорка, в ней что-то треснуло, и днище отвалилось. К счастью, скорость была невелика, и, отваливаясь вместе с днищем, шофер успел тормознуть.

Мощин рассердился на шофера, на машину и на интриги.

Он вылез и дальше пошел пешком по снегу, а шофер вел машину сзади, держась за руль и перебирая ногами.

Дальнейшая судьба предгора складывалась драматично.

Отдав деньги за кирпич, Мощин оставил шофера с машиной, а сам побрел обратно к шоссе, чтобы там проголосовать и вернуться в город.

Вечерело, пятница, редкие машины, двигавшиеся к городу, не останавливались.

Только к шести часам вечера (вы представляете, в каком состоянии?) Леонид Борисович вступил в Гусляр, который уже издали дал о себе знать легким запахом тления, которое издавала «розочка». Над городом царил мир. Кое-где в окнах мерцало голубым — работали телевизоры. Но по мере продвижения руководителя к центру города глубина грязи увеличивалась. Одно дело ездить по Гусляру на персональной машине, другое — оказаться в положении пошлого пешехода.

Мощин был зол на фирму «Ауди», которая выпускает такие негодные автомобили, на глупого шофера, на черную грязь, на плохое уличное освещение, на машины, которые, проезжая, обдают его черной грязью, на молодежь, которая не уступает дороги, на жену, которая не ждет его обедать…

Жена не ждала его обедать. У жены было горе.

Она ждала мужа, чтобы поделиться этим горем.

— Ксюша Герасима привезла! — заплакала она, увидев на пороге мокрого, несчастного, осунувшегося мужа. — С утра доктора надо вызывать!

— Что еще? — Мощин уселся на стул в коридоре. Дорогой был стул, из итальянского мебельного гарнитура.

— У них в садике эпидемия, — ответила жена, — но такая страшная, что даже нельзя сообщить.

— Опять бабские сплетни, — поморщился Мощин и пошел на кухню, забыв раздеться. — Покормила бы…

— Ты что не разуваешься! — закричала вслед мужу Мощина. — Мне опять за тобой подмывать? По колени промок!

На крики из комнаты выбежал, постукивая копытцами, милый ребенок Герасик.

— Это что еще за мода? — спросил Мощин, стягивая мокрый ботинок. — Сейчас же сними!

Ботинок у Мощина стягивался с трудом — настолько одеревенела, закостенела от мокрого холода нога.

— А у Нинки из младшей группы копыта зеленые, — сказал Герасик.

Мощин хотел было накричать на внука, и на жену, и на дочку — на всех, кто занимается чепухой, когда человеку так плохо, но тут наконец его ступня выскочила из мокрого ботинка, и оказалось, что она очень похожа на копыто.

— Еще этого не хватало! — сказал Мощин. — Где мои шлепанцы?

Жена кинула ему шлепанцы — она была недовольна.

Мощин решил не говорить жене о своих копытах. Он знал, что она скажет. Поэтому кое-как надел шлепанцы и пошел в туалет, но по дороге один шлепанец потерял, и жена все заметила. И крикнула ожидаемое:

— Козел, ну прямо козел!

— Ты на своего внука посмотри, — сказал городской голова. — А уже потом обзывайся.

Жена начала рыдать. Внучок тоже начал рыдать.

Открылась дверь, в квартиру вошла дочка.

— Эй, что за лужа? — закричала она с порога.

Все стали смотреть на лужу — оказалось, что это не лужа, а киселеобразная, черного цвета, масса из ботинок и сапог.

— Запах — фосгенный, — решила дочь.

— Нет, — сказал Мощин, — пахнет талием. Его соли!

— Я же тебе говорила, оставляй обувь на лестнице! — крикнула жена. (Хотя она говорить этого не могла: даже в их элитарном доме все равно через две минуты все украли бы.)

— У нас, — сказала дочка, раздевшись, — сегодня первый этаж конторы пополз. Опустился, понимаешь, весь дом на этаж. Кто с первого этажа остались в живых, к нам переселились. Представляешь, какая толкотня началась!

— Почему мне не докладывают? — совсем уж рассердился Мощин. — Сейчас же еду в Гордом. Я им покажу!

Тут зазвонил телефон.

Звонил начальник пожарной команды. Сообщил, что площадь Землепроходцев осела на метр. Что делать?

— Сейчас буду! — крикнул Мощин. — Высылай за мной пожарку!

— Они все без резины стоят, — ответил начальник пожарной охраны. — Резину у них съело.

— Ничего, — упрямо возразил городской начальник. — Пешком дойду. Я им покажу! Я все поставлю на место!

Он попытался натянуть на копыта ботинки, но ничего не получилось.

Дочь смотрела на потуги отца равнодушно.

— У нас, — сказала она, — есть такие, которые потеряли ноги и ползают.

— Как так ползают? — спросил внучок. — На животиках?

— На санках, — ответила его мама.

— А то у нас две девочки в садике на животиках ползали… — И мальчик заплакал.

Но взрослым не было до него дела, потому что вдруг погасло электричество. Стали искать свечи. Мощин все грозился уйти на голых копытах, а жена говорила ему:

— Не смей, Леонид, потеряешь ноги, новых не будет. Кости не восстанавливаются, я тебе как учитель начальных классов говорю.

— Папочка, не ходи! — присоединилась к ней дочь. — Мороз двадцать градусов, копыта отморозишь!

Но Мощин не послушался. Он вырвался и побежал, стуча копытами, вниз по лестнице.

К счастью, не он один был сознательным гражданином. У дверей, на черной грязной речушке, покачивалась спасательная надувная лодка желтого цвета. В ней сидел профессор Минц в дождевике.

— Что делать? — крикнул Мощин от дверей.

— Садитесь! Поплывем, будем принимать меры.

Профессор Минц уже не казался Мощину таким отвратительным, как недавно. Приятный профессор, отважный.

— Какие меры? — спросил Мощин. Надувную лодку понесло вдоль по Пушкинской улице.

— Кружок «Юный химик» имени Петрянова-Соколова, — загадочно ответил Минц, энергично гребя по скользкой дороге.

Но путешествие, начавшееся так славно, чуть не закончилось трагедией.

Лодка попала в поток черной жижи, стремившийся к реке Гусь. Потребовалась вся сила и сноровка немолодого профессора, чтобы лодку не смыло в реку, которая также вскрылась ото льда и несла к Белому морю свои черные непрозрачные воды. Тяжко воняло.

— Постарайтесь не дышать! — приказал профессор Мощину, и тот прижал к носу рукав. Стало немного лучше. Сквозь ткань Мощин строго крикнул:

— Смесь совершенно безопасна!

— С чем вас и поздравляю, — ответил профессор.

— А скажите, откуда у Герасика копыта? — спросил Мощин.

— Оттуда! Помолчите, вы мне мешаете грести!

От реки Гусь, скользя, падая и отчаянно крича, бежало несколько любителей подледного лова. С ужасом Мощин увидел, что из реки к ним стремятся щупальца непонятных чудовищ. Это походило на американский фильм ужасов.

Вот одно из щупалец дотянулось до старика в дохе. Старик стал отбиваться удочкой.

— Что это? — закричал Мощин.

— Возьмите пистолет. Он у вас под ногами! — отозвался профессор.

— Но что это? — повторил вопрос Мощин, шаря в поисках оружия.

— Стреляйте! Это водоросли! — крикнул профессор.

Мощин стал стрелять и, стреляя, все более входил в раж. Водоросли не пострадали, но нескольких рыбаков ему удалось подстрелить.

Патроны кончились. Мощин запустил пистолетом в щупальце, а профессор укоризненно произнес:

— Не по-хозяйски себя ведете. Пистолеты на улице не валяются.

Он вытащил из кармана маленький, но мощный электромагнит и притянул пистолет к себе в карман.

Они пересекли грязевой поток и взяли курс выше по склону.

Там, на суше, им пришлось бросить надувную лодку, и они побежали задними дворами, где еще лежал снег. Его белизна выгодно отличалась от черной грязи. Даже Мощин наконец проникся этой здравой мыслью и сказал:

— А может, зря мы так чистим, дорогой мой человечище?

— Поздно раскаиваться. Вас предупреждали, а вы не вняли. Теперь вся надежда на петряновцев-соколовцев.

— На кого?

— Не отставайте!

Они подбежали с тыла к трехэтажному кирпичному зданию. Мощин, который никогда не ходил по дворам, не сразу сообразил, что это — средняя школа № 2.

Задняя железная дверь была закрыта.

Минц постучал в нее три раза, потом, после паузы, еще два.

Дверь приоткрылась. Мощин ожидал увидеть в щели человеческое лицо, но ничего не увидел, потому что, как оказалось, лицо появилось на уровне его пояса. И голос оттуда потребовал:

— Пароль!

— Таблица Менделеева, — послушно ответил Минц. — Отзыв?

— Гафний! — произнес высокий голос.

Железная дверь со скрипом растворилась, и девочка лет десяти в синем халате и респираторе впустила мужчин в темный коридор.

— Следуйте за мной, — сказала девочка. — Смотрите под ноги. Здесь свет вполнакала. На электростанции предохранители летят. Один за другим. Сначала слизью покрываются, а потом летят к чертовой бабушке!

— Девочка, разве можно так выражаться? — удивился Минц, а Мощин спросил:

— Почему они летят к этой бабушке?

— А вы солями гафния пробовали действовать на медные провода, а?

— Не пробовал.

— Тогда нагнитесь, — сказала девочка, — а то лбы расшибете, коллеги.

— Я те не коллега! — рассердился Мощин. — Я руководитель этого города!

— Кто вас не знает! — вздохнула девочка. — Как говорит моя мама: скорей бы он по этапу загремел!

Мощин хотел спросить адрес мамы, чтобы принять меры, но остерегся.

Девочка провела их темным коридором до лестницы, затем наверх, мимо школьной раздевалки, в которой в ожидании хозяев смирно стояли ряды резиновых сапог. У двери в химический кабинет девочка остановилась и постучала условным стуком. Из-за двери послышался голос:

— Пароль!

Но вместо ответа как положено, девочка сказала:

— Открывай, нас могут в любую минуту засечь. Я привела людей.

Дверь приоткрылась. Взрослые вошли.

В химическом кабинете тревожно пахло. Из нескольких детей, ожидавших там, трое или четверо были в противогазах.

— Садитесь, — предложил мальчишка в красном свитере — Располагайтесь. Вы пришли просить союза?

— Чего просить? — не понял Мощин.

— Да, — сказал Минц. — Мы пришли просить помощи от имени всего города.

— Так не пойдет. — Мощин поправил очки и повишневел щеками. — Все идет путем. Все под контролем.

— Разуйтесь, — приказал мальчик Мощину.

— Попрошу без выпадов! — рассердился глава города. — Кто твои родители? Давно не пороли?

— Оставь его, Руслан, — сказала девочка, которая привела Мощина. — Ему нравится ходить на копытах, ездить на машине без дна и покрышки, а когда он придет домой и увидит, что сделали с его квартирой водопроводные удавы, он будет хохотать!

— Какие удавы? — слабым голосом спросил Мощин. — Где удавы?

— Идите, — сказала девочка. — Мы вас не задерживаем.

Мощин, конечно, хотел закончить безобразие, которое обрушилось на Великий Гусляр, он хотел видеть себя и близких красивыми и здоровыми, но его возмущало то, что за спасение города взялись недоросли, двоечники, детишки.

— Пожалейте самолюбие Леонида Борисовича, — попросил детей Минц. — Он нервничает и не понимает, что бормочет. Он же не знает, чем все это грозит.

— А чем? — быстро спросил Мощин.

— Гибелью всему живому, — ответила девочка. — Возьмите элементарный компьютер, и он вам все проэкстраполирует.

— И можно все вернуть взад? — спросил глава города.

— Можно, но не сразу, — ответил злой мальчик Руслан, видимо главарь этой банды несовершеннолетних химиков.

— Мне надо посоветоваться, — сказал Мощин.

— С кем? — удивился Лев Христофорович Минц.

— С товарищами, — строго ответил глава города, потому что не знал, с кем бы ему посоветоваться. Но знал, что советоваться необходимо, это как бы административный ритуал.

— Пускай идет, — безнадежно сказала девочка.

Она так показала на дверь, что на Мощина, который направился к этой двери, снизошло прозрение. «Что я делаю? — подумал он. — Я иду к смерти и толкаю к ней мою семью. Я уже стал уродом… И чего я боюсь? Кого здесь я презираю?»

Мощин обернулся к детям, которые внимательно смотрели ему вслед, и тихо произнес:

— Простите меня, дети. Давайте спасать наш город вместе. К сожалению, я истратил доллары…

— О деньгах ни слова, — сказал Минц. — Нам все известно. Перейдем к делу.

— Нам нужны ваши гарантии, — начал Руслан. — Во-первых, прибавить зарплату учителям нашей школы.

— И заплатить ее наконец, зарплату! — добавила девочка.

— Во-вторых, отремонтировать в школе крышу.

— Сделаю. — сказал Мощин.

— И главное — больше никогда не вступать в сделки с грязными типами.

— Но он же из Москвы приехал! — сказал Мощин.

— В Москве в отдельных случаях тоже иногда встречаются не очень хорошие люди, — заметил Минц.

— Забудьте об этой соли! — сказала девочка. — Что бы вам ни предлагали.

— Клянусь! — воскликнул Мощин. — Клянусь здоровьем моего внука! — Потом он понизил голос и спросил: — А копыта мне вы исправите?

— Копыта появились на ногах пока у сорока двух процентов жителей нашего города, — сказал Минц.

— А я и не заметил!

— Вы вообще не очень наблюдательны, — уточнил Минц. — Так поклянитесь!

В комнату снаружи ворвался глухой шум.

— Что это? — спросил Мощин.

Руслан ответил:

— Как я и предполагал, под землю ушел памятник землепроходцам.

— Да вы с ума сошли! — закричал Мощин.

— Вы забыли, что ли, что это — гордость нашего города!

— Спешите, клянитесь, — сказал Руслан. — Иначе с каждой минутой положение будет ухудшаться.

— Клянусь! — вздохнул Мощин. — Клянусь, клянусь, клянусь!

Руслан стал раздавать детям опрыскиватели, сделанные из садовых леек. Досталось по лейке и Мощину с Минцем.

— Пошли по улицам, — сказал Руслан. — Чтобы ни одного квадратного метра без обработки не осталось! Экономьте дезинтегратор!

Лейка была тяжелой. Мощин наклонялся, неся ее. Детям тоже было нелегко, но они не жаловались.

— Как же они все это изобрели? — спросил Мощин у Минца.

— Химическую формулу мы определили вместе, — сказал Минц. — Практическую сторону дела выполнили кружковцы.

— Может, мне разуться? — спросил Мощин.

— И на ноги попрыскать?

— Все в свое время, — ответил Минц. — Выздоровеем.

— И у вас тоже? — Мощин показал дрогнувшим указательным пальцем на сапоги Минца.

— Нет, — ответил тот, — я вовремя спохватился.

Когда все дети и взрослые вышли на улицу, мальчик Руслан указал, кому в какую сторону идти. Мощину достался фабричный район в слободе, а Минцу — набережная. Так их развела судьба.

Мощин пошел к фабричному району, прыская из лейки на черную мостовую. Но вскоре остановился. Тревога за судьбу семьи взяла свое. Тут этих юных химиков, подумал он, больше чем достаточно. Они весь город обработают, а меня ждет семья.

Обхватив лейку руками, Мощин засеменил к родному дому.

Когда, скользя по пустынным улицам и спотыкаясь, он добежал до своего подъезда, там его уже поджидала та самая отвратительная девчонка — юный химик.

— Мы так и знали, — сказала она, — что вы не станете заботиться о городе, а побежите в свою нору.

Рассерженный Мощин замахнулся на нее лейкой, но девочка каким-то китайским приемом уложила его в грязь. Сама же передала лейку Мощина его внуку, который и поспешил за девочкой спасать городское население.

Как оплеванный, Мощин поднялся к себе и стал ругать жену, что недосмотрела за внуком и теперь он может погибнуть.

Потом он принялся затыкать в квартире все дырки и щели, чтобы сюда не проникли водопроводные змеи.

Тут он устал, и его сморил сон.

Леонид Борисович проснулся на следующее утро.

Светило скупое зимнее солнце, рассыпаясь искорками по снежному покрову, который за ночь припорошил и очистил городские пейзажи.

По улице бегали лыжники и мальчики с санками. Мощин потряс головой, как бы отгоняя дурной сон.

Заглянула жена и спросила, будет ли он завтракать. Мощин был зверски голоден. Кушая яичницу с салом, он спросил жену:

— Римма, как наш Герасик?

— Я его уже в садик отвела, — ответила жена.

— А его копыта?

— Окстись, старый богохульник! Откуда у Герасика копыта?

— Как и у меня! — Мощин вспомнил о состоянии своих ног и поглядел под скатерть. Его ноги, упрятанные в шлепанцы, были обыкновенными человечьими ногами, хотя и с мозолями.

И тогда Мощин понял, что ему все приснилось.

В обратном его не убедила даже лейка с пульверизатором, стоявшая в прихожей, и то, что машина за ним не пришла и он пошел на службу пешком. Его не смутило даже то, что на площади экскаватор и подъемный кран вытаскивали наружу гигантский памятник землепроходцам.

Ему было приятнее думать, что все случившееся — лишь плод его плохого воображения.

В таком настроении Мощин пришел к себе на службу и поднялся в кабинет. Поздоровался с Валюшей, потрепал ее по щечке, велел согреть чайку. Начал было перебирать бумаги, но тут Валюта сунула мордочку в дверь и сказала, что пришел господин Неунывных Глеб Степанович. Мощин нахмурился, вспоминая, кто это такой.

Вошел ничтожный человечек в виде современного дельца.

— Кажется, у вас весь порошочек вышел! — сказал он радостно. — Так у меня с собой новый самосвал! Победим снежный покров к юбилею родного города, а?

— Нет, нет и еще раз нет! — закричал Мощин.

Он все вспомнил. Значит, это не сон! Значит, к нему, Мощину, явилась смерть Великого Гусляра в человеческом образе.

— Уходи, — сказал Мощин.

— Ты что, старик, охренел? — удивился Неунывных. — Ты же контракт с моей фирмой подписал!

— Нельзя. Город гибнет, — сказал Мощин.

— А блин с ним, с городом! — И Неунывных вынул из кармана длинный конверт. — Здесь пятьсот, на крышу твоего особняка.

— Возьмите их обратно! — приказал Мощин.

— У меня в машине, — ответил на это гость, — два крутых лба. Достойные люди. В городе Котласе демократы чертовы попытались помешать цивилизации. Знаешь, где они? В больнице!

И Неунывных принялся пронзительно хохотать.

— Вы не представляете, к чему это приводит! — сказал Мощин.

— Представляю, как не представить! — ухмыльнулся гость. — На месте Москвы — уже грязевые озера. Аромат, скажу тебе! Будем создавать грязевой курорт, блин. Японцы приедут.

— Жалко столицу.

— Ты мне лучше скажи, у тебя продукт кончился или какая-то сволочь формулу разгадала?

— Не скажу! — мужественно ответил Мощин.

Неунывных покачал головой и вынул из внутреннего кармана еще один конверт. Положил его на расстоянии вытянутой руки от главы города и произнес:

— Я пока пряником тебя обрабатываю. Смотри, возьмусь за кнут, будешь бедный и больной.

— Но у меня копыта отросли!

— А что, плохо? Я сам на копытах, понимаешь, хожу, рога только утром спилил. И что? Говори имена моих врагов, блин!

— Нет, я не могу взять на себя ответственность за гибель города и государства в целом.

— Понимаем, — сказал Неунывных и потянул к себе конверт. Другой рукой подхватил второй конверт, который лежал совсем уж близко, от Мощина.

— А сколько тут… всего? — проговорил глава города хриплым от страха и волнения голосом.

— Всего кусок — тысяча баксов. Считай, закончишь крышу и еще останется на ботинки внучку.

— У него тоже копытца! — Слезы показались на глазах Мощина.

— Цивилизация требует эволюции, — туманно заметил делец. — У тебя выбора нет. Или ты остаешься без денег, весь в синяках и переломах, или ты сотрудничаешь с цивилизацией. Проведешь отпуск на Канарских островах, отдышишься. Наши все там отдыхают.

Страшно было Мощину. Но он понимал, что не сможет противостоять организованной цивилизованности, у которой телохранители в «мерседесе». Бессмысленна борьба с прогрессом.

— Кружок юных химиков, — признался он. — В школе № 2. Петряновцы-соколовцы. Во главе их — профессор Минц. Старый, но подлый. Стоит на пути цивилизации. А вы мне переизбрание обеспечите?

— Мы за своих горой стоим, — сказал Неунывных. — Не дрейфь, кореш!

Разумеется, Мощин никому бы не позволил так к себе обращаться, но в тот момент его охватило сладкое чувство принадлежности к могучему миру организованной цивилизованности.

— Если что, то всегда отмоем, — нежно закончил Неунывных. — Мы таких вытаскивали!.. По пять трупов на шее и миллиарды долларов. А в результате — все их уважают.

— Но я не хотел бы, чтобы наши отношения…

— Ну ты и тюфяк! — с добрым юмором ответил гость. — Скажи теперь, как покороче к той школе пройти.

— По Лермонтовской, потом повернете на Советскую… А детям ничего не будет?

— А что им может быть? Не переживай. Ты о себе думай. А Минца мы где возьмем?

— Пушкинская, дом 16, — быстро сказал Мощин и постарался все сразу забыть.

— Все! — подытожил Неунывных — Начинай рассыпку! Зови дворников.

Что Мощин и сделал. Хотя ему было душевно тяжело. Он, правда, утешал себя тем, что с копытами и рогами жить можно, даже интересно.

О приезде в город «мерседеса» и сопровождающего его самосвала юным химикам было известно.

Они не могли поверить в то, что Мощин сменит свои позиции, но об этом их предупредил профессор Минц.

Дети не хотели вступать в конфликт с приезжими, но, когда в школу с переднего входа вошли два телохранителя с резиновыми дубинками в сильных руках и стали допытываться у гардеробщицы тети Дуси о том, где скрываются юные химики, они поняли, что пути к миру нет.

Тетя Дуся сначала пыталась сопротивляться, но ее ударили дубинкой по лицу и кулаком в поддых. Тетя Дуся начала плакать, но детей не выдавала.

Малыши разбежались по классам, преподавательницы заперли двери.

И тут на лестничной площадке возле гардероба неожиданно появились юные химики. Впереди — совсем маленькая, но талантливая девочка, за ней — ее юные друзья во главе с Русланом.

Все держали в руках опрыскиватели, сделанные из обычных садовых леек.

— Отпустите тетю Дусю, — сказала девочка.

— Ага! — закричал Неунывных. — Вот они, юные, блин, химики!

— Последствия будут ужасны! — закричал в ответ Руслан, увидев, что вся троица бежит к нему, размахивая дубинками.

Но кто остановит цивилизованного бандита?

Никто, казалось, их не остановит. И даже профессор Минц, который бежал сверху по лестнице, чтобы встать между детьми и нападающими, не успел ничего сделать.

За три шага до юных химиков бандиты остановились. Не по своей воле.

Из распылителей вырвался нейтрализатор химической опасности.

И на глазах у всех Неунывных и его охранники превратились в грязного цвета жидкость.

— Что вы наделали! — воскликнул Минц. — Вы их убили?

— Нет, — скромно ответила девочка — Они живые… только жидкие.

И все увидели, как грязная жидкость шустро потекла по ступенькам и устремилась в подвал.

Минц посмотрел на жидкость с сожалением и сказал:

— Главное, что мы спасли наш любимый город.

В ответ на его слова здание школы покачнулось. Оно не упало, не рассыпалось — оно куда-то поехало.

Все выбежали наружу.

Страшно подумать, что творилось с Великим Гусляром!

Как выяснилось впоследствии, Леонид Борисович Мощин, возглавив дворников, начал новую кампанию по борьбе со снегом.

Насыщенная жирной слизью земля не выдержала, и весь город пополз, набирая скорость, к реке Гусь. И затем поплыл по ней, постепенно погружаясь в черную воду.

Но жители успели выбежать из домов и не последовали за городом. Они стояли на косогоре, который был раньше набережной, и смотрели, как проплывают мимо памятники архитектуры. Плакали и мерзли.

— Как жалко, — сказала девочка с лейкой. — Придется все начинать сначала.

— Ничего, восстановим, — ответил мальчик Руслан. — Главное, мы ликвидировали опасность.

Посреди реки, на крыше Гордома, металась человеческая фигурка. Это был Мощин.

Он просил, требовал, умолял, наконец, чтобы его сняли и переправили на берег.

А из реки поднялись странные жидкие слизняки, оказавшиеся на поверку переродившимися бандитами. Они тянулись к Мощину.

— Не смотрите, дедушка Минц, — попросил Руслан. — Это зрелище не для пожилых. Вы привыкли жить в мире, где можно договориться. А у нас другие законы.

Но Минц не отвернулся, он увидел в толпе Корнелия Удалова, начальника стройконторы, и крикнул ему:

— Корнелий, пора город поднимать из руин. Ты готов?

— А как же! — ответил Удалов.

⠀⠀

⠀⠀ Анна Баскакова

Проклятие фараонов

Я совершил подвиг. Вернее, я совершаю его ежечасно и ежеминутно.

Мой подвиг выражается в том, что день за днем я не делаю ничего. Пью отвратительную воду, ем разведенный этой водой супчик из сублимированной курятины или из сублимированных креветок. Бреюсь электробритвой и играю сам с собой в шахматы. А чаще всего пью спирт, которого здесь очень много. Мне за всю жизнь его, конечно, не выпить.

Хорошо, что здесь есть электробритва: можно бриться и при этом не смотреть в зеркало. Я ужасно злюсь, когда случайно вижу в зеркале свое испитое лицо с отеками под глазами и брылями как у бульдога и вспоминаю, что мне сорок два года. Мне тысяча сорок два года!

День за днем я смотрю телевизор, не понимая языка и смысла передач. Иногда вдруг появляются цвет и звук, и несколько минут подряд я вижу красивых женщин с рыжими волосами, мужчин с греческим профилем и смеющихся детей. Они ведут разговоры на непонятном мне языке, иногда бродят среди цветов, входят в странные округлые здания. А потом все это исчезает. Настроить технику так, чтобы передача шла беспрерывно, мне никак не удается. Порой, очередной раз настраивая телевизор, я развлекаюсь мыслью, что раздвоенность изображения — не дефект, а лишь художественный прием. Просто у них такие представления о прекрасном. Впрочем, на самом деле я не знаю о них ничего.

Давным-давно, когда я был глупым мальчишкой и смотрел все боевики подряд, то предпочитал те из них, в которых герой спасает человечество. Потом я пошел в летное училище, потому что мечтал совершить свой собственный подвиг (и думаю, что вряд ли был в этом оригинален). В воображении смутно рисовались обломки догорающего самолета, прижавшаяся ко мне пышногрудая блондинка в разорванной блузке и я сам, гордый и непреклонный, несмотря на кровь, сочащуюся из раны на левом плече.

Если бы я тогда знал, при каких обстоятельствах и как мне действительно придется проявить героизм, я бы, наверное, повесился. Впрочем, сейчас мне это в голову не приходит…

Я служил летчиком-испытателем до тридцати восьми лет, имел отличный послужной список и ни разу не был в бою. Получив предложение перейти в группу космонавтики, я понял: это мой последний шанс что-то совершить в жизни.

Через два месяца я уже числился летчиком-испытателем Института гражданской авиации и носил красивую черную форму с золотыми нашивками.

Институт формально занимался усовершенствованием гражданских самолетов, а на самом деле работал над созданием новых космических кораблей. Я был потрясен, когда нам показали их в первый раз, поскольку видел нечто подобное только в кино» Сказать, что новые корабли были прекрасны, — значит ничего не сказать. Обтекаемой формы капсула из сияющего голубого металла похожа на увеличенную в миллион раз каплю чистой воды. Внутренняя обшивка залита слоем прозрачного вещества, звенящего при ударе, как хрусталь. Один мой коллега, видимо кропавший на досуге стихи, заметил, что капсула воплощает идею стремительного полета. Называлась она совершенно по-дурацки — «Звезда» (у конструкторов, насколько я помню, с названиями всегда было туго).

— Перед вами, — гордо сказал пожилой коротышка, которого все звали инструктором, — миниатюрный космический корабль нового типа, предназначенный для отражения внешней агрессии. Позднее вы ознакомитесь с его устройством. Рассчитан на управление одним пилотом. Вопросы есть?

Наверное, вид корабля подействовал на меня чересчур сильно, оживив в памяти детские фантазии о космических сражениях. Все остальные молчали, а я, хоть и знал по опыту, что нет ничего хуже вопроса, заданного не вовремя, не удержался и спросил, что такое внешняя агрессия.

— Под внешней агрессией подразумевается агрессия инопланетян, — преспокойно объяснил инструктор.

У меня перехватило дыхание. Наконец-то появилась реальная возможность совершить подвиг, отдать свою жизнь и спасти Землю.

— Разве… разве они существуют? — пробормотал я.

— Ну, никаких реальных данных о внеземной жизни пока не имеется, но теоретически это возможно. Поэтому мы обязаны быть готовыми к тому, что инопланетяне вдруг появятся.

Я почувствовал разочарование и, что называется, полез в бутылку.

— А вдруг инопланетяне окажутся не агрессивными?

— А вдруг они окажутся очень даже агрессивными, а Земля будет совершенно безоружна? — парировал инструктор.

Тогда я в очередной раз поразился, на что только не уходят деньги налогоплательщиков, и решил больше об этом не думать. В конце концов, один из этих денежных ручейков тек в мой собственный карман…

Наутро нас собрали в демонстрационном зале. Инструктор притащил из вивария маленькую серую дворнягу и пообещал на ее примере показать надежность самой капсулы и ее системы жизнеобеспечения.

— Сейчас, — сказал он, отстегивая поводок и засовывая собаку в прозрачную модель корабля, похожую на круглый аквариум с металлическими трубками внутри, — сейчас вы увидите суть новейшей технологии. Как вам ясно, это абсолютно секретная информация. Итак, мы помещаем в капсулу живое существо, герметизируем капсулу и заполняем ее неким газом.

Он нажал пульт дистанционного управления, стеклянный люк аквариума закрылся, и собака мгновенно замерла. Не свалилась, не сдохла, а именно замерла, будто превратилась в чучело.

— В таком состоянии, то есть в гиперсне, — торжествующе прокричал инструктор, — собака теоретически может находиться столетиями. Вам необязательно знать подробности, достаточно того, что все ее жизненные процессы приостановлены. Можно сказать, собака замерзла.

Отвратительное было зрелище — неподвижная лохматая собака с нелепо разинутой пастью. Больше всего это смахивало на заспиртованный экспонат.

В следующие несколько часов инструктор опускал аквариум с неподвижной собакой в кислоту, ставил его в жидкий азот, помещал в муфельную печь. Внутри аквариума ничего не менялось, и собака все так же таращилась остановившимися глазами.

— А теперь, — инструктора просто распирало от гордости, — когда вы видели возможности разработанной нами стекловидной оболочки, я продемонстрирую свойства газа, который ее заполняет. Сейчас я откачаю газ, автоматически будет подан кислород, и подопытное животное вернется к жизни.

Он откачал газ — собака мгновенно зашевелилась и принялась вертеться в аквариуме, ища выход. Не найдя его, она устроилась в углу, положив голову на лапы, и с невыносимой тоской в глазах стала смотреть сквозь стекло.

Занятие окончилось, но собака так и осталась в аквариуме. Заходя порой в демонстрационный зал, мы видели, как автоматический пищераздатчик выдает ей отвратительные коричневые лепешки и наливает в миску воды. Собака жадно все съедала, выпивала воду и тут же укладывалась в свой любимый угол. Экскременты проваливались сквозь сетку в полу и перерабатывались, кислород подавался автоматически, а сквозь стеклянную стену собака видела окружающий мир, то есть нас и инструктора, произносившего очередной спич в честь современной науки. Шерсть у нее облезала с каждым днем, а глаза постепенно тускнели. Через одиннадцать дней аквариум убрали, а от уборщика мы узнали, что он нашел собаку дохлой. Разумеется, начальство этот факт не афишировало.

Как раз в то утро, когда собака сдохла, нам наконец-то рассказали, в чем будет состоять наша работа. Я всегда отличался чрезмерно буйной фантазией, но тут просто ушам своим не поверил. Итак, капсулы, начиненные оружием, в том числе ядерным и бактериологическим, планировалось разместить в нескольких десятках стран. При этом летчики должны были погрузиться в гиперсон на пять лет. Идея состояла в следующем: разрозненную по всему миру, готовую к бою армаду будет практически невозможно уничтожить внезапной атакой из космоса. А в случае войны так: по команде из центра управления, который на всякий случай продублирован, сотни капсул мгновенно вылетают из подземных шахт и несутся к предполагаемой цели, то есть к кораблям противника, зависшим над родной планетой, а то и над какой-нибудь другой. Летчики находятся в гиперсне до последнего момента, не растрачивая запаса продовольствия и кислорода, а также избегая стресса от перегрузок; затем они одновременно просыпаются, получают инструктаж и начинают действовать.

— Какие вопросы? — мрачно спросил инструктор, поглядывая на меня с подозрением.

Я понял, что попал в разряд так называемых «умников», на которых любое начальство отыгрывается при первой возможности, и сказал на всякий случай, что вопросов не имею.

Зато у других их оказалась масса. Больше всего людей пугал не тот факт, что их заморозят, как бройлерных кур в пакетиках, а перспектива случайной разморозки или голодная смерть в случае поломки системы связи.

— Так я и думал, — сказал инструктор, — так и думал, что вы встревожитесь. Напрасно! Запаса сжиженного кислорода и еды в каждой капсуле хватит на несколько лет. Есть у нас и регенерационная система, и атомный источник энергии, и люминесцентное освещение. Более того, на случай приземления в зоне, оккупированной инопланетянами, или на чужой планете, имеющей кислород, мы предусмотрели фильтры, обеззараживающие кислород и воду. Сейчас вам будет продемонстрирован учебный фильм…

Тут я не выдержал и спросил, какие у них планы относительно наших полетов к чужой планете и зачем для войны с инопланетянами бактериологическое оружие.

— Да никаких планов! — взвился инструктор. — Конечно, все это вам не потребуется, вы спокойно проспите годик и заработаете кучу денег. Мы просто думаем о будущем. Что касается системы связи, там предусмотрен пятидесятикратный запас надежности. Думаете, стало бы правительство просто так разбрасываться кораблями?

И мы начали смотреть фильм, где при помощи отличной компьютерной графики нам показали уничтожение летающей тарелки.

Перспектива пять лет кряду проспать в морозилке никого не обрадовала. Думаю, всем припомнилась серая собачонка из демонстрационного зала. Правда, когда нам сообщили сумму гонорара, а также страховки, мы заколебались, ибо в других обстоятельствах заработать такие деньжищи всего за пять лет просто невозможно. В общем, сначала согласились самые отчаянные, а потом и все остальные. Но на душе у нас скребли кошки…

Потом мы подписали кучу бумаг — дополнительный контракт, завещание, страховки, отказ от претензий и клятву о неразглашении. Прошли еще один курс обучения, торчали по две недели в своих капсулах, полностью отрезанные от внешнего мира, и питались концентратами.

Чтобы не было скучно, я тайком протащил на борт кучу старых журналов и шахматы. Кто-то из моих предшественников поставил на бортовой компьютер игру в карты на раздевание, хотя вообще-то устанавливать подобные игрушки строжайше запрещено. Были у нас и телевизоры, однако их специально отключили с центрального пульта — очевидно, чтобы сделать наше заточение более мерзким. Тем не менее, повозившись с электроникой, я сумел включить свой телевизор и довольно неплохо проводил время. В общем обстановка смахивала на дешевую гостиницу в провинциальном городе, если не считать кучи приборов и огромных часов, показывавших текущее время, месяц, год, век и даже тысячелетие.

Но всему хорошему приходит конец, и в один прекрасный день меня и мой корабль доставили в пустыню, поместили в подземную шахту и велели приготовиться к выполнению задания. Ребята пожелали мне ни пуха ни пера, я занял свое место в кресле, почувствовал на мгновение легкую дурноту и… и взглянул на бортовые часы.

Они показывали 2999 год. Я не поверил. Я решил, что часы испорчены, бросился к приборам, попытался связаться с центром управления — и не смог. Затем до меня дошло, что стены изменили свой цвет, превратившись из серебристых в угольно-черные. И лишь тогда я все понял.

Я проспал под землей тысячу лет, проспал вместе с бактериологическим и ядерным оружием, запасами куриного супа и развлекательными журналами. И случайно проснулся из-за какого-то сбоя системы.

Первое, что я сделал, — это хорошенько напился, благо наши ребята в самом начале технического инструктажа с радостью выяснили, что для охлаждения корабля при входе в атмосферу используется чистейший спирт. Помню, как, напившись, я долго таращился на фотографию Клаудии Шиффер, плакал и говорил, что мы с ней остались вдвоем и лишь она меня поймет. На следующий день я принялся изучать наркотики, находящиеся в бортовой аптечке. Этого добра было предостаточно, и я тут же начал использовать его по назначению. Способность нормально мыслить вернулась ко мне недели через две, и до меня вдруг дошло: в бортовом компьютере мог находиться вирус, занесенный моей игрушкой. Так оно и оказалось. Система связи не сработала в свое время именно из-за хорошенькой негритянки в желтом бикини, с которой я и мой предшественник резались в стрип-покер. Я не знал, почему обо мне забыли и что вообще произошло на планете за тысячу лет, но центральный пульт управления наверняка провалился в тартарары, поэтому восстанавливать связь смысла не было. Тем не менее я решил этим заняться. Корабль находился под землей, обшивка из сверкающего металла сгнила (это я проверил первым делом), к тому же самостоятельный взлет без команды извне все равно предусмотрен не был. Остался лишь стеклянный аквариум, обеспечивающий полную герметичность. Я находился в положении той самой подопытной собаки, а вся разница — лишь в отсутствии любопытных зрителей.

Приборы, кроме системы связи, оставались целехонькими, я включил телевизор и впервые увидел на его экране те самые раздвоенные тени и короткие цветные обрывки передач, которые потом начал называть для простоты «рекламными вставками». Мир, появлявшийся в них, показался мне чужим и непонятным, но все же там были люди. Я выпустил зонд, и приборы показали, что за бортом есть кислород, поэтому теоретически в любой момент я мог открыть шлюзовую камеру и вылезти наружу. Если кислород там есть, а телепередачи идут, значит, можно попытаться пробраться к людям. Тут-то меня и пронзила мысль: а стоит ли?

Мне ясно представился какой-нибудь викинг (или кто там жил в десятом веке), пытающийся найти свое место в веке двадцатом. Что он смог бы делать? Торговать горячими сосисками или подметать улицу? И то вряд ли — для начала необходимо выучить язык.

Я стал раздумывать о том, что же делать, но в голову ничего не лезло. Тогда я собрал в стопку все журналы и лег с ними на койку, надеясь, что мои современники, от которых уже и костей наверняка не осталось, подадут мне какую-нибудь идею. Я читал о браках и разводах кинозвезд, о премьерах и выставках и все не мог поверить, что моего мира больше нет.

И тогда мне попалась статья о Тутанхамоне. Он жил в четырнадцатом веке до нашей эры в Египте, был фараоном и умер совсем молодым. Его гробница, набитая золотом и всякими статуями, простояла неприкосновенной до девятнадцатого века — даже увядшие цветы на шее Тутанхамона сохранились. Один археолог по имени Картер нашел эту гробницу, вытащил из нее мумию и прославился на весь мир. После этого и сам Картер, и все члены его экспедиции умерли от неизвестной болезни, которую назвали «проклятие фараонов».

Тогда я впервые задумался о том, что я смогу принести людям, живущим сейчас? Бактериологическое оружие? Ядерные боеголовки? Возможно, все это у них есть, и вооружение моего корабля для них не опаснее, чем для меня — кремневое ружье. А может быть, у них вообще нет войн и наступил золотой век — кто его знает? Может быть, у меня в крови гуляют вирусы вроде гриппа или ветрянки, а для теперешних жителей Земли они смертельны. И я один могу вызвать пандемию. К тому же мне даже не объяснить им, кто я и откуда взялся. Но даже если они все поймут, то лучшее, на что я могу рассчитывать, так это на местечко в музее, а худшее — в какой-нибудь секретной лаборатории.

Я заснул и увидел себя в родном городе. Вновь, как тысячу лет назад, мчались автомобили и сияли витрины. Тутанхамон проснулся и шел в золотой маске по моей улице, неся людям имена позабытых божеств и затаившиеся до поры древние болезни, развеивая по ветру семена увядших цветов. Золотая маска улыбалась, она гляделась совершенно чужеродной по отношению ко всему, что ее окружало, и этим была страшна. Я понял одно: только сумасшедший ученый может радоваться встрече с тем, кто проспал тысячу лет в гробнице…

Следующие два дня я опять читал журналы, пока наконец не наткнулся на длинную статью о буддийской религии. Автор статьи утверждал, что высшая мудрость — это недеяние. И тут до меня наконец дошло: все, что мне осталось в жизни, это подвиг недеяния. Я никогда не раскрою стеклянную дверь и никогда не полезу наверх. Возможно, этим я спасу человечество. По крайней мере, вероятность такая есть.

Вот уже четыре года я читаю стопку старых журналов. Иногда для развлечения размышляю о самоубийстве, но каждый раз не решаюсь это сделать. Я выучил наизусть статью о недеянии и статью о Тутанхамоне, иногда режусь в покер со своей компьютерной подружкой, беспрестанно пью и всем этим совершаю подвиг, который тем выше, что никто и никогда не узнает о нем.

⠀⠀

⠀⠀ Екатерина Тренд

Корабельное дерево

Дорога петляла между грязными, заваленными мусором холмами. «Если это можно назвать холмами!» — подумал Лис, оглядываясь по сторонам. Шел он по равнине, черной, несимпатичной, чуть-чуть всхолмленной, заваленной обломками непонятного происхождения. Сам он утверждает, что забыл, зачем там оказался, а я не представляю себе другого варианта развития событий, потому что от Лиса могу ожидать чего угодно, кроме обыкновенной человеческой ежедневной работы. Лисом он назвал себя сам… а что, похож, хотя я встречала и более лисоватых людей. Но глаза, эти хитрые лисьи глаза ни с чем не спутаешь! Бедняга Лис, потерявший способность превращаться в себя настоящего и изредка вынужденный браться за глупые человеческие дела!

На горизонте возвышалось что-то похожее на лес. Он был далеко, а солнце жарило явно не по-северному. Лис где-то с удовольствием потерял рубашку и остался в одном синем комбинезоне; поле чуть звенело, но это был звон разжаренной земли, а не пугающей армады малюсеньких вампиров, из-за которых так не хочется раздеваться. День длился, лес не приближался, Лис устал и прилег на землю, лишь нашел к чему привалиться. Это был торчавший из груды щебня угол заржавленного железного ящика.

Лис достал из кармана зажигалку, сигареты, медленно и с удовольствием закурил. Вспомнить о причине и цели своего движения он не то чтобы не пытался, но даже прикладывал все усилия, чтобы не вспоминать. Ну, зовут Лисом, вышел он себе в поле, сигареты есть — чего еще надо для жизни? Эх, будь я на его месте! Можно было бы и придумать что-нибудь для себя — прошлое, будущее, — а он не хочет. Курит, смотрит вдаль на непонятный лес, щурится на солнце. Лес кажется ему необычным — словно это и не лес вовсе, а одно, странно расширившееся дерево, с ветвями, обжитыми не то летучими мышами, не то летучими лисицами. Какой-то неправильной формы у него крона, угловатая в одних местах и неожиданно ровная в других, будто эта крона не из листьев. И вроде бы под деревом виднеются какие-то домики… или так лишь кажется в жарком полуденном мареве?

Сигарета погасла, и курить больше не хотелось. И идти тоже не хотелось. Но Лис вдруг обнаружил, что уже идет: то, что он увидел там, на горизонте, заняло все его внимание. И точно — огромное дерево с кроной очень странной формы и три-четыре домика под ним — кажется, бревенчатые, с крытой черными листьями крышей.

Постепенно на фоне яркого неба показались высокие синие флагштоки с неподвижно повисшими флагами, а затем донесся неясный шум и едва уловимый запах воды. Где-то там впереди было море. Где? Может быть, сразу за этим деревом или чуть подальше. Но перед глазами выросло высокое кольцо каких-то неизвестных кустов, похожих на разноплеменную сирень — чайнскую, фарсийскую. Посажены они здесь были, видимо, специально, дорога раздваивалась и обтекала их с двух сторон так, что обзор они загораживали совершенно. Лис обогнул кусты, увидел то, что открылось за ними, и ноги его подкосились. Он опустился на колени в траву и долго вытаскивал из пачки сигарету.

А дело в том, что увидел он растущий на дереве фрегат. Или, может быть, клипер. Отсюда было заметно, что этот фрегат (или клипер) именно растет — ветви-шпангоуты уже обтянулись обшивкой, в бортах прорезались дупла пушечных портов, а где-то в несказанной вышине дерева ползала маленькая человеческая фигурка, которая подрезала лишние веточки, явно формуя из того, что осталось, какую-то скульптуру. Носовой лев был сделан именно таким способом — отрезанием лишних веток. Вот и сейчас в районе его пасти сидел верхом на ветке, проходящей чуть ниже, загорелый седой мужик с окладистой бородой и секатором подрезал подросшие зубы хищника.

Лис решился и вошел под сень дерева. Перед ним открылась целая верфь — с бревнами, досками, парусами под навесом, с несколькими небольшими лодками, уже, видимо, отрезанными от дерева, а слева от растущего корабля возвышался двухэтажный дом с пристройками, рядом — еще один домик, поменьше. Люди суетились, таская какие-то бочки, доски, шпильки. Навстречу Лису вышла длинноногая стройная блондинка в красном комбинезоне; она явно направлялась к дереву, но, завидев гостя, подошла к нему:

— Показать вам корабль?

— А как это вы его выращиваете?

Девушка повела его к дереву и на ходу принялась рассказывать. Оказалось, дерево подкармливается специальным зеландским составом с растворенными в нем материалами: лесом различных пород, железом в виде гвоздей и шпилек, а сейчас уже начали растворять краску, потому что скоро дело дойдет и до нее. Разумеется, для того, чтобы готовить раствор и удобрять им дерево, необходимы рабочие руки, а их всегда не хватает. Сами знаете, что в нынешней обстановке мало кто захочет заниматься таким странным делом. Кроме того, все время норовит вырасти что-нибудь лишнее, надо подрезать. Скульптуру выращивать очень тяжело. Вон там наверху работает Ящерка, подрезает веточки. Знаете ли, каждую ночь выстреливают новые побеги. Сейчас приедет Капитан, привезет уайт-спирита, чтобы протереть срезы, — тогда расти перестанет.

— А можно к вам устроиться работать? — неожиданно для себя спросил Лис.

— Можно, но вопросы к Капитану. Он скоро приедет. Тебя как зовут?

— Лис я.

— А я — Зайка. Очень приятно. Ну, походи тут пока, познакомься с народом, а мне, честно говоря, некогда.

Лис развалился на скамейке перед домом, а Зайка, сама решительность, отправилась перемешивать какой-то состав в огромной бочке. К Лису, приметив в его руках почти полную пачку сигарет, тут же слетелись несколько человек — кто стрельнуть штучку, кто просто составить компанию. «Лис. Очень приятно. Лис», — представлялся Лис, раздавая сигареты. Рядом с ним уселся черноволосый обладатель больших зеленых, как у домового, глаз, потом еще несколько молодых парней в замасленных комбинезонах; седой мужик слез со своего форштевня и тоже приблизился к скамеечке. «Курим, значит?» — вопросил строго и извлек из-за пояса свою собственную сигарету.

— Ну, где же Капитан? — проворчал он, присаживаясь. — Снова же все отрастет!

Лис мог смотреть часами на ясное летнее небо. Но тут над его головой раздался громкий голос, произнесший все то же «Курим, значит?». Лис обернулся: из окна на втором этаже выглядывало длинное бледное лицо в металлических очках; из-за уха торчал карандаш. Этот молодой человек был настроен решительно. Не иначе, он — из здешних начальников.

— Да вот, понимаешь, Мишаня, новенький пришел, сигареток принес, — сказал зеленоглазый домовой.

— Ага, собирается работать, а сам команду совращает? Ну-ка, подымайся ко мне.

Команда разбрелась по своим местам, а Лис покорно побрел наверх, куда вела узкая деревянная лестница. В доме, сложенном из толстенных сосновых бревен, было довольно уютно, насколько вообще может быть уютно в длинной мастерской. Верстаки вдоль стен, какие-то резные деревянные украшения, еще не прилаженные к фрегату… неужели их тоже пихают в тот самый раствор? В глубине мастерской топорщил ребра будущий ботик. «А почему этот не на дереве?» — удивился Лис.

— Ну, значит, будешь у нас работать. А делать умеешь что? — спросил его тот, кого назвали Мишаней. Видимо, его полное имя было Медведь. Честно говоря, на медведя он походил не очень — длиннющий, тощий, бледнолицый, сам похожий на карандаш, который хранил за ухом. Но зато в его решительности Лис усмотрел что-то общее с Зайкой.

— Ты раньше корабли выращивал?

— Да что вы, кто же их сейчас выращивает! Я вообще не помню, что делал. Так, вроде по дереву чего-то… топором, помню, махал… пилой там… А вот конкретно — забыл.

— Амнезия, что ли?

— Не помню.

— Да, тяжело с тобой. Ладно, поговоришь с Капитаном. Только, пожалуйста, не мешай команде работать. Походи пока, посмотри. — Он отвернулся к своему чертежу и достал из-за уха карандаш. Потом сказал: — Можешь пока подняться на дерево, посмотреть на фрегат. Смотри не упади!

— Ну, лазаю-то я хорошо, — неожиданно вспомнил Лис.

— Правда? Ценное качество.

Лис вышел из дому и направился к дереву. Наверх, к кораблю, вел довольно неплохой трап из специально выращенных коротких веток. Лис поднялся на корабль и оттуда, с высоты, увидел, как по знакомой ему дороге движется зеленого цвета колымага, поскрипывающая от усердия. «А вот и Капитан едет», — раздался женский голос. Лис поднял голову: на баке корабля невысокая темноволосая девушка в грязных шортах подрезала огромным секатором маленькие веточки, растущие из деревянного птичьего кулака.

— А что это будет, милая? — спросил Лис.

— Это битинги для фок-мачты, — устало пояснила девушка. Вероятно, ей задавали подобный вопрос не в первый раз. — А ты работать собираешься или экскурсант?

— Я… как это говорят? — и то, и то. Вот, пришел сюда, а тут у вас — такое. Может быть, возьмут поработать?

— Может быть, и возьмут. Пойдем-ка к Капитану.

Въехав на территорию верфи, колымага остановилась под деревом. Из нее выгрузился основательный человек с аккуратно подстриженной бородкой, в костюме-тройке. Лис удивился, как он легко несет к дому четыре огромные белые канистры. Да, это — Капитан. У такого человека может вырасти не только фрегат, но и целый винджаммер^[83], если ему это действительно понадобится… Завидев идущую ему навстречу девушку (наверно, это и была та Ящерица, о которой говорила Зайка), Капитан легко перебросил две канистры из одной руки в другую и в качестве приветствия дотронулся до плеча девушки. Лис спустился с дерева и подошел к ним.

— Ящерка сказала, что ты у нас работать хочешь? — весело спросил Капитан и заглянул Лису прямо в глаза. — А делать-то что умеешь?

Капитан как-то располагал к себе. Он вдруг показался Лису более надежной опорой, чем обладание собственным именем и воспоминаниями. И Лис понял, что попался.

Он рассказал Капитану все то же, что говорил Мишане, и вмиг оказался принят, — видимо, рабочих рук тут действительно не хватало. И тут два раза прозвонила рында.

— Идем, — поманила Ящерка, — звонят к обеду.

Еду раскладывала маленькая подвижная очкастая блондинка, которую Лису представили как Бяшку.

— Ну, Бяшка сегодня расстаралась! — одобрительно сказал седой бородач, подливая соус в суп.

— Нет! — возразил зеленоглазый. — Разве ж это еда — суп? Еда должна быть твердой. Вот, например, картошечка. Или каша гречневая. С котлетами.

— Бассет! — громко отозвалась Бяшка. — Тебе что, моя еда не нравится?

Бассет посмотрел на нее испуганно и печально и сказал:

— Нет-нет, ну что ты, Бяшечка! Конечно, нравится. Еда просто замечательная. Но… жидкая. — Он подождал, пока Бяшка отвернется, слил жидкость из супа в тарелку к Ящерке, а та взамен подкинула ему пару кусочков картошки.

— А я картиночки принес, — объявил Капитан и показал на свой стоящий в углу дипломат. — Но только после обеда. Ешьте пока.

— А я там есть? — с робкой надеждой спросила Ящерка.

— Одна только.

— Ну вот, — вздохнула она, — как всегда!

Обед прошел в торопливом молчании, все старательно жевали, чтобы поскорее освободить стол для картинок. Тарелки как-то мигом собрались в кучу. Лис оказался последним: суп действительно был вкусным. По столу пробежалась резвая тряпочка — и на свет Божий явились картинки в фирменной разноцветной упаковке. Сами картинки тоже были цветными, на каждой из них — корабельное дерево в разных видах, и все члены команды, по отдельности и вместе, за работой или отдыхом.

— У меня две новости… — начал Капитан.

— Хорошая и плохая? — с ехидцей перебил его Мишаня — Что, денег не дают?

— Это плохая. А хорошая — дают, но не сразу. Наглия обнаглела, деньги выслали еще двенадцатого, а к нам они пока не пришли. Пока ждем. Вот такие пироги с котятами, их едят, а они пищат.

Лис вздрогнул, но никто из собравшихся и ухом не повел, — видимо, это выражение Капитана было часто употребимым. Картиночки досмотрели и затем расхватали свои чашки с чаем. Лису досталась широкая бадейка с надписью: «С 9 апреля». Потом отправились курить. Бородач грозно выкрикнул:

— Кто обед готовил?!

— Я, — донесся из-за стойки тоненький, притворно испуганный голосок Бяшки.

— Спасибо! — провозгласил Седой, и все двинулись вниз. Видимо, и это было привычным ритуалом.

— Девиз нашей верфи — «Зашпаклюем!» — объясняла Ящерка Лису, пока все курили на скамейке под ярким солнышком. — Боевой клич — «Фантаст!». Это наш боцман. Ты его еще узнаешь. Если что не так, сразу зовут его. Он может давать дереву ценные советы, и дерево слушается. Но он уехал за кое-каким инструментом и чего-то пропал.

Лис, ничего не отвечая, расслабленно смотрел вперед и вверх, на так полюбившееся ему небо с исчезающей в нем бело-голубой церковью.

— Смотрите, — сказала Ящерка, показывая на торчавшую между двумя мастерскими деревяшку, — кажется, кто-то новое дерево посадил.

— Да нет, — возразил один из строителей, с которым Лис еще не успел познакомиться, — оно само выросло. Почва-то хорошая, удобренная.

— Ишь чего удумали, черти! — Седой подошел к деревяшке, выдернул ее из земли и показал собравшимся проклюнувшиеся белые корешки. — Твою дивизию! Вы так не шутите! Оно ж если тут вырастет, то оба дома выворотит.

Сверху раздался одинокий звон рынды.

— Чего сидите? — вопросил Седой. — Работать пора!

Лис и не заметил, как оказался на скамейке один. Жаркое летнее небо обнимало его вместе с землей, которой касались Лисовы ноги, так что ему казалось, будто он и эта земля приблизительно одинакового размера — как двое детей, которых отец обнимает одновременно. Зато отец-небо здесь был поистине огромным — совсем не таким, как в ста метрах от этой скамейки, за кустами, на помоечном поле.

И тут появился тот, кого на верфи звали Фантастом: невысокий коренастый голубоглазый блондин с уже знакомой Лису аккуратной бородкой. Он нес небольшой, но явно тяжелый матерчатый саквояж — и мигом скользнул с ним в мастерскую. Тут же откуда-то из-за дерева донесся чей-то жалобный крик: «Фанта-а-аст!»

Кажется, это был голос Бассета. Ну конечно: «Фантаст!» — тут боевой клич. И Лис с удовольствием представил, что он и сам будет так призывать Фантаста. Даже уже сейчас пора, чтобы получить указания. Но пока не хотелось. Может быть, с завтрашнего дня… а сегодня — посидим на солнышке.

⠀⠀ Ирина Богомолова

О перспективе в живописи

— Приезжает твоя тетушка! — Кенди (моя жена) вбежала на террасу, размахивая каким-то листком. — Вот, только что принесли! — И, улыбаясь, она протянула мне этот листок.

Оказалась, телеграмма. Я взял ее, а Кенди передал кисти.

Видите ли, я художник. И надеюсь, когда-нибудь краткое изложение моей биографии появится хотя бы в «Малой истории искусств». Меня будет легко найти, поскольку моя фамилия должна стоять сразу же после Пикассо… Правда, не все разделяют такую мою уверенность. Вот мой сосед, мистер Стоун говорит, что если в аду есть стены, то они непременно должны быть украшены моими картинами. Но я плевать хотел на мнение выжившего из ума старикашки! Пускай мои картины висят хоть в аду, хоть в раю, хоть в придорожной забегаловке, где всего пять посетителей в неделю!.. Впрочем, насчет забегаловки я погорячился. Ведь не все такие идиоты, как мой сосед. Кенди, например, прекрасно разбирается в современном искусстве.

Я познакомился с ней прошлым летом на выставке декоративных собак, где писал портреты дам-устроительниц выставки и их четвероногих друзей. Если по мне, так услуги фотографа обошлись бы им гораздо дешевле. Я сказал об этом Клайду. (Клайд — мой приятель. Сначала эту работу предложили ему, а он уступил ее мне. По дружбе.) «Зачем им эти дурацкие портреты?» — спросил я имея в виду дам-устроительниц. «Наверное, чтобы повесить их над камином», — ответил Клайд. На том мы и порешили.

В тот день было настоящее пекло. Краски буквально плавились на палитре. Мне удалось устроиться с относительным комфортом на открытой веранде, рядом с громкоговорителем. Время от времени в громкоговорителе что-то щелкало, потом раздавалось шуршание, и следом: «Уважаемые участники выставки, разберитесь по породам и приготовьтесь к параду!» Или: «Господа участники, тщательно оботрите морды от слюны для облегчения осмотра зубной системы!» Или: «Сейчас состоится награждение призеров! Владельцы без намордников награждаться не будут».

К середине дня у меня просто рябило в глазах от всех этих болонок, шпицев чихуахуа, пекинесов и французских бульдогов…

Я заканчивал портрет президентши какого-то общества (названия не помню) по охране животных и ее мопса. От жары собаку все время клонило ко сну, а как только она засыпала, туг же начинала храпеть, и президентше постоянно приходилось ее тормошить Наконец, поднявшись со своего места, дама подошла ко мне, чтобы полюбоваться на себя и свое «золотце».

— Ну знаете ли, молодой человек! Это где же вас научили писать такие картины?! — закричала она, едва взглянув на портрет. — По-вашему, я такая толстая, с тремя подбородками и пальцами, похожими на жареные колбаски? Господи, а это кто? Кого это я держу на руках на вашей карикатуре? О Боже, золотце мое, ты только посмотри! Вместо тебя этот негодяй изобразил какую-то морскую свинку! Вас, молодой человек, пригласили сюда чтобы отображать действительность, а вы…

Я ей сказал что эту «действительность» даже несколько приукрасил, точнее — приуменьшил.

Президентша окончательно взбесилась. Она бегала вокруг меня и кричала, что я хам, наглец и вообще аморальный тип, и все тыкала мне в лицо свою, как она выразилась, морскую свинку. Ну а само «золотце» отказывалось понимать происходящее: оно начало жалобно поскуливать, потом заскулило громче, а когда и это не помогло (президентша так и не угомонилась), залаяло. Стремясь перекричать «золотце», президентша перешла на визг. (Это с ее-то тембром!)

Вокруг нас постепенно собралась толпа Она разделилась на два лагеря кто-то стал на сторону президентши (и таких было большинство), а оставшиеся — на мою сторону. Страсти накалялись все больше — противостояние двух лагерей плавно перешло в жаркую дискуссию о перспективах в живописи.

Точку во всей этой истории — и какую точку! — поставил неизвестно откуда взявшийся фокстерьер с большим рыжим пятном на белом боку. Подскочив к президентше сзади и не переставая вилять хвостом, он вцепился зубами ей в то место, которое повыше бедра, сзади опять же. Президентша охнула, на мгновение замолчала, а потом окрестности огласил звук, похожий на крик марала в брачный период. На этот звук прибежали два охранника, а также девушка, хозяйка фокстерьера. Втроем им удалось оторвать пса от дамы, вернее от того места, куда он вцепился.

— Глупый Джими, что же ты наделал! — сокрушалась девушка, пристегивая поводок к ошейнику пса. Тому нечего было возразить.

Потом охрана проводила нас до ворот.

— Забавно получилось. — Девушка улыбнулась. — Вы не находите?

Я посмотрел на нее. Решалась моя судьба.

— Как вас зовут?

— Кенди.

Судьба моя была решена. Я понял, что с этого момента и до конца моих дней, из всех женских имен я буду любить только имя Кенди, а из всех собак моя любовь будет отдана только фокстерьерам.

Через месяц мы с Кенди поженились…

И вот впервые после нашей свадьбы Кенди принесла мне нерадостные… да что там нерадостные — просто дурные вести.

Я еще раз перечитал телеграмму. Да, сомнении быть не может: тетушка Джилл намерена нанести нам визит.

— Хорошие новости? — спросила Кенди.

— Нет.

— Но как же? — Кенди явно расстроилась. А это самое ужасное для меня — видеть ее такой.

— Кенди, милая!

— А я так мечтала познакомиться с ней. Других-то родственников у тебя нет.

Это чистая правда. Мои родители умерли, когда мне было четыре года. Однако тетя Джилл не позволила мне остаться сиротой и забрала меня к себе. И с того самого момента, как только я переступил порог ее дома, моя жизнь превратилась в кошмар.

Тетушка Джилл… Одно время я даже считал ее сумасшедшей. Она жила в мире нелепых фантазий. И что самое страшное, заставляла окружающих верить во все эти бредни. Однако надо отдать ей должное: рассказывала она всегда мастерски, и даже я, несмотря на здравый рассудок, первые пять минут ее повествований принимал все за чистую монету. А еще тетушка могла неожиданно сорваться с места и уехать неизвестно куда, а потом так же неожиданно вернуться. Вокруг нее постоянно что-то происходило, она становилась участницей каких-то нелепых (подчас странных) событий. Не жизнь, а настоящая карусель. Правда, мне неплохо жилось в ее доме. Я ни в чем не нуждался. Получил приличное образование, много путешествовал, но все же… Как-то раз тетушка накрыла стол на три персоны и объявила, что к ужину у нас будет гость. Карл XVI Густав. Она познакомилась с ним утром. Шведский король как простой смертный прогуливался по бульвару. (Там-то, как я понимаю, его и настиг самый страшный в его жизни кошмар — появление моей тетушки Джилл.) Часы пробили полночь, но король так и не появился. Цыпленок остыл, соус остыл, вино нагрелось я отправился спать голодным. Наутро тетушка сказала, что, скорее всего, король заплутал, разыскивая наш дом. Ну конечно! — точно такая же мысль пришла и мне в голову.

А тот случай в ресторане? (Я вряд ли его забуду. Так глупо я себя еще никогда не чувствовал.) Тетушка увидела своего врача — специалиста по пластической хирургии — и ринулась к нему через весь зал.

— Вы меня избегаете? — спросила она, усаживаясь напротив него.

— Придет же такое в голову, — еле проговорил хирург, подавившись салатом.

— Когда же операция? Я хочу молодо выглядеть! — Тетушка улыбнулась ему так как, наверное улыбался саблезубый тигр, встретив свою травоядную жертву.

— Дорогая Джилл, — начал хирург, сделав большой глоток воды прямо из хрустального кувшина, — вы конечно, можете молодиться, как вам вздумается. Но запомните (и он посмотрел на меня), что между вами и вашим сыном должно быть хотя бы девять месяцев разницы.

А ее поездки на острова за пиратскими сокровищами! А ее акция по спасению морских котиков, когда она и еще десяток таких же сумасшедших дам с транспарантами в руках перекрыли дорогу, по которой через час должен был проехать президент! Котиков тогда она так и не спасла, зато заплатила приличный штраф и провела ночь в участке. О Господи, и эта авантюристка планирует поселиться в нашем доме на две недели? Прощай, покой, прощай, душевное равновесие!.. Нет, ни за что! Надо что-то делать.

Итак, я перечитал телеграмму еще раз: тетя Джилл приезжает завтра. А сегодня…

— Кенди, наш хрупкий мир в опасности! Всеми возможными способами мы должны помешать тетушке приехать к нам. Пожалуйста, иди на почту и отправь тетушке встречную телеграмму. Убеди ее отложить поездку… ну, хотя бы на ближайшее время. А потом мы еще что-нибудь придумаем.

— Но почему? — удивилась моя жена.

— Потому что североамериканский торнадо, цунами и песчаная буря вместе взятые причиняют меньше разрушений, чем моя тетушка Джилл. Она начнет переставлять мебель в нашем доме, она установит свой распорядок, при котором нормальный человек существовать просто не может. А ее знаменитые обеды? По пятницам она готовит особые блюда и уверяет, что они — по мексиканским рецептам. Я видел мексиканцев: милые, доброжелательно настроенные к чужестранцам люди. Им бы и в голову не пришло изобрести такую убийственную смесь. И вообще, моя тетушка самая великая лгунья из всех когда-либо живших на земле. Однажды она подло обманула меня, сказав, что знакома с Пикассо.

— Она была знакома с самим Пикассо?

— А чему тут удивляться Для тети Джилл завязать знакомство со знаменитостью — все равно что стакан воды выпить А вот для меня узнать, что она знакома с Пикассо это было все равно, что… что…

Но я так и не нашел подходящего сравнения. Сейчас поясню. Я ведь всегда рисовал. Всегда, сколько себя помню. Рисовал всюду и везде: в школьных тетрадках (я уж не говорю о бесконечных блокнотах и альбомах), на асфальте, перед соседским домом (потому что перед нашим домом места уже не было), на воротах гаража, на стенах бассейна (когда из него была выпущена вода, конечно), на оберточной бумаге в супермаркете… Понимаете? И вот я узнаю, что моя дражайшая тетушка знакома с Пикассо. С самим Пикассо! Я умолял ее отослать ему мои рисунки… Потом я в течение трех месяцев как дурак каждый день сам забирал почту. Все в школе знали, что я жду письма от Пикассо. Письмо так и не пришло. Тетя Джилл просто-напросто обманула меня. И я до сих пор не могу ей этого простить.

— А теперь — пожалуйста: она хочет ворваться в наш мир и разрушить его! — воскликнул я, подталкивая Кенди к гаражу.

— Но может, она и не разрушит наш мир?

— Нет-нет, разрушит. Обязательно разрушит. И мы будем погребены под его обломками. — Я выкатил на дорожку мотоцикл. — Кенди, милая, пожалуйста, поезжай на почту!

— А что я ей напишу? — спросила жена, помогая мне докатить мотоцикл до ворот.

— Господи, да что хочешь! Главное, чтобы было убедительно. Например: в городе эпидемия чумы, оспы, лучше черной, или холеры (Кенди передернуло от моих слов), или, скажем, смерч пронесся над нашим домом, или…

— Все это мне не нравится, — вздохнула Кенди.

— Что же делать, дорогая, если, кроме нас, некому защитить наш хрупкий мир?

Я толкнул калитку. И… о, силы небесные!

— Ренди мальчик мой! Вот и я!

Смерч над нашим домом, чума, оспа, землетрясение и цунами — все, что я напророчил, сбылось.

— Тетя Джилл! — еле простонал я.

— Здравствуй здравствуй, мой мальчик! — Она потрепала меня по щеке. — Ну, поцелуй же свою тетушку! Ты получил мою телеграмму? Но теперь это не имеет значения, ведь я уже здесь. Это мой сюрприз.

Она все говорила и говорила, а я, широко раскрыв глаза, смотрел на нее. Изумлению моему не было предела: тетя Джилл была одета в брючный костюм из ярко-зеленого шелка, на ногах — такие же ярко-зеленые туфли на умопомрачительно высоких каблуках. И на этот раз тетя Джилл была ярко-рыжей. (Последний раз я видел ее когда приезжал на каникулы: тогда она была брюнеткой, носила платья в восточном стиле а-ля Клеопатра и массивные украшения.) Ну а помимо этого я заметил, что тетушка опять помолодела… Что мне оставалось! — только сказать ей какой-то неумелый комплимент.

— Спасибо, спасибо, Ренди! Ты всегда был очень внимателен! Ну так когда же, когда ты познакомишь меня со своей женой?

— Прости, — извинился я. — Вот, познакомься, это Кенди. Она…

— Дорогая, как я рада! — Не дослушав меня, тетушка бросилась к Кенди с объятьями. — Как я счастлива, дорогая! Именно о такой жене я мечтала для Ренди! Мы непременно подружимся! О, я вижу, ты куда-то собралась? Это твой мотоцикл? Я обожаю мотоциклы! В прошлом месяце я провела две чудесные недели во Франции. У Бельмондо тоже есть мотоцикл. Мы познакомились случайно. Он предложил подвезти меня. Я согласилась. И мы объездили с ним все южное побережье…

Когда тетушка начинала так говорить, на меня будто столбняк нападал.

— Какое бельмондо? — спросил я, стряхивая оцепенение.

— Что значит «какое бельмондо»? Жан-Поль Бельмондо! Так вот, о нашем путешествии…

— Тетушка!

— Да, мой мальчик?

— Кенди проводит тебя в дом.

— Ах, спасибо. Ренди. Да чуть не забыла! Там, — тетушка махнула рукой куда-то за калитку, — там такси. Будь добр, принеси мои чемоданы. Моя дорогая! — Она взяла Кенди под руку, и они направились к дому. — Я бы не отказалась от горячей ванны и чашечки цветочного чая. Как ты завариваешь цветочный чай? (Я не расслышал что ответила Кенди.) Лучше взять поменьше воды но зато добавить еще не распустившихся бутонов шиповника. Итак мы будем пить чай, я знаю чудесный тибетский рецепт, и я расскажу тебе, каким Ренди был милым ребенком…

Они свернули за угол, и я уже больше не слышал щебетания тети Джилл.

Тетушка не только «чуть не забыла» о чемоданах, но и позабыла расплатиться с таксистом. Он смотрел, как я пересчитываю мелочь, как выгребаю из карманов смятые, чудом уцелевшие после покупки нового мольберта бумажки. Потом он, плохо скрывая усмешку (уже после того, как получил на чай доллар), поставил к моим ногам большие чемоданы и стал укладывать на мои вытянутые руки огромные свертки и коробки поменьше. (Почему-то весь тетушкин багаж был обтянут гобеленом. Причем одной расцветки.)

Я застал Кенди и тетю Джилл в гостиной, они мирно беседовали. Я не мог поверить своим глазам: Кенди прямо светилась от счастья. А ведь они общались не более получаса. Бедная маленькая Кенди успела попасть в ловушку, умело расставленную тетушкой Джилл! А чему я, собственно, удивляюсь? И на более закаленных людей тетушкины россказни действовали подобно взгляду удава на кролика. Ничего, решил я, глядя на Кенди, я спасу тебя! Спасу, чего бы мне это ни стоило!

— Ренди, дорогой, кажется, я забыла заплатить таксисту, — сказала тетушка, увидев свои чемоданы.

Я поспешил ее успокоить.

Во время обеда… Нет, сначала все было очень хорошо. Но вдруг чувство, похожее на злость, шевельнулось во мне, когда я увидел, с каким восхищением смотрит Кенди на тетю Джилл, с каким благоговением внимает ее бредням. Я молчал, но мое настроение с каждым глотком вина становилось все хуже и хуже.

— А где вы провели медовый месяц? — прозвучал вопрос. Все-таки я утратил бдительность — тетя Джилл не преминула этим воспользоваться и нанесла первый удар.

— Пока нигде, — ответила Кенди. (Это была наша больная тема) — Сначала надо было внести аренду за дом, потом… потом… Но мы понемногу откладываем деньги, чтобы поехать на острова.

— Кенди хочет сказать, что в этом году мне еще не удалось продать ни одной картины, — вставил я, понимая, что палю из пушек по воробьям.

— Ах, острова! — пропела тетушка, закатив глаза. (Меня она не услышала. Похоже, это следовало расценить как второй удар). — А ведь у меня мог быть собственный остров. Да, где-то в Эгейском море, кажется. Я точно уже не помню! — И она рассмеялась.

— Вам хотели подарить остров, тетя Джилл?!

— Да, милочка.

— И кто?

— Аристотель Онассис. Он сделал мне предложение.

Ну вот, началось, понял я. Психологическая атака! Особо впечатлительных просим покинуть поле боя.

— Ну-ка, ну ка, этой истории я еще не слышал. Надо отдать должное твоей фантазии, тетя! Хочу тебе напомнить, ты просто забыла, но он был женат на Жаклин Кеннеди.

— Мальчик мой, я никогда ничего не забываю! У меня просто нет такой привычки, — строго сказала тетя. — Сначала Аристотель сделал предложение мне, а когда я ему отказала, он с горя женился на вдове Кеннеди. — Она расстреливала меня из всех орудий. — О, деточка! (Это уже для Кенди улыбка и ласковый тон.) Как же это было романтично! Мы летели в одном самолете…

— А я-то всегда был уверен, что у Онассиса был личный воздушный флот, — проговорил я между четвертым и одиннадцатым глотками вина третьего бокала.

— О его личном воздушном флоте, Ренди, мне ничего не известно.

— Тетя Джилл, а что было дальше?

Это спросила моя жена, моя Кенди. И мне стало ясно, что я потерял единственного союзника в этой битве. Кенди переметнулась в стан врага. А я остался в одиночестве.

— Дальше? — спокойно продолжила тетушка. — Онассис подошел ко мне и сказал, что влюбился с первого взгляда и, если я только согласна, нас обвенчают прямо в самолете. А в знак его любви ко мне один из островов в… в Эгейском море будет принадлежать мне.

Я разозлился:

— Он что, повсюду возил с собой личного капеллана?

Однако на меня — ноль внимания.

— И вы отказали ему? — не унималась Кенди.

— Да, отказала. (Мне вдруг показалось что тетя Джилл действительно вспоминает об этом с грустью.) Тогда я была влюблена в одного студента из Йельского университета, славного молодого человека. Я была влюблена. И я была счастлива, да. И поэтому — она рассмеялась, — отказала Аристотелю!

— Почему же с горя он не выбросился из иллюминатора и не утопился в этом самом… в Эгейском море, как тот капитан? — спросил я. — Знаешь, Кенди, у тетушки был поклонник. Вернее у нее было много поклонников. Но это был чертовски богатый поклонник — владелец яхты, виллы, ну и все такое. Как же его звали? Капитан, капитан. Черт теперь и не вспомню! Так вот он, когда тетушка Джилл бросила его, выбросился за борт. Она — бросила, а он — выбросился. Смех да и только! В том месте океан кишмя кишел акулами. Они-то его и съели. Верно я рассказываю, тетя? — спросил я, поднимаясь со своего места, чтобы отправиться за очередной бутылкой вина. Но в дверях остановился и продолжил: — Нет, он не выбросился за борт, и акулы им не закусили. Он заколол себя хребтовой костью стеклянного сомика…

Следующим утром я проснулся в гостиной на диване. Голова раскалывалась. Во рту было сухо и противно, будто я наглотался горячего песка. Но самое печальное, я смутно помнил, чем закончился вчерашний вечер. И надо было еще как-то объясняться с Кенди.

Моя жена готовила на кухне завтрак. Придав своему лицу выражение «виновен, ваша честь!», я подошел к ней.

— Понимаешь, вчера… Даже не знаю, что на меня нашло…

— Будешь завтракать? — спросила Кенди. Но спросила не как обычно. Не как обычно!

— Да, то есть нет. Только кофе, пожалуйста.

Мы сели за стол. Однако что-то было не так — будто чего-то не хватает.

— Тетя Джилл, — подсказала Кенди. — Она уехала.

— Точно! Тетя Джилл! Как же я мог забыть такое! Да, вчера я здорово перебрал. Что? Что ты сказала?

— Она уехала Какое-то у нее срочное дело в Риме.

— Ну конечно! — отмахнулся я. — Просто очередная выходка Помню, как…

— Я проводила ее до такси.

— До такси? — Я огляделся вокруг, точно ждал, что тетушка Джилл вот-вот выскочит из каминной трубы, словно черт из коробки, с криком: «А вот и я, мой мальчик!»

И тут я действительно увидел коробку. Одну из коробок тетушки Джилл, которыми вчера был забит весь наш дом.

Она лежала в противоположном углу комнаты у дивана. Я побежал туда, по пути опрокинув стул. Но вдруг, вспомнив что-то, остановился.

— Ты проводила тетю до такси? Значит, она забыла эту коробку! Где ключи от мотоцикла? Я успею — до аэропорта не так далеко. Кенди, где же ключи? А, вот они. Я успею.

— Ренди, она уехала два часа назад.

— Два часа? Почему?

— Она не хотела тебя будить.

— Понимаю. Я вчера сказал что-то не так?

Кенди не ответила.

— Кенди, пожалуйста скажи. Я должен знать!

— Зачем?

Действительно — зачем?

— А коробка?

— Она оставила ее для тебя. Сказала, что, может быть, ты захочешь еще раз посмотреть.

Я поставил коробку на стол. Кенди отодвинула чашки.

Большая квадратная коробка. Похожа на кубик из детской головоломки, только обтянутый пестрым гобеленом. Я снял крышку. Вот черт! Мои детские рисунки! Я дарил их тете Джилл на праздники, дни рождения и просто так. Вот какие-то безумного вида цветы. Их зажал в огромной, неуклюжей лапе, золотой дракон с хитрой улыбкой. На обороте надпись корявыми буквами «Дарагой тети Джилл в День Матери от Ренди» (кажется, мне тогда было не больше пяти лет). Альбом. Я прислал его из скаутского лагеря. Поздравления на Рождество. Зачем надо было хранить все это?

— Здесь письмо, адресованное ей, — Кенди протянула мне конверт.

Там оказался сложенный пополам лист дорогой почтовой бумаги Повертев в руках, я передал его Кенди.

— Прочти лучше ты.

— «Дорогая Джилл! Прости, что так долго не писал тебе. Не проходит и дня, чтобы я не думал о тебе»… М-да, слишком личное, Ренди — прервала чтение Кенди. — А вот постскриптум: «Джилл. По поводу работ твоего племянника. Что тут скажешь, дорогая? Морю на его картинах не хватает воздуха. Облакам — легкости. Но больше всего удручает вид деревьев: они смахивают на какие-то фаллические символы, служащие для отправления религиозных обрядов диких племен где-нибудь в Центральной Африке. Я исправил все, что поддавалось исправлению, но… Посоветуй ему заняться чем-нибудь другим».

И постпостскриптум: «Дорогая Джилл, приезжай, когда хочешь. Пикассо».

⠀⠀

⠀⠀ Дмитрий Брисенко

Вполне правдивые истории нового времени

⠀⠀ Владимир Марышев

Чудеса в решете

⠀⠀ Дмитрий Патрушев

Планета собак

Первый контакт человечества с инопланетянами произошел в марте 2017 года в Бирмингеме. Об этом событии написано множество книг и снято немало фильмов, однако если кто-то захочет спросить: «Как это случилось?», то самый верный ответ будет такой: «Довольно банально». Да, никаких вам тарелок или, скажем, зеленых человечков.

Итак, ранним мартовским утром в Бирмингеме, буквально за несколько часов до открытия знаменитой выставки собак, в администрацию выставки пришел некий господин и сказал примерно следующее: «Здравствуйте, я — Генеральный посредник Англии, имею контакт с инопланетянами, и эти инопланетяне просят разрешения понаблюдать за выставкой. Как Посредник, я вправе решить этот вопрос сам, но из уважения к такому крупному мероприятию, как ваша выставка, я решил сначала спросить у вас разрешения». Во время этого монолога чиновники от кинологии, присутствовавшие там, лихорадочно соображали, что же этому, как он назвался, посреднику ответить. Наверное, первой мыслью было отправить господина к психиатру, но маховик выставки уже начал раскручиваться, проблем и так было полно, и какие-либо эксцессы в тот момент в планы устроителей, понятно, не входили. А поскольку этот самый посредник хотел лишь услышать ответ на свой вопрос, то он его и услышал. «Да, конечно, — ответили чиновники господину, — нам будет очень приятно видеть в числе гостей этих ваших… э, инопланетян». — «Вот и прекрасно, — тут же среагировал Посредник, — я сейчас же передам ваши слова моим друзьям, а вас не смею более задерживать». После этого господин откланялся и ушел. Чиновники с облегчением вздохнули и уже через несколько минут забыли о том, что сказали.

Да, сейчас эти люди очень горды тем, что такое, без сомнения, историческое разрешение исходило именно от них; об этом они написали много воспоминаний самого разного содержания. Но в тот день они думали совсем о другом.

Итак, Посредник ушел, и о нем забыли. Но примерно через пять часов выяснилось, что забыли зря. Первый день собачьего праздника был в самом разгаре, когда материальное воплощение слова «чертовщина» явилось жителям Бирмингема, а вместе с ними и всему миру. В небе над выставочным центром внезапно и совершенно беззвучно возникло то, что в конце прошлого (то есть XX-го) века называли «бельгийским треугольником». Он был размером в половину футбольного поля и имел такой непроницаемо черный цвет, что с земли выглядел как треугольная дыра в небесной лазури. На этом самом треугольнике не обнаруживалось ни иллюминаторов, ни каких-либо выступающих частей; по форме это была идеальная призма. Она висела в небе совершенно беззвучно, словно черная тень, каким-то странным образом оторвавшаяся от земли.

Экипаж треугольника составляли представители одной из планет Системы Фомальгаута — пожалуй, единственной расы, которая питает к человечеству по-настоящему дружеские чувства. Но в тот день об этом еще никто не знал. И черная тень иного мира была непонятна и страшна. И все-таки… что тут началось! Все телекомпании мира прервали свои передачи, чтобы сообщить экстренную новость, и новость была услышана всеми. После этого в течение каких-то нескольких минут вся планета просто обезумела, ибо, наверное, каждый ее житель жаждал ощутить себя причастным к невиданному событию. Причем новость, обрушившаяся с экранов телевизоров, прозвучала для многих как команда вперед, и народ повалил на улицы в ожидании прибытия других, новых инопланетных кораблей. Многие люди захватили с собой бинокли или другую оптику, а кое-кто даже успел изготовить и развернуть плакаты. На одних плакатах значилось «Добро пожаловать!», на других — «Убирайтесь к черту!», но и те, и другие предстали перед небесами, в коих, помимо стандартной облачности, ничего более не красовалось.

Телебоссы, чьи репортеры работали на бирмингемской выставке и, следовательно, оказались в самом центре события, тянули из своих работников все жилы, требуя подробностей, понятно, сенсационных. Но подробностей не было, причем никаких. Треугольник висел там, где появился, — и всё: больше ничего не происходило. Очевидно, его пассажирам вовсе не требовалось приземляться и выходить наружу для того, чтобы наблюдать за происходящим на земле. Правда, богатое воображение многих журналистов, как всегда, неплохо компенсировало недостаток информации. Власть предержащие во всем мире надели свои лучшие костюмы и навесили на лица лучезарные улыбки, чтобы достойно встретить дорогих гостей. А руководство в Москве срочно перекрыло отрядами милиции всю Красную площадь, почему-то решив, что пришельцы непременно воспользуются ею как посадочной площадкой. Пример оказался заразителен, и подобные приготовления прошли во многих столицах. На улицах бурлило людское море. Кто-то смеялся, кто-то рыдал, кто-то под шумок угонял машины или совершал иные противоправные акты. Генералам мерещилось вторжение пришельцев, религиозным фанатикам — конец света.

Но как выяснилось, всеобщая истерия охватила не всех. Сказать, что собачники — люди с определенными странностями, значит, ничего не сказать, и все-таки никогда еще это не было столь очевидным. Корабль видели все, кроме тех, над чьими головами он висел. Весь мир безумствовал, но в помещениях Выставочного центра словно никто и не знал о случившемся. Ринги открывались и закрывались с точностью до минуты, победителям вручали призы, побежденных удостаивали сочувствующими взглядами. Да, выставка функционировала, как ей и было положено, и это выглядело явлением довольно загадочным. Впрочем, участники выставки в конце концов заметили инопланетный корабль. Дело в том, что погода в те дни, несмотря на раннюю весну, стояла на редкость жаркая. А поскольку висевший в небе черный треугольник отбрасывал на землю внушительных размеров тень, то множество людей с собаками как раз и расположились в этой тени, чтобы отдохнуть. Говорили, что один преуспевающий телерепортер, увидев такую идиллию, разбил свою камеру об угол ближайшей постройки и с истерическим смехом удалился в неизвестном направлении. И с тех пор его никто не видел. А в это время другой репортер брал интервью у организаторов выставки. Как и все журналисты, он жаждал новостей, и со стороны это скорее походило на допрос.

— Почему эта штука висит здесь, а, например, не над зданием ООН в Нью-Йорке? — задал он свой вопрос.

— Мы не знаем, — честно признались чиновники.

— Но кто-то ведь знает?

В ответ на это журналист увидел открытые рты и выпученные глаза чиновников. До них наконец дошло. Они вспомнили.

Так все узнали о Посреднике. Эта новость тоже облетела планету с быстротой молнии. «Найдите мне этого человека где угодно!» — такое приказание тут же отдали начальники, а их подчиненные бросились его выполнять. Военные, работники спецслужб, полицейские и журналисты пытались взять след человека, который, кажется, что-то знал.

Победили в этой гонке военные. Неизвестно как, но они первыми установили имя того странного человека и его адрес, после чего нагрянули к нему домой. О чем они говорили с Посредником, в точности мы не знаем, так как все подробности тут же засекретили. Но вот что интересно: во время беседы корабль пришел в движение и совершил несколько перемещений над городом — очевидно, по просьбе Посредника, доказавшего таким образом, что он на самом деле тот, за кого себя выдает. После этого он попросил предоставить ему телевизионный эфир для выступления. Все телекомпании мира только и мечтали об этом. И в последующие несколько часов человечество узнало о себе очень много интересного.

Оказалось, что Земля с ее разумными обитателями — далеко не единственная цивилизация во Вселенной, однако ничего достойного собой не представляет. Обыкновенная планетка с довольно заурядным уровнем развития, таких полно по всей Галактике. Галактическое содружество давным-давно знало о Земле, но о полноценном контакте с ней речь никогда не шла. Ибо главное условие вступления в Галактическое содружество — высокие моральные качества цивилизации — на Земле отсутствовало напрочь. Да-да: все усилия людей по созданию правил мирного разрешения конфликтов, уничтожению запасов оружия массового поражения и решению прочих сложнейших задач уже давно не производили на инопланетян Содружества должного впечатления. В их глазах мы продолжали оставаться агрессивной технической цивилизацией, вступление которой в Содружество могло привести к очень печальным для него последствиям. И по его законам общение с нами сводилось лишь к наблюдению. Причем издалека.

И все было бы хорошо (для них — хорошо), если бы не собаки. Содружество считало нашу домашнюю собаку высшим достижением человечества. Когда это было сказано впервые, многие наши сограждане испытали почти что шок. Однако стоило только вдуматься в смысл этой фразы, как все становилось на свои места. А чем нам еще по-настоящему гордиться? Наукой? Едва ли наши компьютеры и ракеты могли удивить инопланетян, чьи корабли перемещались в шестимерном пространстве. Искусством? Как правило, оно очень субъективно. Да, фомальгаутцы — самая близкая к нам цивилизация и физически, и духовно, но то, что они называют гениальной музыкой, звучит в наших ушах как жуткие завывания, способные вызвать разве что головную боль. Так что предметов особой гордости у землян вроде бы как и не было. Вот, разве что, только одно.

На сотнях планет Содружества имелось все, кроме собак. Да, ничего похожего на них не было. Вернее, на каждой планете имелись свои, так сказать, домашние любимцы. Но почти всегда это были или очень большие животные, как правило, ездовые, или очень маленькие, которых держали просто как живых игрушек. А вот наша маленькая агрессивная планетка оказалась хозяйкой одной из самых больших ценностей в Галактике. Пришельцы увидели у нас собак. Пришельцы влюбились в них.

Жители тех планет, где собаки могли бы существовать, пожелали иметь их у себя. Остальные завидовали им черной завистью. В Высшем совете Содружества был поставлен вопрос о снятии с Земли запрета на контакт. С формулировкой «наличие на планете общегалактических ценностей». Но Совет разрешения не дал. Агрессивная техническая цивилизация — это очень плохо. Все хотели собак, но никто не хотел проблем.

Но компромисс все-таки был найден. Однажды корабль Содружества сел на Землю (разумеется, тайно) и вывез с планеты нескольких собачек. Совет этого вежливо не заметил. Потом то же самое сделали еще раз. Потом еще и еще. И разумеется, все корабли приземлялись без разрешения Посредников Земли. По меркам Содружества это было серьезным преступлением, но соблазн вывезти очередную собаку пересиливал все запреты.

Так продолжалось долгое время. Постепенно на планетах Содружества накопилось достаточное поголовье четвероногих друзей, и обитатели этих планет сами взялись за разведение животных. Но собаки, вывезенные непосредственно с Земли, ценились намного выше. Вопрос о принятии Земли в Содружество поднимался еще много раз, однако всякий раз безрезультатно. Но вот однажды по правилу ротации пост председателя Совета Содружества занял фомальгаутец. И первое, что он сделал, — вновь поднял этот вопрос. Совет возражал. Тем не менее, выслушав все доводы, председатель сказал: «Пусть поднимут руки те, у кого в доме или в домах друзей и родственников есть собаки». В Совете собрались только честные представители, и потому ответом был лес рук. «Таким образом, — продолжал председатель, — выходит, что члены уважаемого Совета добровольно признаются в том, что соучаствовали в контрабанде животных с неприсоединившейся планеты и тем самым нанесли оскорбление как нашей планете, так и Посредникам». А оскорбление Посредников, заметим, вещь у них неслыханная… В общем, Совет решил, что с Землей надо что-то делать. Конкретно: вступить в контакт с человечеством, но культурное эмбарго не снимать.

Остальное известно. Инопланетяне прибыли на Землю и в первую очередь направились туда, где, по их мнению, было самое интересное. На крупнейшую выставку собак. Когда выяснились детали, власти Земли решили подождать, пока гости со звезд налюбуются достижениями английской кинологии, и лишь потом стали проявлять нетерпение. Однако тут Посредник сообщил им новость, от которой глянца на их физиономиях заметно поубавилось. Оказалось, что по законам Содружества пришельцы не поддерживают официальных отношений ни с какими институтами власти. Все люди на Земле для них равны. За исключением Посредников, которые выступали в роли как бы переводчиков. Такие Посредники были на каждой планете. Ими рождались и ими умирали, ибо научиться этому невозможно.

Ну, понятно, во всех странах Земли почти каждый политик воспринял это как личное оскорбление. И даже сейчас, по прошествии стольких лет, многие из них никак не могут с этим смириться. Но их мнение никого не интересует: культурное эмбарго с Земли до сих пор не снято, и пришельцы упорно общаются только с Посредниками или через Посредников. Мало того, кроме них, никто не только не общался с пришельцами, но даже не видел их живьем. Хотя теперь появление инопланетных кораблей на собачьих выставках уже ни у кого не вызывает удивления.

Да, собаки… Со временем на некоторых планетах они стали священными животными, даром небес. А фомальгаутцы для обозначения собаки используют слово, которое переводится как «совершенная любовь». Земля оказалась для всех планетой собак, но никак не планетой людей. Может быть, это и обидно для нас, но это так. Кое-кто из землян пробовал обратить на себя внимание инопланетян, уговаривал их и даже угрожал, но они на это вообще никак не прореагировали. Просто не заметили, как не замечают нас до сих пор.

И тогда придумали другой способ, чтобы привлечь внимание пришельцев. Получившее моральную пощечину человечество молча утерлось и принялось изо всех сил доказывать небесам свою любовь и лояльность к тому, что в Содружестве зовется общегалактической ценностью. В моду на Земле вошла собака. Во многих странах кинологию объявили приоритетной наукой, и ее стали щедро финансировать из государственного кармана. По городам и весям собачьи организации всех типов росли как грибы после дождя. Крупнейшие собачьи выставки и соревнования транслировались по телевидению столь же рьяно, как в прошлом веке — самые эпохальные футбольные матчи. А тем странам, где собак иногда еще употребляли в пищу, ООН грозило экономическими санкциями и прочими напастями.

Для работников поводка и намордника настал золотой век. Перед лицом всей Галактики человечество било себя в грудь и кричало, какое оно хорошее. Однако небеса безмолвствовали. Безмолвствуют они и сейчас. Как ни странно, не мы, то есть люди Земли, а именно наши собаки вскоре стали полноправными членами Содружества. Обидно, но факт.

Интересно, как им живется там, среди звезд? Какие неведомые нам пейзажи украшают они своим присутствием? И что за странные существа называют себя их хозяевами? Вот вы, например, можете представить себе какого-нибудь маленького, серокожего и большеглазого гуманоида, ведущего на поводке немецкую овчарку? Я, например, не могу. И мало кто может.

А собаки? Они никогда не лгут и не притворяются. И может быть, им по большому счету все равно, кто находится на другом конце поводка. Они точно знают, что их любви хватит на всех, кто в ней нуждается. На всю Галактику.

⠀⠀

⠀⠀ Елена Клещенко

Лишний час

Ген был бродячий колдун по найму. Колдовство на его родине — ремесло не из легких: мест при дворе и в баронских замках на всех не хватает, соглашаться на менее доходное место означало бы позорить цех, и оттого многие молодые и предприимчивые отправляются бродить. Любое мироздание, пригодное для жизни людей, устроено так, что в мешанину земного праха к прочим металлам и солям добавлено немного золота. Не столько, чтобы мостить им дороги, но достаточно, чтобы чеканить монеты. Где живут люди, там платят золотом. И не везде так скупятся, как дома.

Первый же Переход принес ему богатую добычу, а дальше все пошло само собой. Бывало, клиенты звали остаться насовсем, сулили большое жалованье и дворянские грамоты, бывало и по-другому. Что ж, судьба наемника — рисковать жизнью. А как прекрасно уйти из родного города нищим и возвратиться богачом… и так двенадцать раз подряд.

Нынче был его тринадцатый Переход. Число тринадцать не приводит к добру ни в едином мире, где чтут законы математики. Разумеется, Ген остался бы дома. Но кто мог знать, что в прекрасном теле некоей девицы обнаружится столь корыстная душа! Золото загадочным образом иссякло, и колдун по найму сказал себе: «Ладно, в последний раз».

В этом мире он уже бывал, но на сей раз зима оказалась теплой. Снег под ногами превращался в грязь — башмаки отсырели мгновенно. Наряд Гена был опробован в десяти мирах: по одежке его встречали как деревенщину или чудака, но не как врага или безумца. Куртка на меху вроде крестьянской, без разрезов и с небольшими пуговицами, штаны ниже колен, шерстяные чулки, носы у башмаков не острые и не плоские, шляпы нет — со шляпами, капюшонами и беретами всегда самая большая морока, — за плечом простой холщовый мешок. Жемчужина речи под языком, жемчужина слуха надежно закреплена в ухе каплей смолы.

Как и в любом другом мире, было тут много странного, чудного, непонятного, смешного, страшного и бессмысленного, но разглядывать все это — в глазах зарябит, а обдумывать — голова заболит. Ген замечал только главное, смотрел на обитателей мира, сиречь на возможных заказчиков. Бороды здесь теперь брили, покрой кафтанов переменился не сильно, а штаны и обувь — порядком. (Ген подумал-подумал, выдернул штанины из чулок и пустил их поверх.) Женщины, презрев зиму, ходили с открытыми ногами, но иные носили и длинные платья; что ж, во всяком мире есть и такие, и другие женщины. Кто тут кого завоевал в прошедшие века и какой народ теперь правит, с ходу понять было трудно. Сам-то Ген был худой и рыжий и порадовался этому, увидев, как на базарной площади стражники остановили подряд троих широкоплечих и черноволосых. Впрочем, все это были пустяки. Главное же состояло в том, чтобы узнать как можно быстрее, в цене ли здесь нынче золото.

Девушка в маленьком домике торговала съестным навынос. Ресницы ее были густо насурмлены, волосы крашены в рыжий цвет, следовательно, рыжие тут считаются красивыми — это хорошо. У Гена всегда лучше получалось с женщинами, а эта уж наверняка не кликнет стражу только оттого, что с ней заговорил мужчина.

— Что стоит твой хлебец? (Почем гамбургер?)

— Пятнадцать. (Пятнадцать.)

Пятнадцать грошей за хлеб — многовато. Особенно если гроши серебряные. То-то у них рожи невеселые… Ген вытащил из кошеля кольцо и протянул в форточку.

— Я нынче без монет, но могу заплатить вот этим. (Вы знаете, у меня нет рублей. Может, золотом возьмете?)

Тут могло быть четыре случая. Девушка неохотно берет кольцо и дает корку хлеба — золото не стоит ничего; девушка охотно берет кольцо и дает, что прошу, — золото дешево; девушка жадно хватает кольцо — золото в цене; девушка смотрит как на полоумного — золото в большой цене. Случай вышел четвертый.

— Ты что, придурок? (Ты что, юродивый?)

— А что такое?

— Ты мне давай рубли. А золото свое в комиссионку снеси. (Плати гроши, а золото отдай менялам.)

— Я не понял, тебе мало?

— Не надо мне тут. Я с твоим кольцом трахаться не буду, хоть бы оно миллион стоило! Может, это медяшка, и что я тогда? Нет денег — продай, тогда приходи. (Не строй дурачка. Я не буду любиться с твоим кольцом, дай за него хоть миллион, оно же может быть медным, и тогда я пропаду. Нет денег — продай, тогда приходи.)

Жемчужина в ухе плохо брала уличный жаргон, но суть была ясна.

— Ну извини. А кому продать, не научишь?

— Я тебе что, справка? В комиссионку снеси!

— Ладно. Я еще к тебе зайду. — Ген улыбнулся.

— Буду ждать, прям обождусь. — Девушка тоже улыбнулась.

⠀⠀

Что делает жена, когда муж уезжает в командировку? Отдает ребенка маме, а потом устраивает генеральную уборку и большую стирку. Для этого, как для медитации, нужны одиночество и сосредоточение, муж с ребенком тут неуместны. Взяла домой работу. Отнести статью в редакцию надо было вчера, но и в свинарнике жить больше нельзя.

Хотела бы я знать, почему мои мужики всегда сдают в стирку нечетное число носков, и три из них непарные? Ног вроде по две у каждого… Это вирус, точно говорю. Вирус непарности носков. Как иначе можно объяснить, что малюсенькие разноцветные носочки годовалого Мишки в первое же лето на даче стали стираться нечетом? Причем я сама их с ребенка снимала и своими руками клала в таз. Либо вирус, либо мистика!

⠀⠀

Бани здесь были что надо. Совсем как в Сейагаре до эпидемии: тут тебе и лавки из теса, и свежий зль, и прислужницы в туниках вот посюда. Да и клиент, раздетый до набедренной повязки, мало чем отличался от провинциального баронского сына, промышляющего разбоем. Угадать, чего ему надо, не составило труда, а в уплату он может отдать свою золотую цепь.

— Так я не понял. Ты, Геннадий, чего, в натуре можешь меня под супермена заточить? Чтобы меня типа драли, а я крепчал? Можешь или нет?

— Чтобы крепчал — нет. Но ни огонь, ни дерево, ни железо и никакой иной металл тебя не возьмет. (Обращаться на «ты» клиент приказал сам.) С одной оговоркой.

— Да насчет этого… — Клиент потер пальцами. — Называй цифру.

— Я назову. Оговорка такая: останется уязвимое место, не больше вот этого. — Ген соединил в кольцо большой и указательный пальцы. — На него я прикреплю Лист от Дерева. Он покроет своей кроной все остальное, но не себя самого.

— Угу. А где, на каком месте?

— Это можно выбрать. Многие крепят на пятку, она защищена башмаком.

— На пятку? Не, это не катит. По ногам бьют конкретно.

— Ну тогда… Один из ваших героев выбрал спину, под левой лопаткой.

— Он чего, охренел? Это ж одно попадание, и звездец!

— Так и было.

— Ну. А как погоняло его? Может, я знаю?

— Вряд ли. Некий Зигфрид.

— Немец, что ли? А ты сказал, наш. Немцы все тупые. Ну, мне по-любому это не надо.

— Предложи свой способ.

Клиент погрузился в раздумье, оглядывая свой могучий торс и шевеля губами. Затем встал с лавки, повернулся задом и размотал полотенце:

— О! Сюда будешь лепить, понял?

⠀⠀

Значит, так: пока машина стирает белье, я стираю носки и собираю из-под машины воду. Пока она стирает во второй раз, я вешаю носки и просматриваю список литературы. И ем. Кто это изобрел ножную клавиатуру для компьютера, с четырьмя клавишами: «Escape» и «Enter» под левую ногу, «стрелка вверх» и «стрелка вниз» под правую? Чтобы работать и есть одновременно: руками и ртом есть, глазами читать, а ногами открывать, закрывать и перелистывать файлы. Гениальная идея. И суп не стынет, и тарелка не конфликтует с клавиатурой…

Ладно. Вечером поработаю. Ночером, как говорит одна знакомая девочка. Скажем, часиков до двух, а остальное завтра.

⠀⠀

Кто бы подумал, что на добром деле можно так погореть! Ген опустился на ступеньку: каменная лестница ходила под ногами, как корабельный трап. Все лучше, чем упасть на улице (ибо он знал, что к упавшему подойдет не сердобольный прохожий, но стражник). Лестницы в домах тут считались не владением хозяев, а как бы ничейным местом. Вероятно, память о неких обрядах гостеприимства. Ныне здесь не было ни обрядов, ни самого гостеприимства. Ни жалости, ни милосердия. Чуму им и холеру, у нас прокаженному бы и то больше помогли!..

Беда случилась из-за проклятущей пошлины. За каждый Переход таможенному контролю Союза Светлых Сил полагалась плата: одно бескорыстное доброе деяние в том мире, который ты навещаешь. И не дай Единый ошибиться, совершить доброе дело, которое на поверку окажется злым — поддаться на обман или, скажем, осчастливить бедняка богатством, из-за которого он назавтра будет убит. Штраф за подобную небрежность никому не показался бы маленьким.

В этот раз Гену, как он сначала подумал, редкостно повезло. Молодая женщина сидела в одиночестве на скамье у стеклянной стены, прячась от мокрого снега, с видом испуганным и печальным. Женщина была в тягости, младенец лежал неудачно, роды близились, и сродственники, а может, и знахари стращали бедную разговорами о чревосечении.

Доброе дело само шло в руки. Ген поискал глазами уголек или обгорелую палочку, но костров на улицах тут не жгли. Он собрался раскупорить пузырек с чернилами, но тут вспомнил про диковину, купленную давеча в лавке, где торговали лубками и дешевыми украшениями: кисть, на которой не переводится краска. Черные руны легли на ладонь так изящно и ясно, словно были начертаны не левой рукой под сумеречным небом, с которого летят снежные хлопья, а в уютном зале цехового скриптория.

Ген подошел к женщине, погруженной в невеселые мысли, и протянул ей правую руку, сказав по местному обычаю:

— О, привет!

Он произнес это радостно и удивленно, словно встретил родную сестру, и хитрость удалась: женщина вскинула на него глаза, ответно протягивая руку. Тут же она поняла, что ее приветствует незнакомец, но руки уже встретились.

В следующий миг она слабо ахнула: дитя повернулось в утробе, головкой точно к вратам. Как они здесь живут, несчастные, если даже такой пустяк им не по силам? А впрочем, не так ли живут в наших деревнях?

— Больше не грусти — все будет хорошо. — Ген подмигнул ей, помахал на прощанье и быстро ушел.

Кому хорошо, а кому и плохо. Он понял это, когда зачерпнул горстью сероватый снег, чтобы смыть руны. Грязная вода закапала на башмаки, а рунам ничего не сделалось. Не побледнели, не расплылись, даже будто ярче стали. Холодея от ужаса, он слепил снежок и стал тереть им ладонь, и тер, пока руку не заломило. Знаки, начертанные проклятой кистью, впились в кожу, как если бы они были выколоты иглой.

Ген размял руку, нагнулся за новым снежком, и тут оказалось, что время его на исходе. В ушах звенело, перед глазами мерцал призрачный свет — сила истекала из рун, как кровь из отворенной вены. Только не дать волю страху. Если краска не смывается водой, значит, она смывается щелоком либо уксусом. «Либо особым раствором солей, какой есть не у всякого мастерового», — насмешливо подсказал страх. Нет, заткнись! Сперва надо испробовать простейшее: постучаться в ближний дом, попросить хозяйку…

Ну вот, испробовал. Во имя Единого, что они видят гадкого или извращенного в желании прохожего вымыть руки?.. Он начал подниматься по лестнице, чтобы добраться до других дверей, но ноги не захотели идти. Возможно, виною был отвратительный запах гниющих отбросов. Ну-ну, никто еще не погибал от рун поворота. В самом крайнем случае можно будет выжечь их огнем, невелик ожог… В крайнем случае? Сейчас, полагаешь, еще не крайний?

Ген вытащил трут и кремень, ударил. Вернее, попытался ударить, но кремень выпал из пальцев, стукнул о плитки, и в тот же миг наверху щелкнул замок и распахнулась дверь. Шлепая башмаками без задников, по ступенькам сбежала женщина, коротко остриженная и одетая, как тут водилось, по-мужски: в длинных чулках и распоясанной рубахе выше колена. Она несла ведро.

— Я прошу прощения, у меня к вам очень странная просьба. Пустите меня помыть руки.

⠀⠀

Так, здрасьте! Сидит на полу у мусоропровода, что-то сжимает в кулаке. Лицо — это заметно даже в зимнем сумраке — серовато-белое, глаза странно блестят. Мосластые колени обтянуты женскими брючками, слишком узкими и короткими для такого дылды, на ногах шерстяные носки; башмаки с помойки, зашнурованы веревочками.

Вот только бомжа-наркомана мне и не хватало… ой, сейчас привяжется. Ну что уставился? В упор тебя не вижу.

— Я прошу прощения, у меня к вам очень странная просьба. Пустите меня помыть руки.

— Теперь это так называется? — интересуюсь сволочным голосом. — Извините, нет.

— Что «это»?!

— Сам знаешь. — И с чувством грохаю дверцей мусоропровода.

— Что я знаю?! — Голос дрожит. — Я сдохну сейчас!

— Лечиться надо было. — Ага, угадала, значит. Уколоться ему приспичило. Да пожалуйста, только не у меня дома. Пускать в квартиру таких типов — нарушение техники безопасности.

…Я зачем-то отнесла пустое мусорное ведро в комнату. От переживания, наверно. Нет, с какой стати! Руки ему помыть, ишь ты — стерильность понадобилась. И вообще, врет он, конечно. Странно как-то врет. Руки помыть! А если он просто чокнутый? Нет, все я сделала правильно. Хотя… плохо ему, похоже, на самом деле. А, так это же глюки у него по рукам бегают, вот зачем помыть! Чертиков зеленых смыть. Теперь понятно. Слушай, но свиньей-то не надо быть! Вызови ему «скорую» или наркологическую помощь… А вдруг он помрет у меня на лестнице, пока они приедут? Кем я тогда окажусь? Дура, а если он псих? Легко: маниакальная стадия, вынул ножик из кармана… Да какой ножик, он же еле сидит. В крайнем случае ляпну его по голове молотком, которым мясо отбиваю. Так, ладно. Если он еще там… Да нет, уполз, наверное, и опять я выхожу свиньей.

Он не уполз и сразу воззрился на меня. Тем более неудобно, что деревянный молоточек с шипами я таки прихватила с собой.

— Ну, что там у тебя? Может, позвонить кому?

— Я уже звонил, не открывают, — равнодушно сообщил он. — Мне надо вымыть руку. Вынеси мне сюда воды и что-нибудь, чем моют. Или дай огня.

Точно, псих.

— Нет, вот без огня давай обойдемся, — увещевающе сказала я. — Что с рукой-то? Очень грязная?

— Вот что.

На ладони чернели мелкие угловатые значки. Любопытство меня погубит. Всегда любила читать странные надписи, будь это граффити на стенах подземного перехода или обрывки тетрадных листочков на помойке. А у этого типа, черт подери, на ладони были кельтские руны! Или не кельтские?

— Ну-ка пойдем.

Нет, не такой уж он и дохлый, встал сразу. Ступеньки, правда, одолел с трудом, пришлось дать ему руку. Исчерченной ладонью он меня не касался, держался сгибом локтя. Может, его какие-нибудь сектанты напугали? Какой-нибудь черный маг…

— Кто это тебе сделал?

— Я сам. Не знал, что не сотрется.

— Ты сам, так. А зачем?

— Хотел помочь одной женщине. У нее плод…

Ах, еще и плод. Ах, мы еще и сексуальные маньяки. Везет тебе, голубушка, как всегда. Кошка при виде незнакомца вскричала диким криком и телепортировалась в дальнюю комнату под диван. Вообще-то она всех гостей так встречает, но мне все равно показалось, что это не к добру. Молоток я держала наготове.

Кокосовое мыло выдало две горсти густой пены, но значкам ничего не сделалось. Нет, не кельтские, скорее футарк. Или толкиеновский Ангертас, или другой какой сказочный алфавит? Тогда, выходит, он игрок: жестяные короны, деревянные мечи, эльфы-гоблины. С любителями ролевых игр я до сих пор вожу знакомство. Знаю, что бывают экстремальные игры, в которых игрок живет жизнью персонажа круглые сутки, без перерывов на обед, сон и работу. Развлечение не для слабонервных, но если человеку за тридцать и он еще играет, то ему, наверное, в самый раз…

— Не смывается, — отрешенно сказал носитель рун. Играет неплохо.

— А чем ты писал?

— Вот этим. — Он полез за пазуху и вытащил потрясающий предмет: меховой кошель (из коричневой сиамской кошки, я бы сказала) со шнурком-затяжкой. Из кошеля вынул двумя пальцами толстый фломастер.

Вещь до боли знакомая. Сейчас продается в киосках (чтобы малолетним балбесам было чем рисовать на стенах и витринах), а десять лет назад — какое же счастье было его раздобыть и надписывать им пробирки и колбы!

— Ну так! Это же, милый человек, у тебя спиртовой стеклограф.

— Это не смоется?

— Да смоется, сейчас смоем. Спиртом, или водочкой, или… А, вот!

Я выдернула пробку из мужнина одеколона, прижала к горлышку кусок ваты. Через пять секунд ладонь гостя была чище пятки младенца, а вата почернела.

— Ну что? Так тебя устроит?

— Да. Благода…

Гость беззвучно пошевелил губами и начал садиться на кафельный пол.

— Нет-нет, только не здесь. Давай хоть на кухню. Куда позвонить, говори! Родные, друзья? Хочешь, «скорую» вызову?

— Не надо. Я сейчас сам…

Больше он ничего не сказал. Завел глаза и отключился. Дышал, впрочем, нормально. И пульс был не то чтобы нитевидный. Сам так сам. Пускай пока полежит на линолеуме, квартира у нас теплая. Гуманизм нынче понятие сложное, и, если человек в полуобмороке говорит, что не надо ему «скорой», значит, есть причины. Кстати, как у него вены выглядят? Рукав куртки не засучивался, пришлось ее расстегнуть и осторожно стащить, поворачивая гостя с боку на бок. Куртка была пошита вручную. Подумаешь — моя свекровь шьет не хуже. Но вручную была пошита и рубаха. Полотняная серая, без манжет, без пуговиц, ворот собран шнурком в мелкую складку. Ни часов на руке, ни каких-нибудь фенечек. Вены чистые. Хотя, говорят, многие колют и не в руки… Ладно. А положим-ка мы куртку ему под голову.

Волосы у него были рыжеватые, до плеч. Пряди рассыпались, и я увидела его ухо. Острое, треугольное, с отчетливым изломом верхнего края. А в самом ухе, внутри раковины, поблескивала перламутром черная горошинка.

Ну знаете! Встав на четвереньки, я заглянула гостю в рот. Потом сообразила: повернула его голову и потрясла за щеки. Выкатилась и вторая жемчужина, тоже черная, но побольше.

Нет, господа, не уговаривайте меня. Все на свете бывает. Чокнутый любитель фэнтези или ученик школы магии может выучить рунический алфавит. Может уверовать в силу рун и довести себя до обморока. Может сам себе шить наряды, может купить в отделе бижутерии жемчужину речи и жемчужину слуха. Но пластическая операция, имитирующая эльфийское ухо!.. Мое недоверие иссякло. И терпение тоже.

Отвернув кран на полную мощность, я набрала в горсть холодной воды и тщательно умыла гостя. Повторять не пришлось: он глубоко вздохнул, белые ресницы дрогнули.

— Са… Майре.

— Что-что? — радостно переспросила я.

— Маире'са.

Тут до него дошло. Заморгал, подвигал челюстью.

— На, — протянула я жемчужину на блюдечке. — Я боялась, что ты подавишься.

Он взял, положил под язык, как валидол.

— Спасибо.

— Ладно. Сам-то откуда? Если нетрудно, скажи правду.

Гость посмотрел на меня и вдруг улыбнулся:

— Из Хеннахара.

— Что-то знакомое.

— Вряд ли. Это не у вас.

⠀⠀

Ген оказался любителем растворимого кофе. Пил и облизывался. И с подкупающей откровенностью заявил, что не прочь бы съесть кусок мяса. Видно, что не здешний. Извини, бифштексов не держим, а фарш быстро не оттает. Овсянка, яичница или пельмени? После беглого осмотра замороженных пельменей гость выбрал яичницу. Вилкой он пользоваться умел, зато жевал и говорил одновременно.

— Когда ты догадалась? Ты же не сразу поняла, что я не ваш?

— Не сразу, сначала я подумала, что ты сумасшедший. А догадалась по ушам. Увидела их, когда ты в обмороке валялся.

— А что уши? Правое помяли в трактире, с тех пор и хожу такой. А ваши мужчины друг другу ушей не мнут? По пьяному делу…

— Бывает, — растерянно ответила я. — Как это — помяли? А левое?

— А левое пока еще нет, — серьезно ответил колдун по найму, поворачиваясь левым профилем и откидывая волосы. Левое ухо было нормальным, не остроконечным.

— А это, — Ген повернулся правым профилем, — он мне сковородкой. Моряк, наверное. Песенка моя ему не понравилась, в какие там они гавани заходят. Прихожу в себя, ухо как тряпка. Насилу зажило. А ты что подумала?

— Я подумала, что ты эльф.

— Никогда их не видела?

— Никогда. Только в книгах.

— У них не такие уши. Узкие, длинные. Да и с лица они другие… Но теперь-то ты мне веришь? Или опять нет?

Верю ли я ему? Хороший вопрос. Странный человек называет себя колдуном, и нет веских доказательств ни за, ни против. Ну и что? Возьмем, скажем, Даньку: верю ли я ему, когда он говорит, что у него оклад шесть тысяч? Да не затрудняюсь верить или не верить. Если да, это здорово; если нет, это трогательно; в любом случае я Даньку люблю. Так и тут. Если он колдун, значит, он колдун. Если нет, он талантливый игрок, и я от всей души согласна ему подыграть. Простая горожанка, спасшая от неминуемой смерти великого мага. Таращить глаза, подкладывать еды, окружать материнской заботой, являть собой воплощение здравого смысла.

— Если ты вправду колдун, я тебе верю. — Почти цитата из Марка Твена.

— Неужели тебе безразлично, говорю я правду или лгу? — В голосе удивление и досада. Видно, милое простодушие мне не дается.

— Да нет… Но проверить я все равно не могу.

Ген вытер тарелку куском хлеба, положил его в рот, прожевал и надменно сказал:

— Ты можешь проверить. Говори свое желание!

— Желание?

— Да. Чего ты хочешь больше всего? Я у тебя в долгу.

— Любое желание? Стой, дай подумать… Ты будешь смеяться, но ничего особо чудесного мне сейчас не нужно. Муж, ребенок, работа… Вот разве чтобы все были здоровы?

— Нет, этого я не могу. Сейчас они у тебя и так здоровы, а предотвращать возможное я не подряжаюсь.

— Понятно. Ну а чтобы в стране все было нормально? Чтобы прекратилось все это… Не потянешь?

— Не потяну. Попробуй придумать что-нибудь определенное. И чтобы касалось лично тебя.

— Сейчас. Стиральную машину починить, чтоб не гремела на отжиме и воду на пол не пускала… Ты не слушай пока! Это я не заказываю, это я думаю вслух. Пей кофе, а я еще поразмыслю.

Корыто и новую избу. Бесшумное корыто с фронтальной загрузкой и новую избу с евроремонтом… Ну хорошо, чего мне на самом деле не хватает для полного счастья? Поехать куда-нибудь в пансионат, с ноутбуком, и чтобы никого, и закончить повесть. Мое самое любимое детище после Михаила, пока безымянное, два года урывками по ночам…

— Слушай, а ты только материальное можешь? Или нематериальное тоже?

— Смотря о чем ты говоришь. Любовь и иные страсти у вас считаются материальными?

— По-разному, у кого как… Да нет, я не о том. Как насчет времени?

В глазах Гена блеснуло нечто вроде интереса.

— Можно. Тебе куда — в прошлое или в будущее?

— Мне никуда. Мне просто — времени. Я тут подумала: все остальное вроде у меня есть, а вот со временем прямо беда.

— И сколько же тебе его нужно?

Сколько? Недели две? Месяц? Все ведь придумано, только сесть за компьютер и набрать…

— А сколько можно?

— Ты прямо как на рынке. Сколько нужно тебе?

Ну, месяц, что ли, просить? А как же та, старая штучка? Год?.. Нет, стой, куда разлетелась! Этак ты за день состаришься на год! Тебе это надо?

— Не можешь решиться? — Колдун ободряюще улыбнулся.

— Вот, думаю… А можно в рассрочку?

— В рассрочку? — Ген поднял брови, продолжая улыбаться. — Почему люблю работать с женщинами — не соскучишься! В рассрочку — это как?

— Элементарно. В сутках у нас двадцать четыре часа. Можешь мне дать в каждый день по лишнему часу? Чтобы у всех двадцать четыре, а у меня двадцать пять?

— Хм. По часу в день. И так всю твою жизнь?

— Э-з… — (Триста шестьдесят пять часов в год — это примерно полмесяца. Значит, на лишний год состарюсь лет за двадцать. И вообще, буду делать мощную зарядку, пять минут из часа пожертвую. А, гулять так гулять!) — Да.

— Всю твою жизнь. — Колдун взглянул на меня оценивающе: похоже, прикидывал, сколько это будет и не слишком ли он потратится. Получалось, что не слишком. — Идет.

— Цифру не называй, — поспешно сказала я. — Обойдусь.

— Ни в коем случае. Нам это запрещено. — Он хитро прищурился. — А что делать-то будешь?

— Да найду что. Книгу буду писать или посплю лишний часочек. Или… а, пардон, это не выйдет.

— Да, это не выйдет. (Догадался, что ли?) В этот час ты будешь одна. Для твоих домочадцев пройдет один миг, а для тебя все часы остановятся.

— Погоди, а компьютер-то работать будет?

— А что в нем? Если клепсидра или песочные часы, то нет.

— В нем тактовая частота, — мрачно сказала я. — Это жаль. Я на бумаге писать уже отвыкла. Ну ничего. Все равно, спасибо.

— Так ты мне покажи его. Брошу заклинание и на него тоже.

— А подействует? Ты же в нашей технике не разбираешься.

— Этого и не нужно. Довольно, что я разбираюсь в заклинаниях.

⠀⠀

Ген собрался домой. Иные думают, что Переход — это одно мгновение с мерцанием света во тьме и тому подобная чепуха. Более мудрые знают, что между мирами можно пройти пешком. Собственно, возвращаться-то пешком проще всего. Главное, не терять направления, неустанно следить, как запах нефти сменяется запахом речной воды и жареных орешков, рычание самоходных карет переходит в фырканье лошадей, под подошвой круглится булыжник набережной, и вот он — город над рекой, милый дом с пурпурной раковиной, глаза цвета фиалки, огромные, будто небо над полем, и милый голосок: «Здравствуй, Ген. Что ты мне привез?»

Тяжелая лапа легла на плечо.

— Привет, Геннадий. Как жизнь?

Его, оказывается, ждали. Только он вышел из дома старушки, сдававшей комнаты внаем, едва задумался о направлении, которое следует избрать, чтобы Переход вышел покороче и попроще, — а кто-то, стало быть, считает, что уходить ему рано? Димон, давешний клиент, заказавший Крону Неуязвимости. Ген был уверен, что не говорил ему, где живет. — Спасибо, недурно. Какие-то сложности?

— Ты чего, все путем. Показал пацанам, все опупели. Теперь вот разговор к тебе, Геннадий. Пойдем, тачка ждет.

— Куда?

— Разговор к тебе, я сказал. Ты, это, не отказывайся.

Ген едва заметно усмехнулся. Многие клиенты пытались заковать его в цепи, чтобы заставить работать бесплатно, за хлеб и воду. Да немногим эти попытки сходили с рук. Точнее, никому до сих пор.

Он мог бы отвести парню глаза, но за ними наверняка наблюдают. Значит, уходить придется шумно.

— Что ж, поговорить можно, — сказал Ген и отвернул пониже рукава куртки, зябко потирая ладони. — Холодно тут у вас. Подождешь, я перекушу?

— Давай, а я пивка возьму — Димон даже как бы жалел этого лоха. А чего он дурак такой? Другой бы на его месте развернулся конкретно, а этому только сигаретами торговать. Но раз Петр сказал, то все.

Вдвоем они подошли к тетке, торговавшей с лотка под навесом. Димон взял свое пиво, и не успела тетка сказать Гену «Вам?», как бродячий колдун сунулся к ней и ухватил краями рукавов противень с пирожками.

Тетка истошно завизжала. Ген взмахнул противнем — пирожки полетели вверх, а в противне тут же затрещало раскаленное масло. Димон уронил пиво и принял защитную стойку, и, пока он ставил блоки, останавливая падающие пирожки, противень с горячим маслом ударил прямо по уязвимому месту.

Ревел Димон, подобно могучему Зигфриду, пронзенному копьем коварного Хагена. Орала продавщица. Свидетели объясняли опоздавшим, что случилось. Бежали к месту происшествия друганы Димона, опекуны продавщицы и сотрудники правоохранительных органов. Встретившись у лотка, все выясняли друг у дружки, кто они такие. Было ли замешано колдовство в том, что пять минут спустя никто не мог сказать, куда подевался рыжий придурок с мешком? Может, и нет.

⠀⠀

Повесть я написала. Всем понравилось, никто не издал. Ну и не очень-то хотелось. В век компьютерных сетей это не так важно. А для денег можно написать плохую статью и хорошо продать. Пожертвовать пару нуль-часов — вот и ботинки для Мишки, и новый линолеум, и юбка с оптовки, да мало ли что еще…

Час я выбрала, естественно, ночной. Между нашими часом и двумя. «Сейчас лягу, только файл сохраню…» Со стороны это так и выглядит. Главное, не забывать часы в DOSe переводить назад. Пару раз забыла — муж и сын испереживались: глюки, мол, вирусы…

Ген заходит иногда. Чтобы не платить пошлину, взял с меня расписку, что я согласна считать каждый дарованный мне час за отдельное доброе деяние. Я люблю с ним разговаривать. Редкое удовольствие в нашем городе — поговорить с новым человеком. Иногда, правда, он нестерпимо заносится и выражает сожаление обитателям мира, лишенного колдовства. Тогда приходится намекать ему, что он всего лишь плод моего воображения. И мирная беседа перерастает в интересную, хотя и бесплодную дискуссию о том, кто из нас кому приходится галлюцинацией.

— Молчи вообще, компиляция фэнтези! Знаешь, сколько раз ты описан в нашей литературе? Спорим на доллар, если вдумчиво перерыть русский фэн-фикшн по мотивам Урсулы Ле Гуин, там точно найдется рыжий колдун с манией величия!

— Ты понимаешь ли, что говоришь, женщина? О ком говоришь? Когда говоришь? Кто дал тебе этот час?! Отвечай!

— Ой, не смеши! Какой еще час? Я организованный и собранный человек, естественно, что в конце дня у меня остается свободное время. Ну а невротические явления вроде тебя…

— Ложь и абсурд! Отродясь я не встречал женщин, наглостью подобных тебе! Да что проку толковать с тобой: еще при прошлой династии было доказано, что миры, по которым странствуют колдуны, существуют лишь в их воображении!

— Кем доказано, можно узнать?

— Коллегией придворных магов!

— Которые сами не подвергали себя опасностям Переходов?

— Разумеется, нет. На что им?

— Ну-ну, все поняла. И фингал тебе в прошлый раз в дискотеке тоже воображаемый поставили?

Заканчивается дискуссия мирно. Ген отдает мне жемчужину слуха и начинает петь из своего любимого Харвена, Поет он так, что тараканы падают в обморок, но стихи, кажется, и вправду хорошие. Хотя, когда пытаюсь их записывать, получается ерунда: что-то вроде русского подстрочника «Doors». Я, впрочем, не поэт.

В последний раз он пришел в одежде ландскнехта. Завербовался в королевские войска спецом по боевой магии. Был слегка трезв и клеился ко мне по схеме «завтра меня убьют, сжальтесь, о Адель». Я не сжалилась. Сказала, что моя вера запрещает супружеские измены. Он сильно удивился, но причину признал уважительной.

И с тех пор пропал. Уж и книжка у меня вышла, и Михаил из трогательного дошкольника стал малолетним бандитом с наклонностями пиромана, а бродячий колдун все не заходит. Жизнь — это цепь сожалений о правильных поступках.

А явится он, конечно, в тот самый час, который я решу использовать для окраски волос. Я робко понадеюсь, что он примет мой махровый тюрбан за гримасы моды. Но это потом, а сперва обрадуюсь.

— Ген! Сколько лет, сколько зим! Где тебя носило?.. Черт, да ты седой! Сколько же там у вас времени прошло?

— Сколько и у вас, — буркнет он. Мало того что седина в желтых волосах, еще и шрам через нос. Но в остальном не переменился. — Все, теперь я пацифист. Кофейку нальешь?

⠀⠀

⠀⠀ Михаил Стародуб

То, что ты ищешь

Скрипач — это дополнение к инструменту. Часть механизма для исполнения мелодий… Питер представил себе толстяка швейцара со скрипкой в руках. Потом мысленно передал инструмент официанту с осиной талией и квадратными плечами, потом — девушке, сидевшей за соседним столиком. Да, скрипка примет любого (точеный подбородок девушки наиболее уместен там, в ложбине инструмента). Маэстро вздрагивает кистью руки, трепещет пальцами. Но — представляясь вполне заменимым. Оставаясь при скрипке.

Мелодия стелилась, а иногда взлетала. Питер пережил острое ощущение довольства собой, своей жизнью. Приятно даже просто оглядеться, бросить взгляд на влажную дольку лимона (который, кстати сказать, не любил), на чашечку кофе и рюмку коньяку. На дымок сигары, хорошо высушенной и ароматной.

«Умница! — радовался себе Питер. — Живешь лучше прочих, благоустроенней, свободней».

Да, в свои сорок лет он здоров, крепок телом, достаточно богат, никому не обязан. Семьи нет, да он никогда ее и не искал. Можно позволить себе замереть на неопределенное количество лет — перед тем как настанет пора разрушения: потеря здоровья, утрата желаний.

— Что есть старость? — философствовал Питер. — Старость — это когда ничего не хочешь. Ничего, даже молодости.

Он пригубил коньяк в честь этой, только что выведенной им формулы.

— Да, не стоит особенно торопиться, — усмехнулся затем и посмотрел вокруг.

Примчался официант, который всегда был на страже желаний Питера, и, поймав взгляд клиента, истолковал его по-своему. Питер поднял рюмку. Официант знал свое дело, рюмка потяжелела. Что, в свою очередь, доставило немалое удовольствие.

Столик, за которым сидел Питер, стоял на открытой террасе. Противоположная сторона уютной, узкой, будто худенькой, улицы была совсем рядом и блестела витринами. Над одной из них красовалась реклама. «То, что ты ищешь», — прочитал Питер. И ниже, мелкими буквами: «У нас, разумеется, бесплатно».

Питер знал толк в обмане. Игры такого рода приносили капитал за счет окружающих недоумков, тугодумов, а иногда — просто ленивых людей. Но бесплатное «То, что ты ищешь» — это было чересчур. Действовало на нервы. Да нет, оскорбляло, пожалуй.

Питер нахмурился. Там на улице, перед темного дерева солидной дверью в это самое «То, что ты ищешь», теперь стояла супружеская пара. Он и она — среднего возраста и среднего достатка. Из тех, кто живет в тесных стенах, потеет на скучной работе, расплачиваясь жизнью за свои принципы, мораль, идеалы скромности, красоты, добра и прочую абракадабру. Заурядные налогоплательщики со своими, никогда не исполнимыми желаниями, с целым ворохом тускнеющих, но все еще светлых надежд. Добыча Питера и таких, как Питер.

— Попались, голубчики! — огорчился Питер. Разумеется, огорчился он потому, что «голубчики» попались не ему, а незнакомому, смышленому конкуренту. — Смелее, друзья, входите! То, что ты ищешь, бывает бесплатным, но то, что находишь, как правило, стоит денег. И очень немалых.

Подозвав официанта, Питер заказал землянику со сливками. Расслабившись, вспомнил детство, себя, подрумяненного на солнышке, ладонь девочки, пахнувшую земляникой, ее ободранные, все в зеленке, коленки и локти.

«Самая вкусная, самая спелая ягода, — подумал он, — она всегда под листьями, в траве. Занавешена. Упрятана, чтобы вызревать»… Вообще все лучшее, — вздохнул, — непременно там, в глубине, не на виду. Но вдруг — открывается. Если повезет и если вдруг открывается. Во всяком случае, у меня — так».

Ладно, что там, в этом самом «То, что ты ищешь»? Мужчина, толкнув дверь, пропустил даму вперед, и сейчас пара глупцов, разумеется, уже получает по заслугам. То есть выкладывает свои, кровные.

А еще через некоторое время Питер снова увидел этих людей, уже вышедших на улицу. Женщина была явно счастлива, мужчина — ошеломлен. Ноги его подгибались, лицо покраснело, глаза блуждали. Но все-таки держался он молодцом. Женщина толкала перед собой детскую коляску, и оттуда слышались гортанные звуки младенца. Мужчина шагал позади. Вскоре они скрылись за поворотом.

— Однако позвольте! — сказал себе Питер. Он отчетливо помнил этих людей без коляски и без ребенка. Были он и она, была дверь в «То, что ты ищешь»», и все. Невероятно! Или?..

Между тем на улице появилась девица. Невысокая, стриженая, с острым носиком, тонкогубая — вся какая-то миниатюрная: бровки, носик, ножки. И явно виноватые, настороженные глаза. Питер встречал таких девиц — никому не интересных, обделенных талантами, с тусклыми или, наоборот, пронзительными голосами. А эта была еще и не первой молодости. Заметив рекламу, она вздрогнула, подозрительно огляделась (Питер отвел глаза в сторону, сосредоточившись на землянике) и, помедлив, осторожно скользнула в проем двери.

— Ох! Задрыга! — усмехнулся Питер. — Только тебя там и ждали.

Девицу, однако, ждали.

Невероятно! Вскоре она появилась на улице в сопровождении молодого очкарика — широкоплечего, толстозадого, щекастого. Оба казались смущенными. Задастый очкарик гудел сиплым басом, а девушка отвечала неожиданно звонким, даже каким-то серебристым голоском. Этот голосок никак не соответствовал ее тусклой внешности. Впрочем, она все-таки заметно переменилась. Будто бы подросла, да и моложе стала.

Питер не верил в чудеса. За жизнь он насмотрелся всякого, в том числе самого, казалось, необъяснимого, и потому верил в случай. Ощутить, что будет удача, ощутить это всей кожей, а дальше — рискнуть и всего лишь не полениться быть первым.

Да, «То, что ты ищешь»» заслуживало внимания.

Питер подозвал официанта и распорядился оставить за собой столик. Затем встал, спустился в полумрак нижнего зала, откинул портьеру. Думая о своем, расплатился за вход. Устроился в мягком кресле, вытянул ноги. Принялся наблюдать, как совсем рядом, в двух шагах от его башмаков, потеет в танце голая девица. Голая, но некрасивая. Зато молодая. Но с отвисшей грудью. Зато не стеснялась. Но танцевала плохо. Зато голая.

Питер представил себя входящим в «То, что ты ищешь». Задумался: что бы спросить в первую очередь? С удивлением и тревогой убедился, что спрашивать особенно нечего.

— Разве миллион наличными? — усмехнулся он. — Почему бы и нет?

Однако взять нечто важное, достойное его, Питера, просто необходимо! Глупо упускать фантастический случай. Что же спросить? Что?

Между тем голая девица вздумала присесть к Питеру на колени. Тяжелая, пахнувшая одеколоном и потом. Со своей явно не классической грудью.

Вокруг засмеялись.

Достав из бумажника нераспечатанную пачку денег, Питер с треском вскрыл ее. Выбрал новенькую купюру, плюнул на нее, наклеил девице на лоб. Но девица тут же отлепила купюру, разорвала ее в клочья и, бросив в лицо Питеру, встала с его колен. Раздались редкие аплодисменты. Питер поднялся и зашагал прочь, пытаясь понять, кому аплодировали эти недоумки — ему или голой девице.

Вернувшись к столику на террасе, он беспокойно и жадно оглядел улицу, которая, показалось, уже принадлежала ему, Питеру.

Теперь у двери в «То, что ты ищешь» стоял старик, ветхий старик, со спины похожий на обгоревшую спичку: дунет ветер — сломается. Старик набирался сил перед тем, как внести себя в дверь. Но тут дверь распахнулась. Она отворилась сама собой! Будто бы там, в подсвеченной, какой-то белесой глубине, старика уже ожидали.

— Официант! — равнодушным голосом позвал Питер. — Счет!

Но руки его дрогнули, когда, расплачиваясь, он краем глаза заметил катафалк, подкативший к двери в «То, что ты ищешь». Руки дрогнули, Питер сбился со счета и дал чаевых сверх всякой меры.

«М-да, ловко! — про себя одобрил он. — И как оперативно! Старик, разумеется, получил то, что искал. Так сказать, стопроцентно… Вперед! — тут же скомандовал себе. — За моим миллионом. Надеюсь, не последним миллионом в этом гостеприимном доме».

Весело насвистывая, он перешел улицу. Подойдя к двери в «То, что ты ищешь», толкнул ее. Переступив порог, шагнул. С удивлением посмотрел вокруг.

Он стоял на тротуаре параллельной улицы. Эта улица была просторней и шире, чем та, где помещалась дверь в «То, что ты ищешь». Мчались машины, спешили прохожие. Оглянувшись, Питер увидел за спиной глухую бетонную стену многоквартирного дома. Ближайшая дверь находилась в сотне шагов. Питер ударил по стене кулаком.

Торопливо обогнув угол дома, Питер пробежал перекресток и вернулся на узенькую улицу с блестевшими витринами, со столиком на открытой террасе заведения, где знакомый официант уносил на подносе его пустую рюмку. Рекламы «Того, что ты ищешь» как не бывало. Запыхавшийся Питер впервые в жизни не поверил своим глазам.

«Старею, — подумал он. И далее: — Старость — это когда ничего не хочется. Даже молодости… Однако позвольте! — возмутился вдруг. — Кто из пустобрехов такое удумал?! Да как он только посмел!»

Боль и обида. Обида и боль.

⠀⠀

⠀⠀ Урсула Ле Гуин

Апрель в Париже

Профессор Барри Пенниноль сидел в темноватой, холодной мансарде, уставившись прямо перед собой, то есть на стол, где лежали книга и корка хлеба. Хлеб был его ужином, а книга — трудом всей его жизни. Профессор Пенниноль вздохнул и поежился. Хотя нижние этажи старинного дома считались вполне фешенебельными, отопление в нем отключали второго апреля, независимо от погоды. Сегодня было как раз второе, и шел дождь со снегом. Если бы профессор Пенниноль поднял голову, то увидел бы смутные, возникающие из сумерек очертания двух квадратных башен Нотр-Дам чуть ли не на расстоянии вытянутой руки от своего окна: собор стоит на острове Сите, а Пенниноль жил на острове Сент-Луи, напоминающем маленькую баржу, которая тащится вслед за Сите в устье Сены. Но профессор Пенниноль не поднимал голову: он чересчур замерз.

Огромные башни погрузились во мрак, а профессор Пенниноль — в тоску. Он с ненавистью уставился на свою книгу. Ею он заслужил год жизни в Париже. «Издайте или умрите», — сказал декан. Барри издал и получил преподавательский отпуск длиною в год, без сохранения содержания. Мансон-Колледж не настолько богат, чтобы платить учителям, которые не учат. И вот на свои жалкие сбережения он вернулся в Париж, чтобы снова по-студенчески жить в мансарде, читать в библиотеке рукописи XV века и смотреть на цветущие каштаны. Но ничего хорошего из этого не получилось.

Ему уже сорок лет — многовато для одиночества в мансарде. Почки на каштанах непременно замерзнут от позднего снега. А работа осточертела. Кому какое дело до его построений, до его, Пенниноля, теории о загадочном исчезновении поэта Франсуа Вийона в 1463 году? Потому что его теория о бедняге Франсуа, о величайшем из несовершеннолетних преступников, обречена оставаться всего лишь теорией, доказать которую невозможно, ибо нельзя перешагнуть пропасть шириной в пятьсот лет. Доказательств не существует. А кроме того, так ли уж важно, умер ли Вийон на виселице в Монфоконе или (как полагал Пенниноль) в борделе по дороге в Италию? Это никого не волнует. Потому что никто, кроме него самого, настолько не любит Вийона. И никто не любит его самого, профессора Пенниноля, и сам он в первую очередь. Да и с какой стати ему испытывать это чувство? За что любить необщительного, неженатого, низкооплачиваемого педанта, который одиноко сидит в неотапливаемой мансарде старого дома, пытаясь написать очередную никому не нужную книгу? «Я нереален», — сказал он вслух, еще раз вздохнул и поежился. Потом встал, снял с постели одеяло, завернулся в него и так, закутавшись, вновь уселся за стол. Попытался зажечь сигарету. Несколько раз щелкнул зажигалкой, но безрезультатно. Снова вздохнул, поднялся, взял банку с вонючей жидкостью для заправки зажигалки, уселся, завернулся в одеяло. И наконец, заправив ее, щелкнул опять.

Конечно, он пролил жидкость, и пролил довольно много. Зажигалка вспыхнула — и вспыхнул профессор Пенниноль, от ногтей до запястий. «О, дьявол!»— вскричал он и вскочил, размахивая руками, повторяя «Дьявол, дьявол!» и неистово проклиная судьбу. Никогда и ничего у него не получалось как надо. Почему? Часы показывалии 8.12 вечера, было второе апреля 1961 года.

⠀⠀

Человек сидел за столом в высокой, холодной комнате. За окном позади него из весенних сумерек поднимались две квадратные башни собора Нотр-Дам. На столе лежали ломоть сыра и громадная книга в переплете с металлическими застежками. Эта книга на латыни называлась «О первичности огня как элемента по отношению к другим трем элементам». Ее автор уставился на нее с ненавистью. Рядом на маленькой железной плите что-то кипело на медленном огне в перегонном кубе. Жан Ленуар то и дело механически пододвигал стул на пядь ближе к плите, чтобы согреться, но мысли его были сосредоточены на более глубоких проблемах. «О, дьявол!» — наконец воскликнул он на французском языке эпохи позднего средневековья, захлопнул книгу и встал.

Что, если его теория неверна? Что, если первоэлемент — это вода? Как доказывают подобные вещи? Должен же быть способ — хоть какой-то метод, который даст человеку уверенность — абсолютную уверенность — в одном-единственном факте! Но каждый факт спорит с другим фактом, авторитеты расходятся во мнениях, и никто и никогда не станет читать его книгу, даже эти злосчастные педанты в Сорбонне. Они чуют ересь. Почему? И вообще — за что? Зачем нужна была эта его нищая и одинокая жизнь, если он так ничего и не узнал?

Он стал в ярости мерить шагами комнату, потом остановился. «Ну что ж! — сказал он, обращаясь к своей судьбе. — Превосходно. Ты мне ничего не дала — значит, я сам возьму, что хочу!»

Книги лежали на полу, везде. Он подошел к одной из стопок, вытянул из нее нижний том, поцарапав кожаный переплет и ободрав себе пальцы, когда на него обрушились верхние фолианты, швырнул книгу на стол и стал пристально изучать какую-то страницу. Затем холодно, целеустремленно начал собирать все необходимое: серу, серебро, мел. На столе с рабочими принадлежностями все всегда было под рукой. Вот приготовления и закончены. Он помедлил. «Это смешно», — пробормотал себе под нос, вглядываясь из окна в темноту, где сейчас можно было угадать разве что очертания двух башен. Внизу, выкрикивая время, прошел стражник. Было восемь часов вечера и так тихо, что он слышал, как плещется Сена… Жан Ленуар пожал плечами, нахмурился, взял мелок, нарисовал аккуратную пентаграмму на полу возле стола, затем раскрыл книгу и начал читать, выговаривая слова звонким, но не очень уверенным голосом: «Наеге, haere, audi те…» Заклинание было длинным и по большей части бессмысленным. Голос Жана Ленуара стал глуше. Торопливо произнеся последние слова, он захлопнул книгу, пошатнулся и начал оседать, прислонившись к двери и разинув рот. В центре пентаграммы стояла фигура человека, которая размахивала огненными, озарявшими ее слабым светом руками.

Барри Пенниноль наконец успокоился и, погасив пламя, засунул руки в складки своего одеяла. Ожогов не было, и он снова уселся за стол. Посмотрел на свою книгу. Она не была ни серой, ни тонкой, без заголовка «Последние годы Вийона: изучение возможных вариантов судьбы поэта». Это была толстая, коричневая книга, и называлась она «Incantatoria Magna» На его столе?! Бесценная книга, изданная в 1407 году, единственная полностью уцелевшая копия которой хранилась в Амвросианской библиотеке в Милане! Барри Пенниноль стал медленно оглядываться по сторонам, и тут же рот у него начал медленно открываться. Он увидел плиту, какие-то химические принадлежности, две-три дюжины стопок самых невероятных книг в кожаных переплетах, увидел окно и дверь. Свое окно и свою дверь. Но, привалившись к этой самой двери, на полу сидело маленькое существо, черное и бесформенное, и издавало хриплые, лязгающие звуки.

Профессор Барри Пенниноль был человеком если не смелым, то рациональным. Он решил, что сошел с ума, и потому без обиняков спросил: «Вы кто? Дьявол?»

Существо дребезжало и подрагивало. Профессор решил прозкспериментировать: он бросил взгляд на невидимый уже Нотр-Дам и перекрестился.

Существо встрепенулось — не вздрогнуло, а именно встрепенулось Потом что-то проговорило слабым голосом на чистом английском… нет, на чистом французском… нет, скорее на каком-то странном французском.

— Значит, вы от Бога, — сказало оно.

Барри встал, приглядываясь.

— Вы кто? — спросил он сурово. Существо подняло голову, обратило к нему вполне человеческое лицо и кротко ответило:

— Жан Ленуар.

— Что вы делаете в моей комнате?

Последовало молчание. Затем Ленуар встал с колен и выпрямился во весь рост, составлявший ровно пять футов и два дюйма.

— Это моя комната, — ответил он после долгой паузы, но очень вежливо.

Барри окинул взглядом книги и реторты. Последовала еще одна пауза.

— Как я сюда попал?

— Я вас вызвал.

— Вы доктор?

Ленуар гордо кивнул. Теперь он выглядел совершенно иначе.

— Да, я доктор, — подтвердил он. — Да, это я вас вызвал. Природа не сдавалась, она не хотела, чтобы я овладел знаниями, но я овладел самой природой, я смог совершить чудо. А значит — к дьяволу науку! Я был ученым, — он устремил горящий взгляд на Барри, — но все, хватит! Меня называли и дураком, и еретиком, но, Богом клянусь, я еще хуже! Я — чародей, я — чернокнижник. Я — Жан Черный! Мое колдовство удалось. А значит, занятия наукой — просто потеря времени. Так-то! — произнес он, но вид у него был не слишком-то торжествующий. — Я предпочел бы, чтобы у меня ничего не вышло, — чуть успокоившись, сказал Ленуар, продолжая лихорадочно ходить по комнате, лавируя между томами.

— И я тоже, — согласился профессор.

— Кто вы такой? — Ленуар вызывающе посмотрел на Барри, хотя был на добрый фут ниже него.

— Барри Пенниноль, преподаватель французского в Мансон-Колледже, штат Индиана. В Париже нахожусь в отпуске для дальнейшего изучения французского языка эпохи позднего средневе… — Он осекся. Только сейчас до него дошло. Язык, на котором говорит этот Ленуар… — Какой год у вас? Какой век? Ради Бога, доктор Ленуар! Кто правит этой страной? — воскликнул Барри.

Ленуар пожал плечами на чисто французский манер.

— Король Луи, — сказал он. — Луи XI. Гнусный старый паук.

С минуту они стояли, пристально глядя друг на друга. Ленуар заговорил первым:

— Так вы — человек?

— Да. Послушайте, Ленуар. Я боюсь, что вы, то есть ваше заклинание… что вы там что-нибудь не так сказали.

— Да, наверное, — согласился алхимик. — А вы француз?

— Нет.

— Англичанин? — засверкал глазами Ленуар. — Вы грязный, паршивый «годдэм»^[84]?

— Нет, нет! Я — из Америки. Я из… я из вашего будущего. Из двадцатого века после Рождества Христова.

Барри был уверен, что сказал правду. Мансарда, в которой он стоял, его мансарда, она выглядела новой. Никак не построенной пятьсот лет назад. Она была пыльная, но новая. И копия «Albertus Magnus» (верхняя в стопке, у самого его колена) была новой, в переплете из тонкой, мягкой телячьей кожи, на которой ярко блестело вытисненное золотом название. И Ленуар стоял напротив него не в современном для Барри костюме, а в черном одеянии, и был явно у себя дома.

— Садитесь, пожалуйста, сударь, — проговорил Ленуар. И добавил с утонченной, но рассеянной любезностью бедного ученого: — Не утомились ли вы с дороги? У меня есть хлеб и сыр, окажите мне честь разделить со мной трапезу.

Они сидели за столом и ели хлеб с сыром. Сперва Ленуар попытался объяснить, почему он прибег к черной магии.

— С меня хватит, — сказал он. — Хватит. Я был одинок, я с двадцати лет работал как проклятый, и ради чего? Ради знания. Ради того, чтобы постичь тайны природы. А их невозможно постичь. Ни в какую.

Тут он всадил нож на полдюйма в стол, так что Барри даже подскочил. Ленуар был щуплым и маленьким, но отличался, по всей видимости, горячим нравом. И лицо его — слишком бледное и худое лицо — Барри понравилось: оно было умным, живым. Барри оно напомнило портреты одного прославленного физика-атомщика, мелькавшие в газетах до 1953 года. Возможно, из-за этого сходства Барри и не выдержал:

— Кое-что можно постигнуть, Ленуар. Мы не так уж мало узнали о том о сем.

— О чем же? — спросил алхимик недоверчиво.

— Ну, я не ученый…

— Вы научились делать золото? — Ленуар ехидно ухмыльнулся.

— Нет, золото, не думаю, но бриллианты научились.

— Как?

— Углерод — ну, словом, уголь… при высокой температуре и под большим давлением, так, по-моему. Уголь и алмаз — это одно и то же, один и тот же элемент.

— Элемент?

— Повторяю, я не у…

— Что есть первичный элемент? — выкрикнул Ленуар. Глаза его засверкали.

— Первичных элементов около сотни, — ответил Барри холодно, стараясь не выказать охватившей его тревоги…

Двумя часами позже, выжав из Барри все, что еще оставалось у того в голове от школьного курса химии, Ленуар бросился в темноту и вернулся с бутылкой.

— О учитель! — воскликнул он. — Как смел я предложить вам один только сухой хлеб с сыром?

Оказалось, он принес отменное бургундское урожая 1477 года; в том году у бургундского был особенный букет. Когда они выпили по стаканчику, Ленуар сказал:

— О, если бы я мог вас чем-то отблагодарить!

— А вы можете. Поэт Франсуа Вийон — это имя вам знакомо?

— Да, — произнес Ленуар несколько удивленно. — Но он же писал не на латыни, а на французском, и писал всякий вздор.

— Известно ли вам, как или когда он умер?

— О да, его повесили здесь, в Монфоконе, в 1464 или 1465 году вместе с компанией таких же негодяев, как и он сам. А что?

Через два часа в горле у обоих пересохло, дно бутылки тоже было сухим, а стражник возвестил, что теперь три часа ночи, холодной и ясной.

— Жан, я устал, — сказал Барри. — И будет лучше, если вы отправите меня обратно.

Алхимик не спорил. Он был слишком вежлив, слишком благодарен и, может быть, тоже слишком утомлен. Барри встал внутрь пентаграммы, выпрямился и замер — высокая костистая фигура, завернутая в коричневое одеяло, с сигаретой «Голуаз», дымящейся в руке.

— Прощайте, — грустно сказал Ленуар.

— До свидания, — ответил Барри.

Ленуар стал читать заклинание с конца. Свеча мерцала, голос его звучал все тише. «Me audi, haere, haere», — прочел он, вздохнул и поднял глаза. Внутри пентаграммы никого не было. Свеча мерцала по-прежнему. «Но я успел так мало узнать!» — выкрикнул Ленуар в пустоту комнаты, ударив кулаками по книге. «И такой друг! Настоящий друг!» Он выкурил одну из сигарет, которые оставил ему Барри, потому что вкус табака Ленуару сразу понравился… Проспал он, положив голову на стол, часа два. Проснувшись, надолго задумался, зажег свечу, выкурил еще одну сигарету, потом раскрыл все ту же «Incantatoria» и начал громко читать: «Haere, haere…»

— Ох, слава Богу! — воскликнул Барри, торопливо шагнув из пентаграммы и хватая Жана за руку. — Послушайте, Жан, я вернулся к себе в комнату, в эту же самую мансарду, но в ветхую, совсем ветхую и пустую — ведь вас там не было, и подумал: «Бог мой, что я наделал? Я бы душу продал, чтобы вернуться обратно, туда, к нему. И что мне делать с тем, что я узнал про Вийона? Кто мне поверит? Какие у меня доказательства? И, черт побери, кому я могу рассказать об этом, в конце концов? Кого это волнует?.. Я не мог уснуть, я целый час сидел и плакал.

— Вы хотите остаться? — удивился Ленуар.

— Да. Смотрите. Я не выпускал это из рук на случай, если вы меня снова вызовете. — Он робко протянул Ленуару восемь пачек «Голуаза», несколько книг и золотые часы. — За это можно будет кое-что выручить, — пояснил Барри. — Я знал, что бумажные франки здесь не годятся.

При виде книг глаза у Ленуара вспыхнули от любопытства, но он не двинулся с места.

— Друг мой, — проговорил он, — вы сказали, что запродали бы душу… и знаете, я тоже. В конце концов, как же такое случилось? То, что мы оба люди. И никаких дьяволов. Никаких расписок кровью. И мы — двое людей, которые жили, живут в этой комнате.

— Я не знаю, — ответил Барри. — Мы подумаем об этом потом. Жан, я могу остаться с вами?

⠀⠀

— Считайте, что здесь ваш дом. — И Ленуар изысканным широким жестом обвел комнату со стопками книг, ретортой, свечой. За окном, серые на сером фоне неба, вырисовывались две огромные башни собора Нотр-Дам. Наступал рассвет третьего апреля.

Позавтракав корками хлеба и сыра, они вышли на улицу и поднялись на южную башню. Собор не изменился, он был таким же, как в 1961 году, разве что чище, но Париж, увиденный сверху, поразил Барри. Под ним лежал совсем маленький город. Два небольших островка, усеянные домами, на правом берегу — еще дома, которые лепились друг к другу внутри крепостной стены, на левом берегу — несколько улиц вокруг Сорбонны. И это было все. Ленуар стал вырезать ножиком на ограде смотровой площадки собора дату — римскими цифрами.

— Давайте ее отметим, — предложил он. — Я два года не был за городом. Давайте отправимся вон туда. — И он указал на окутанный дымкой зеленый холм, где виднелись несколько избушек и мельница. — На Монмартр, согласны? Я слышал, что там есть хорошие кабачки…

Их необременительная жизнь легко вошла в колею. Сначала Барри было немного не по себе на многолюдных узких улицах, но в свободной черной одежде, которую ему дал Ленуар, он не выделялся ничем, кроме роста. Ну, а что до дома, где вши были неизбежным злом, то Барри, отметим, никогда особенно не дорожил комфортом, и единственное, чего ему всерьез не хватало, так только утреннего кофе.

Они купили постель и бритву (свою Барри захватить забыл), а затем Ленуар представил своего нового друга хозяину в качестве месье Барри, родственника Ленуара из Оверни, и все хлопоты по переселению профессора Пенниноля были закончены. За часы Барри выручил огромную сумму — четыре золотые монеты, на которые можно было прожить целый год.

По утрам они ходили осматривать Бастилию и церкви или посещали второстепенных поэтов из круга Вийона. После завтрака друзья рассуждали об электричестве, атомной энергии, физиологии и других материях, которыми интересовался Ленуар, и проводили небольшие опыты и эксперименты в области химии, чаще всего неудачные. После ужина они просто болтали. Бесконечные легкие беседы переносили их из одного века в другой. Через две недели знакомства им стало казаться, что они знали друг друга всю жизнь. Оба были совершенно счастливы. Они понимали, что нигде не смогут применить те знания, которыми каждый из них наделил другого. Как мог Барри в 1961 году доказать то, что он лично узнал о средневековом Париже? Как мог Ленуар в 1482 году доказать ценность узнанных от Барри научных методов? В общем, они не рассчитывали на то, что их когда-нибудь услышат. Им просто хотелось учиться друг у друга.

Они были счастливы впервые в жизни. Счастливы настолько, что у них начали просыпаться и кое-какие другие, самые земные стремления.

— Я не думаю, — однажды вечером, сидя за столом, сказал Барри, — что вы когда-нибудь всерьез размышляли о женитьбе.

— Пожалуй, нет, — неуверенно ответил Ленуар. — Я в очень невысоком церковном чине… и мне это как-то не пристало. А вы?

— И я, — вздохнул Барри. — И дорого к тому же. Там, в моем времени, ни одна уважающая себя женщина не согласилась бы разделить мой образ жизни. Американки такие дьявольски уравновешенные, деловые, преуспевающие и очаровательные создания, что меня от них просто жуть берет.

— А здешние женщины все маленькие как жуки, и с плохими зубами, — заметил Ленуар мрачно.

В тот вечер они больше не говорили о женщинах, но заговорили о них на другой день. Потом еще и еще. И вот наступил вечер, когда они осушили две бутылки «Монтраше» и порядком опьянели.

— Давайте вызовем женщину, Жан, — похотливо пробасил Барри.

— А что, если на этот раз появится дьявол?

— А так ли велика между ними разница?

Громко хохоча, они нарисовали пентаграмму. «Наеге, haere», — начал Ленуар, но вскоре на него напала икота, и продолжать пришлось Барри. Он дочитал последние слова. В комнату ворвался холодный воздух, запахло болотом, и в пентаграмме появилось создание с совершенно диким взглядом и длинными черными волосами. Создание было абсолютно голым и визжало.

— Ей-Богу, женщина, — заключил Барри.

— Это? — не поверил Ленуар.

— Эй, возьмите-ка мой плащ! — сказал Барри, поскольку несчастное существо женского пола стояло с вытаращенными глазами и дрожало крупной дрожью. Бормоча «Gratias ago, domini», дама завернулась в плащ.

— Латынь! — заорал Ленуар. — Чтобы женщина говорила на латыни? — Он был потрясен.

Ее звали Бота. Она была, по-видимому, рабыней в хозяйстве субпрефекта Северной Галлии, жившего на одном из островков в грязном островном городе под названием Лютеция^[85]. Бота говорила на латыни с сильным кельтским акцентом и даже не знала, кто был императором Рима в ее время, «Сразу видно, что из варваров», — проворчал Ленуар с презрением. И она действительно была из варваров, эта молчаливая и забитая рабыня, белокожая, со спутанными волосами, но ясным взглядом серых глаз. Когда мужчины убедили ее, что все происходящее ей не снится, она, должно быть, решила, что это — очередная выходка ее иноземного и всемогущего хозяина-субпрефекта, приняла случившееся как данность и перестала задавать вопросы.

— Может ли ваша раба служить вам, мои повелители? — спросила она робко, переводя взгляд с одного на другого.

— Только не мне, — буркнул Ленуар и добавил, обращаясь по-французски к Барри — Продолжайте, я пойду спать в кладовку. — И вышел.

Бота снизу вверх посмотрела на Барри. Никто из галлов и почти никто из римлян не был такого прекрасного, такого высокого роста. Никто из галлов и никто из римлян никогда не разговаривал с ней таким добрым голосом.

— Фитиль у вашей лампы (это была свеча, но Бота свечей никогда не видела) почти сгорел, — сказала она. — Можно мне задуть его?..

Еще за два соля в год хозяин разрешил им использовать кладовку как вторую спальню, и Ленуар теперь спал один в большой комнате мансарды. А профессор и рабыня, перебравшись в кладовку, любили друг друга с упоением и нежностью.

Прежде Бота жила как животное, женщину в ней видели все, а человека — никто. И вот всего за неделю она успела расцвести и ожить, оказавшись особой жизнерадостной и наделенной природным умом. «Ты становишься самой настоящей парижанкой», — упрекнул ее Барри однажды ночью. «Ох, знали бы вы, что для меня значит не защищаться все время, не бояться все время и не быть все время одной», — последовал ответ.

Ленуар слышал их голоса, потому что стенки на чердаке были тонкими. Он уселся в постели и глубоко задумался. Около полуночи, когда все стихло, он встал, бесшумно приготовил щепотки серебра и серы, начертил пентаграмму и раскрыл книгу. Затем прочел заклинание нерешительно и очень тихо. Лицо у него оставалось настороженным. В центре фигуры появился маленький белый пес.

Он опустил хвост и прижался к полу, потом несмело шагнул вперед, обнюхал Ленуару руку, посмотрел на него влажными глазами и робко, умоляюще заскулил. «Потерялся… Совсем щенок». Алхимик погладил белую шерсть. Щенок лизнул Ленуару ладонь и стал неистово прыгать вокруг него, празднуя свое спасение. На его белом ошейнике Ленуар заметил серебряную пластинку с выгравированной надписью: «Жоли. Дюпон, улица Сены 36, Париж IV».

Жоли сгрыз корку и уснул, свернувшись под креслом алхимика. А тот снова открыл книгу и стал читать, по-прежнему негромко, но решительно, не испытывая страха и зная, что должно случиться…

Утром Барри открыл дверь кладовки и замер на пороге. Лежа в постели, Ленуар гладил белого щенка и увлеченно беседовал с дамой, сидевшей у него в ногах, — высокой рыжей женщиной в серебристой одежде. Щенок залаял. Ленуар кивнул. «Доброе утро». Женщина улыбнулась дивной улыбкой.

— Господи, твоя воля! — пробормотал Барри по-английски. — Доброе утро. Вы из какого года?

Впечатление было ошеломляющим: она выглядела как Рита Хейворт, но одухотвореннее, словно Рита Хейворт и Мона Лиза в одном лице.

— Я с Альтаира, примерно из VIII тысячелетия после ваших дней, — ответила она и улыбнулась еще пленительней. По-французски она говорила с акцентом первокурсника, которого приняли в университет лишь за успехи в спорте. — Я — археолог. Раскапывала руины Парижа III. Я прошу прощения, что говорю так скверно: разумеется, мы знаем язык только из надписей.

— С Альтаира? Со звезды? Но вы — человек?

— Колонизация нашей планеты осуществилась с Земли и началась примерно четыре тысячелетия тому назад — то есть через три тысячелетия после ваших дней. — Она рассмеялась чарующим смехом и взглянула на Ленуара. — Жан мне все объснил, но я пока еще путаюсь.

— Ленуар, это же опасно! Как вы могли снова решиться на это? — обрушился на друга Барри. — Видите ли, мадам, до сих пор нам очень везло…

— Нет, — сказал француз, — это не везение.

— Но в конце-то концов вы играете не с чем-нибудь, а с черной магией! Послушайте, мадам, я не знаю вашего имени…

— Кеслк.

— Послушайте, Кеслк, — продолжил Барри, ухитрившись не запнуться, — у вас-то наука, должно быть, фантастически развилась… Так вот, возможно колдовство или нет? Существует оно в природе или нет? Возможно ли переступить через законы природы, то есть делать то, что мы, по всей видимости, делаем?

— Я никогда не была свидетелем ни одного достоверного случая колдовства и не слыхала о них.

— Так что же происходит? — удивился Барри. — Почему это дурацкое старинное заклятье — и только оно! — действует лишь тогда, когда его произносит Жан, и только здесь, а больше не действовало ни у кого и нигде на протяжении пяти… нет, восьми… нет, пятнадцати тысячелетий земной истории? Почему? И откуда взялся этот чертов щенок?

— Этого щенка потеряли, — ответил Ленуар с невозмутимым видом. — Потеряли где-то возле нашего дома, на острове Сент-Луи.

— А я сортировала осколки керамики, — сказала Кеслк с так же невозмутимо. — На месте, где был жилой дом, остров 2, раскоп 4, квадрат Д. Стоял прекрасный весенний день, но мне он был противен. Я его ненавидела. И его, и работу, и окружавших меня людей! — Тут она снова подняла глаза на маленького алхимика. — Я уже пыталась объяснить все это Жану минувшей ночью… Понимаете, мы улучшили расу. А у всех черепов из Америки, ранний период, зубы запломбированы. У одних из нас кожа смуглая, у других — белая, у третьих — золотистая. Мы все красивые и здоровые, и вполне приспособленные, и энергичные, и преуспевающие в своем деле. Наши профессии и уровень наших успехов планируются заранее, еще в Предшкольном доме, но иногда встречаются случаи генетического брака. Вот я, например. Меня обучили профессии археолога, поскольку учителя заметили, что я всегда не любила людей. Люди нагоняли на меня тоску. Все они похожи на меня внешне, и все чужды мне внутренне. Если все везде одинаковое, то где твой дом? Но теперь я увидела эту негигиеничную, недостаточно отапливаемую комнату. Теперь я увидела собор не в руинах. Теперь я встретила живого человека, он ниже меня ростом, у него плохие зубы и вспыльчивый характер. Теперь я дома, я там, где могу быть собой, и я больше не одинока.

— Одинока, — мягко повторил Ленуар, обращаясь к Барри. — Одиночество, так? Одиночество и есть то самое заклятье, одиночество сильнее, чем… На самом деле все это не так уж противно природе вещей.

Из-за дверей выглянула Бота, ее лицо, обрамленное черными волосами, залилось краской. Она застенчиво улыбнулась и на латыни вежливо пожелала новенькой доброго утра.

— Кеслк не знает латыни, — с чувством глубокого удовлетворения сказал Ленуар. — Придется немного научить Боту французскому. Ведь французский — это язык любви, не так ли? Знаете что, нам надо выйти на улицу и купить хлеба, я голоден.

Пока Ленуар надевал свою побитую молью черную мантию, серебряная туника Кеслк исчезла под удобным своей универсальностью плащом. Барри задумчиво скреб блошиный укус на шее, Бота успела причесаться. Все вместе они отправились купить себе что-нибудь на завтрак. Впереди, разговаривая по-французски, шли алхимик и специалист по межзвездной археологии, за ними, говоря на латыни и держась за руки, следовали профессор из Индианы и галльская рабыня. Узкие, заполненные народом улицы были залиты солнцем. Над ними возвышались квадратные башни собора Нотр-Дам. Рядом тускло блестела Сена. В Париже был апрель, и на берегах реки цвели каштаны.

⠀⠀ Александр Белаш

Гаргульи

— Мы разоримся на питбулях, — заявила жена, подводя баланс. — Спрос падает. Сейчас в моде мастино-наполитано, фила-бразилейро, ну и все, что пострашней. Отец, надо срочно менять породу!

— Кого им надо — чертей, что ли? — Я хмуро оглядел питбулят. — Куда уж страшней? Не псы — акулы!

Собаки кормили нас уже четвертый год, с тех пор как сдох мой институт и закрыли проектное бюро жены. Палочкой-выручалочкой оказался не кто-то из родни или друзей, а братство собачников, среди которого жена выгуливала нашу Феньку — помесь обрезка пожарной кишки с половой щеткой. Вооружась добрым советом и русским «авось», мы продали машину и мебель, а деньги вложили в собак. Что было! Чумка, прививки, бессонные ночи, скандалы… но понемногу дело наладилось; мы вновь обставили квартиру, прибарахлились и вкатили в гараж немного потрепанный «вольво».

И вот теперь угроза нового разорения погнала нас к приятелям-жукам. Всего-то пятьдесят баксов, и мы вышли на беспроигрышного, как нам отрекомендовали, консультанта — жилистого, прожаренного солнцем доктора филологических наук, ныне академика по псиной части.

— Вот, — распахнул академик черный ящик, где что-то отчаянно скреблось, — самая, на мой взгляд, перспективная порода!

— Это не собака, — прошептала жена. — Что это?

— По-моему, — подал голос наш сынок, — это детеныш Чужих.

— Корм — фарш, яйца, молоко, белый хлеб, обязательно зелень и витамины. А как подрастет — живая пища, — неумолимо вещал академик, поглаживая маленькое чудовище, от которого, как мне показалось, он сам не знал, как избавиться. — На время роста необходимо ультрафиолетовое освещение.

— У него и глаз-то нет, одни ноздри, — продолжила жена.

— Прорежутся, — уверил академик. — Недели через две.

— Это кобель или сучка? — Наш сынок попробовал перевернуть щенка — и еле успел отдернуть руку от живого капкана.

Щенок стоил шесть тысяч «зеленых». Мы решили рискнуть.

Питбулиха Сатана, завидев нашего нового малыша, с воем забилась под ванну. Ни лаской, ни едой, ни как-то еще вытащить ее оттуда не удалось, там она и околела от нервного потрясения. В доме запахло озоном; озаренные запредельным сиреневым светом, мы ходили в темных очках-консервах, а кроме того, и в кольчужных перчатках. «Ну, Терминаторы! — восхищался сынок.

Как и предсказывал академик, через пару недель у щенка прорезались глазки — зеленые, без зрачков, они светились не хуже габаритных огней. Заодно прорезался и голос — вроде циркулярной пилы, со всего маху входящей в бревно. Теперь весь дом знал, сыт щенок или голоден. Участковый был задобрен, но соседи обещали при случае пришибить нашу малютку. Возникли проблемы и с выгулом: с двумя орденоносными кобелями случился родимчик, а с призовой сукой — выкидыш, едва жена вывела нашего щенка на школьную площадку. «Или ваша тварь сидит дома, или «вольво» горит синим огнем!» — таков был смысл анонимки, кинутой нам в почтовый ящик. Ветеринар обслуживать нашу кроху наотрез отказался, сославшись на то, что он не понял, насекомое это или пресмыкающееся.

— Пап, я знаю, какой он породы! — осенило сынка в тот день, когда у нашей надежды расправились жесткие, гремучие крылышки. — Это гаргулья с собора Парижской Богоматери, а еще в игре «Пройди сквозь ад» на шестом уровне такие есть. Во, виртуальная реальность в натуре, я балдею!

Пробуя летать, Гага разбил люстру и протаранил стенку с хрусталем; пришлось держать его на балконе — как иные там держат кур, — да еще и на привязи. Что до корма, то у себя в квартире мы завели крыс и кроликов; при виде Гаги они хирели и беспричинно дохли. Днем Гага дремал на поручне, как на насесте, а по ночам пел. Последнее, естественно, нравилось не всем, но зато наш дом избавился от расходов на наемную охрану. Двоих взломщиков на месте преступления хватил кондратий, три гопника загремели в дебильник, а заказного киллера так скрючила судорога, что он даже не смог сделать «хенде хох» и выпустить из рук помповое ружье; так его и увезли с ружьем в руках. И все это благодаря Гаге, который соседей знал, а на чужих кричал как-то особенно пронзительно.

Да, Гага кричал — и докричался: в одну из ночей мы обнаружили, что рядом с ним сидит такое же крылатое недоразумение и они трутся друг о дружку жесткими мордами, звуча дуэтом наподобие противоугонной сигнализации, хотя и чуть помелодичней. Так длилось несколько ночей, а к весне уточнился и пол Гаги: она ощенилась десятком очаровательных гаргульчиков, а мы, наконец облегченно вздохнув, смогли дать объявление в газету: «Продаются щенки демона. Первый помет в Москве. Дорого. Охранно-сторожевая порода, неописуемо злобная, криком наводит порчу. Ваш надежный защитник, нежный и ласковый друг ваших детей. Не храпит, не линяет, псиной не пахнет».

По объявлению пришел один крутой, чем-то похожий на разжиревшую Гагу. Я встретил его в темных очках, в респираторе и кольчужных перчатках.

— Здесь, что ли, демонов продают? — недоверчиво спросил он. — За пустой базар ответите.

Жена вывела Гагу на цепи. Сынок вынес на руках двух гаргушек, Беса и Кошмарика. Они царапали когтями его бронежилет и улыбались по-своему. Новороссиянин сбледнул с лица и утер холодный пот:

— Класс! Обоих беру, торговаться не будем. Сколько?

— Вам, как первому покупателю, скидка. — Я заломил цену, да так, чтобы нулей было побольше, но покупателя это не смутило.

— Точно, таких ни у кого в Москве нет! Вот с какой псиной долги собирать надо! И никакого рэкета, ха-ха! — Он расцеловал малюток в хитиновые лбы и унес их, держа за шипы на загривках.

Самочек мы оставили на расплод, купировав им крылья, а дикого самца на крик приманили. Скоро средства позволили нам переехать за Кольцевую дорогу и создать там питомник.

Теперь, как вы знаете, среди состоятельных людей гаргульи — самая престижная живность. Любители острых ощущений охотятся с ручными гаргульями на бомжей; это случается на просторах подмосковных свалок. Присматриваются к гаргульям и спецслужбы, поскольку мы уже натаскали на заказ нескольких самцов для выслеживания снайперов-террористов. А я сейчас занимаюсь методикой обеззвучивания гаргулий: все-таки, при всех достоинствах наших питомцев, их крик порой неуместен; так, было несколько инцидентов, когда они каркали не вовремя, тем самым вызывая у клиентов или их собеседников то псориаз, то энурез.

Будь гаргульи еще и, так сказать, разумны, они, благодаря своим безупречным деловым качествам (как-то: лютость, безжалостность, способность пожирать пищу живьем вместе с костями и приносить беду одним лишь голосом), заняли бы достойное место среди сильных мира сего (отечественного).

Напоминаю: только в нашем питомнике вы можете приобрести здоровую, обученную, породистую гаргулью. Остерегайтесь подделок!

⠀⠀

⠀⠀ Кирилл Берендеев

Как это было

Вначале послышалось негромкое поскрипывание, затем внизу что-то стукнуло. Народ, столпившийся на смотровой площадке, ахнул, шум многотысячной толпы проник даже сквозь наглухо закрытые окна. Капитан-командор вздохнул и глянул наружу. Видно было плохо, но причина беспокойства людей ему стала понятна. В дверь постучали. — Да? — капитан-командор обернулся.

— Все в порядке, ваша милость.

В каюту вошел Казимир Колодный. Капитан взглянул на прославленного астронома. Все еще крепкий старик, хотя уже давно за пятьдесят, небезызвестный на родине, он тем не менее вынужден был оставить ее и отправиться в далекое плавание. Новообразованной Речи Посполитой его труды и заслуги были ни к чему, и если бы не заступничество капитана, то этот прозябающий в нищете астроном и поныне отрабатывал бы свой долг на рудниках.

— До отбытия осталось полчаса. Только что отошла главная мачта.

— Я слышал, благодарю, — с ленцой произнес барон Теофраст Эрих Вильгельм Хейерлинг. Таково было полное имя капитана-командора. — На корабле все в порядке?

— В совершеннейшем, ваша милость. Все уже заняли свои места. Отправимся без задержек и точно в назначенное время.

— Когда в Ватикане пробьет полдень, — добавил капитан. — Жаль, что его святейшество не смог прибыть лично на церемонию прощания. — И он посмотрел вниз.

Кардинал Антоний Бергардийский, в спешном порядке возглавивший церемонию, когда выяснилось, что Папа все же не сможет прибыть, завершал благословение корабля, щедро окропляя его святой водой. Голос его, обычно звучный и удивительно низкий во время соборной службы, здесь, на холмах близ Болоньи, совершенно терялся, и сквозь стены корабля доносилось лишь невнятное бормотание.

— Amen! — вздохнул хор певчих, стоявших позади кардинала.

Подождав минуту, кардинал Антоний медленно, с присущим ему достоинством, опустился на колени в пыльную траву. То же самое на корабле сделали капитан-командор и члены экипажа. Хейерлинг читал молитву про себя. В голове сами собой возникали слова, до боли знакомые, но в этот миг наполненные каким-то иным, неведомым ранее, особым смыслом. Молитва закончилась, но капитан не торопился подниматься с колен. Чистый приятный голос певчего затянул «Отче наш»; губы капитана зашевелились, повторяя за хором слова, и только последнее «но избави нас от лукавого» он произнес вслух. И медленно поднялся. Его примеру последовал и Казимир. В окно было видно, как кардинал быстро уходит со своей многочисленной свитой к трибунам.

Осталось двадцать минут. Барон сел в мягчайшее кресло; волнуясь и оттого путаясь, Колодный пристегнул его страховочными ремнями из сыромятной кожи. Капитан некоторое время усаживался поудобнее, наконец дал знать навигатору, что тот может быть свободным.

Казимир поспешно вышел в коридор, притворив за собою дверь, а барон еще слышал, как, спускаясь вниз по узким ступеням в пассажирский отсек корабля, тот шаркает сапогами, в подошвы которых вставлены магнитные пластины. Послышалось глухое бормотание и недовольный голос главного пассажира на борту «Св. Марии Магдалины» — представителя Святой Инквизиции Иоанна (или Джованни на итальянском наречии) Донелли. Сей знаменитый на всю Италию инквизитор, проведший немало громких дел, никак не мог угнездиться в тесном для его крупной фигуры кресле. Ну а второе по значению лицо на корабле — представитель недавно образованного, но уже снискавшего благожелательность Ватикана и хвалебных слов самого Папы «Общества Иисуса» — брат Иосиф, или Джузеппе Челесте, упаковывание перенесло достойно. Сказывалось иезуитское воспитание: ко всякого рода лишениям было не привыкать.

Когда шум внизу утих, Хейерлинг вызвал двигательный отсек, дунув в свисток переговорной трубки. После короткого молчания снизу послышался ответный свист и затем человеческая речь:

— Слушаю, ваша милость.

Затычку снял сам создатель корабля, московит из Новгорода Великого, немало лет назад бежавший в Польшу, Иван Лухманов.

— Какова готовность к старту? — спросил барон, невольно хмурясь.

— Кочегары прогревают двигатели. Скоро отчалим.

Неприятно, когда на корабле вместо капитана всеми делами управляет какой-то перебежчик из страны варваров. Да еще… Барон сдержался и сквозь зубы пробормотал:

— Доложите о полной готовности.

— Конечно, ваша милость.

Примерно минуту спустя Иван рявкнул так, что голос его был слышен по всему кораблю сверху донизу:

— Ключ на старт! — И тут же барону: — Началось, ваша милость. Теперь молите Бога, чтобы все прошло с Его помощью.

— Запускайте, — ответствовал барон.

— Ключ на дренаж!

Корабль снова вздрогнул. Начала отходить последняя ферма, поддерживающая его. Внизу послышался мощный гул, он усиливался с каждым мгновением.

— Зажигание!

Гул перешел в рев, отдаваясь болью в ушах. «Св. Мария Магдалина» сотряслась, задрожала, готовая стартовать в любую минуту.

— Предварительная!.. Промежуточная!.. Главная!

Страшно взревели двигатели, изрыгая из дюз феерические лепестки пламени и окутывая корабль тяжелой пеленой дыма. Казалось, сама земля задрожала. И «Св. Мария Магдалина» устремилась ввысь…

Перегрузки тяжелой дланью приковали барона к креслу. Невозможно было шевельнуть ни рукой, ни головой, трудно было даже говорить. «И все из-за этого проклятого самоучки!» — мрачно подумал Хейерлинг. Правда, Лухманов предупреждал барона, что ощущения тяжести и непривычной легкости будут попеременно сменять друг друга, подобно тому, как это бывает на морском корабле в качку. Но почему он не сказал, что эти ощущения будут столь сильны?.. Мысли путались, лениво ворочаясь в голове. Барона утешало лишь то, что и московиту сейчас приходится испытывать то же.

Резкий рывок, затем короткая передышка и хриплый голос, с шумом и придыханием произносивший слова. Да, не узнаешь прежнего задорного лухмановского говора: «Первая ступень отошла» — и снова тяжким бременем ложится на плечи перегрузка. Барон подумал, что кочегарам первой ступени повезло: отработали свое и сейчас медленно опускаются, а приземлятся где-нибудь в Австрии или Венгрии.

⠀⠀

В Московии в конце прошлого, шестнадцатого, века назревала смута, смерть грозного царя вызвала беспорядки и раздоры во всем государстве. Многие тогда бежали прочь, спешно меняя веру, припадая к стопам новых властителей и ища у них поддержки и защиты. Лухманов не стал исключением. Московит этот происходил из знатного рода, возвысившегося при Иване III Васильевиче и его сыне Василии III и низвергнутого следующим государем Всея Руси, царем Московским Иваном IV.

Прадед Лухманова участвовал в создании Судебника, имел поручительство Ивана Темного на государственные и приватные беседы с послами иноземными, «кои много полезны для Руси будут». И потомок его, помня об успехах далекого своего предка, немало сил и старания приложил для того, чтобы превзойти западную ученость, коли и не на пользу Руси, так для собственной выгоды. Владел он разными языками, например немецким, который перенял от купцов да толмачей Лютеровых, и латинским. Этим последним он овладел сам, начиная понемногу от «Грамматики» Доната и перейдя постепенно к трудам древних и нынешних почитаемых философов. И вот так получилось, что попала в его руки книга Николая Коперника «Об обращении небесных сфер» — книга, проклятая Лютером, но еще активно обсуждавшаяся в землях Польши, Ливонии, Австрии и проникшая даже в тогдашнюю глухую Московию. С Коперника-то, с его гелиоцентрической системы построения мира, да и со смуты в землях московских и закрутились события, предшествовавшие достославному отправлению корабля «Св. Мария Магдалина» в дальнее, трудное и долгое путешествие.

Но придется вернуться еще раз немного назад. Менее тридцати лет прошло с того дня, как на престол Священной Римской империи взошел молодой император Рудольф II Габсбург, человек импульсивный, слабовольный, отдающий предпочтение искусствам, нежели делам государственным. Лишь двум людям из своей изрядной свиты он соглашался доверять и лишь их двоих выслушивал со вниманием: то были шут его отца Максимилиана II Антон Броуза и барон Хейер-линг, человек не по годам способный и в интригах опытный. Именно он, барон, помог своему императору заручиться поддержкой Папы в борьбе с братом Рудольфа Матфеем, который вознамерился забрать престол в свои руки. И именно он, барон, организовал в Речи Посполитой — не без давления со стороны Ватикана — хитроумную шпионскую сеть, за всеми беглецами из Московии следящую. Таким вот образом люди барона и вышли на Лухманова, втихомолку занимавшегося построением грандиозных планов, а в глазах соседей — всякой бесовщиной.

Лухманова тотчас схватили, бумаги и чертежи его привезли к Хейерлингу, находившемуся тогда в Кракове. Барон взглянул на записи и остолбенел. Опальный боярин не был ни колдуном, ни смутьяном, ни уж тем более безумцем. Его поразительная идея о плавании в небесных сферах, основанная на трактате Коперника, опиралась на веские доказательства. И, оставив до поры до времени Лухманова в каменном мешке, барон спешно отправился в Прагу к Иоганну Кеплеру, который был нередким гостем и у самого императора.

Мнение видного ученого барон ценил без меры. И сказать, что ученый был поражен, — значит не сказать ничего. С заметным беспокойством на лице Кеплер пытался отыскать ошибки, во второй и третий раз перелистывая лухмановские бумаги, и не находил их. А затем… Через папского наместника в Праге история эта докатилась до Ватикана, и удивительно быстро. Причем исключительно та ее часть, в коей говорилось (со слов самого Кеплера, однако, неизвестно, утверждавшего нечто подобное или же просто предположившего такую возможность), будто Луна, та самая, что заключена в первую небесную сферу, — благодатный источник серебра. Да-да, будто бы аргентума на ней, Луне, — что грязи. Бери не хочу, лишь осени себя и духов, ее населяющих, крестным знамением. А главное — по расчетам того самого московита, добираться до нее меньше недели. Много быстрее, чем через бушующую без повода Атлантику в далекую Боливию, чьи серебряные рудники совершенно не удовлетворяли запросов римской курии.

Медлить Папа не стал. За десять лет до истечения века близ Болоньи начал строиться невиданный корабль — как раз там, где состоялся памятный многим вселенский собор, утвердивший положения всеобщей, нерушимой, неизменной религии. Денег на это благое дело не жалели. Все, что вывозилось из Вест-Индии, шло на постройку стартовой площадки и корабля по проекту самоучки Ивана Лухманова. Да уж, если Папа воодушевлялся какой-то идеей, то — вынь да положь — она должна быть осуществлена.

Сам Лухманов вскорости принял католичество. После такого поступка ему открыли все двери и все кубышки. Стройка продолжилась с новой силой. За каких-то девять лет все было подготовлено — и стартовый комплекс, и сам небесный странник. Первый испытательный полет, беспилотный, разумеется, прошел как нельзя успешно: корабль взмыл ввысь и скрылся в облаках. По слухам, приземление его произошло неподалеку от намеченной точки — где-то на севере Скандинавии. Спускаемый аппарат сел в целости и сохранности, но был частично разворован местными жителями задолго до прибытия папского нунция. И после этого встал вопрос о финансировании первой экспедиции на Луну.

Барона Хейерлинга, как первого из покровителей Лухманова, а главное, как человека знатного, образованного и умеющего повелевать низшими и не гневить равных себе, сделали капитан-командором корабля. Рудольф II поспорил, но был вынужден уступить натиску Папы, который лично подобрал в экспедицию самого уважаемого и решительного инквизитора — так, на всякий случай. На этого человека, брата Иосифа, возлагалась ответственность за воздвижение Креста Господня на Луне и освящение оной.

⠀⠀

— Вторая ступень отошла, — донесся голос Ивана.

Корабль освободился от балласта, включавшего в себя железную цистерну огромных размеров и людской отсек с двумя кочегарами. Они приземлятся, видимо, где-то на севере Ливонии. Потом их вернут в Болонью и отблагодарят как следует. А пока им предстоят раскрытие парашюта, и долгий полет вниз, и, милостью Божьей, посадка.

Остальных же продолжала мучить перегрузка. Сколько же она продлится? Барон взглянул на малую носильную свечу, одну из тех, коими на корабле отсчитывалось время. Она была зажжена за мгновение перед стартом и успела прогореть лишь до первой красной отметки. Значит, сейчас половина первого. Не может быть! Всего лишь?.. Хейерлинг забормотал молитву, но не успел ее закончить из-за страшной тяжести во всем теле. И вот когда барон совсем пал духом, «Св. Марию Магдалину» резко тряхнуло, да так, что показалось, будто она сейчас разлетится на куски. Но донесшийся до барона голос сообщил: «Третья ступень отошла».

И в этот миг перегрузки кончились. Барон почувствовал, как резко ушел из-под ног пол корабля, а кровь ударила в голову, и в ушах зазвенело. Он стал выпутываться из сыромятных ремней. Одно неосторожное движение — и барон вылетел из кресла, упал и стукнулся об пол. Трудно сказать, сколь долго он пребывал бы в таком состоянии, если бы на помощь вовремя не подоспел Колодный. Казимир ловко придал барону вертикальное положение. Постепенно в ушах перестало звенеть, сердце забилось ровнее; Хейерлинг вздохнул с облегчением и обернулся, дабы поблагодарить навигатора, подоспевшего на шум и чертыханья капитана, но тот уже успел скрыться, полностью погруженный в расчеты дальнейшей траектории движения корабля.

— Корабль выведен на орбиту.

Неуклюже ступая ногами, Хейерлинг подошел к окну. Взглянул и замер. «Господи!» — невольно вырвалось у него. Более он не мог произнести ни слова — столь поразило его увиденное за окном.

В этот момент оконный ряд корабля «Св. Мария Магдалина» был сориентирован в пространстве так, что глядевший в окно барон увидел перед собой Землю на фоне бархата ночного покрывала, усеянного бесчисленными бусинами звезд. Хрупкий голубой шар в разводах белых облаков, из-за которых проглядывали разноцветные участки суши и воды. Этот шар походил на переливающийся в лучах солнца бриллиант, окаймленный тонким прозрачным ореолом. Барон долго вглядывался в него, упиваясь его красотой.

Шар Земли висел совсем рядом — кажется, протяни руку и дотронешься до него. А звезды! Самые неприметные бисеринки светятся так, будто находятся совсем рядом. А у самого края окна тускло серебрится Луна. Хейерлинг сбросил с себя оцепенение и обернулся. Секунду помедлив, он вытащил из ящичка карту мира и расстелил ее. Корабль медленно вращался, вращалась и Земля. Еще минуту назад сквозь атмосферные вихри была видна Африка, а теперь уже показалась Османская империя, Черное море, Крым. И вот уже «Св. Мария Магдалина» плыла по территории Великого княжества Московского.

Бросая взгляд то на уходящую в пол Землю, то на расстеленную в воздухе карту, барон восторгался: «Врут ведь первопроходцы! Совсем не знают, какая Земля. Совсем не похожа! Европа еще куда ни шло, но Сибирь! И куда они смотрели, когда новые края отображали? Вот тут озер столько, аж в глазах рябит, а ни одно не отмечено!»

⠀⠀

Земля ушла из виду, остались только звезды и Луна. Каюту залило сияние Солнца. Хейерлинг решил спуститься по узкой винтовой лестнице в пассажирский отсек и нос к носу столкнулся с поспешно выходившим из каюты братом Иосифом.

— Как хорошо! — обрадовался миссионер и безо всяких переходов заговорил: — Сколь же изумительно прекрасно творение Господа нашего, сколь великолепно, сколь восхитительно! Мое сердце не перестает поражаться красотою, а мои губы — шептать благодарственные молитвы Творцу. Нам дарована несказанная возможность прикоснуться к благолепию сущего, лицезреть тайны мироздания, что открываются нам по милости Господа нашего, ибо сказано: «Блажен человек, который снискал мудрость, и человек, который приобрел разум».

— Вам сейчас завидуют, святой отец, — заметил барон.

— Воистину, вы правы. Немногие, увы, удостоены были возможности зреть нашу родную планету в ее истинном облике.

— Надеюсь, нам дано будет изучить истинную гармонию мироздания.

— Ежели сможет постигнуть ее наш жалкий разум, — ответствовал отец Иосиф.

— Что будет дано. Заодно и убедимся, сколь прав был Коперник, пожелавший заставить Землю вращаться вокруг светила. Кстати, святой отец, давно, еще юношей, я слышал в Вышеграде разговор повара и зеленщика, споривших о строении мира.

— Вот как? — изумился миссионер. — Простецы стали столь умны, что говорят о горних материях?

— Чему же удивляться? — усмехнулся барон. — И в Константинополе, в бытность его столицей христианской Византии, немало веков назад, чернь так же вела диспуты о возможности непорочного зачатия Девы Марии.

Брат Иосиф невольно махнул рукой. Но тут же заметил:

— Мы несколько отвлеклись от темы, сын мой. Что же говорили повар и зеленщик?

— Зеленщик, — продолжил барон, — утверждал законы Птолемеевы, приводя доводы философские и богословские, а повар же, напротив, более молчал и слушал, но, когда пришла и ему очередь говорить, произнес лишь: «В кои-то веки наши ученые мужи уразумели, что негоже жаровню вращать вокруг вертела».

Из двигательного отсека к ним подошел московит-изобретатель. Глаза его сияли, выражая непередаваемый восторг от увиденного.

— Ваша милость, — произнес он, прерывая беседу капитан-командора с миссионером, — картографы сидят за работой, заканчивают наносить новые земли на старые карты. — Он усмехнулся. — Надеюсь, за три оборота они успеют.

— А потом — на Луну? — спросил брат Иосиф.

— На орбиту Луны, — поправил его московит. — Сперва надо найти место для посадки, а затем…

Его слушали со вниманием, хотя мысли многих подошедших сюда монахов были заняты совсем другим. Барон с удивлением и признательностью смотрел на Лухманова, сумевшего сотворить это чудо и доставить их сюда, на орбиту Земли. Но их путешествие еще только начиналось — они отправятся дальше, к Луне. Чем она встретит их?

— Иван, — неожиданно для себя произнес Хейерлинг, — я перед тобой в неоплатном долгу. Вернемся — проси, что хочешь.

— А что мне надо? — усмехнулся в ответ Лухманов. — Покой да немного свободного времени и денег для продолжения работ.

— Что хочешь, — повторил барон.

В этот миг наступила ночь. Кто-то попросил зажечь свечу. Помещение залил бледный свет, и через некоторое время пришлось открыть окно, за которым слышался лишь легкий шум разрезаемого кораблем эфира. Лухманов долго вслушивался в этот протяжный звук, хотел что-то сказать, но так и не решился. В это время, грохоча по лестнице сапогами, в отсек вернулся инквизитор Донелли.

— Невероятно, — пробормотал он, грузно усаживаясь в кресло. — Кто бы мог подумать? Неужели Коперник был прав?

— Почему бы и нет? — ответствовал барон. — Чтобы понять устройство мира, вовсе не обязательно подниматься на небеса. — И усмехнулся собственной шутке.

Но инквизитор его не слушал.

— Звезды кажутся такими близкими, будто совсем рядом. А Луна? Иван, ты говорил, что до нее лететь невесть сколько, я не помню точно. Но мне кажется, что она гораздо ближе. Неужели и вправду нас от нее отделяют сотни тысяч миль пространства? Честное слово, поверить этому я не в силах. И откуда ты узнал об этом, как смог догадаться, постигнуть? Я не могу этого понять.

— Если вас интересует точное расстояние, то до Луны нам лететь триста восемьдесят тысяч верст. — Лухманов перевел версты в мили, чтобы было понятно и остальным. Огромное число несколько сократилось, но не перестало быть пугающим. — До Луны мы будем добираться примерно четыре дня. Еще день уйдет на поиск места посадки, потом — наше пребывание там и еще четыре дня — на возвращение. Запасов еды и воды должно хватить с избытком.

В гробовом молчании послышался лишь голос Донелли:

— Надо же, как сильно ошибался Птолемей! Великий ученый, я столь уважал его, и вдруг — такой поворот. Просто не могу поверить.

— Каждому свойственно заблуждаться, — примирительно произнес брат Иосиф. — Кто из нас без греха?

Инквизитор промолчал. В том же молчании встретили наступивший день, который наступил через час после предыдущего заката. По прошествии трех таких дней и ночей включилась четвертая ступень «Св. Марии Магдалины», и корабль поспешил прочь от голубого шара.

Вращение корабля немного ускорилось. Видимо, так и было запланировано, раз уж сам изобретатель не обратил на это никакого внимания. Остальные тоже предпочли не паниковать заранее, хотя смотреть на беспрерывное движение звезд в окне оказалось не слишком приятно. Только кочегарам в двигательном отсеке, лишенном окон, было все равно.

Ужин прошел спокойно. Монахи и Донелли негромко совещались относительно проведения миссии и освящения целой планеты взятыми на борт запасами святой воды. Иван, сидевший с ними за одним столом подле капитан-командора, почти все время молчал, лишь изредка односложно отвечая на вопросы. Его молчание прервал стеклянный звон, буквально пронзивший корабль. «Св. Мария Магдалина» слегка дрогнула, но продолжила движение вперед. Более ничего не случилось, двигатели ровно работали, и их тихий, но ощутимо мощный гул едва доходил до пассажирского отсека.

— Что это было? — взволнованно спросил барон, оглядывая побледневших монахов. И обратился к изобретателю: — Ты ничего не говорил об этом.

— Что-то разбилось, должно быть, — проговорил Донелли, прислушиваясь. — Что это, Иван?

Лухманов долго молчал, прежде чем ответить.

— Не могу сейчас с уверенностью сказать. Возможно, какой-то феномен космоса. А может, столкновение с каким-нибудь космическим телом.

— Из стекла? — язвительно спросил инквизитор.

— Не исключено. В космосе всего можно ожидать. А может, нам просто показалось, что оно из стекла. Я не исключаю, что это — очень малое тело, которое и разбилось об обшивку корабля при ударе… «Хорошо, что все обошлось и корабль не поврежден», — добавил Иван уже про себя.

Под утро, когда команда еще спала, почудился новый удар и новый звон. Проснувшийся барон потребовал объяснений у московита-самоучки, но вместо этого получил достаточно путаные спросонья научно-философские экзерсисы. Однако утром Лухманов попытался объяснить происходившие время от времени удары и звоны некой неполадкой маршевых двигателей и заверил, что разберется и все устранит. Тем не менее инквизитор, обладавший незаурядным чутьем, заметил, что московит прячет при этом глаза и на каверзные вопросы Донелли отвечает лишь в общих чертах. Значит, сам толком не знает причину, удовлетворенно подумал инквизитор, занося это себе в плюс; будет чем охолонуть зарвавшегося самоучку!

В целом же день прошел спокойно. Лухманов приободрился. За завтраком он объяснил, каким образом пассажирский отсек отделится от корабля, как и где сядет, как сможет вновь взлететь, наполненный собранным серебром, и пристыкуется обратно к «Св. Марии Магдалине». И тут чудовищной силы толчок прервал его слова.

Сидевших за столом отбросило в угол и затем метнуло на пол. Блюда совершили то же путешествие и теперь в беспорядке были разбросаны по всему отсеку. Двигатели «Св. Марии Магдалины» надсадно взревели и заглохли.

— Что это? Что случилось? — доносились со всех сторон беспокойные голоса.

Однако ничего ужасного более не произошло. Минуты паники сменились минутами напряженного молчания. Монахи собрали разбитую посуду, остатки пищи и теперь столпились у окна. Молчание нарушил Донелли. Он истерично расхохотался, указуя на Лухманова.

— Недоучка, — воскликнул он, — самозванец, невежа! Свалился на нашу голову. Тоже мне, поборник новых истинных веяний великого Коперника! Иди сюда, олух, и смотри, пока можешь.

Донелли с силой ткнул пальцем в стекло. За окном был виден край звезды, причем ее размеры оказались просто невообразимыми — куда больше любого города. И спасибо еще, что эта звезда находилась на порядочном удалении от корабля.

— Тупица! — вновь рявкнул инквизитор. — Кругом сплошные тупицы!.. Ты можешь мне сказать, что это?

— Что? — спросил Лухманов, побледнев до синевы.

— Жаль, нет здесь с нами твоего Коперника, не вовремя он умер! — И далее, четко выговаривая каждое слово, Донелли произнес: — То, во что мы сейчас врезались, есть сфера Венеры, третья сфера, а вот это — блуждающая звезда собственной персоной. Хочу, чтобы тебе стало ясно: прочие сферы, тем более сферу Луны, мы проскочили гораздо раньше — помнишь тот хрустальный звон?.. Так что, грамотей, разворачивай корабль и отправляйся назад, но учти, что в Ватикан будет доложено обо всем! — И, вдохнув новую порцию воздуха, инквизитор добавил: — Вот только непонятно, кто будет чинить изуродованные тобой сферы?

⠀⠀

Следует упомянуть о последствиях достопамятной экспедиции.

Серебра на Луне, разумеется, найдено не было, и разработку рудников в Боливии пришлось продолжить, дабы оправдать пущенные на ветер деньги. Кардинал Антоний Бергардийский был вынужден наложить на себя епитимью и удалился в глухой монастырь на Лазурном берегу, в княжестве Монако. Что же до членов экипажа, включая и самого капитан-командора, то следы их теряются сразу же по приземлении «Св. Марии Магдалины». Иоганн Кеплер, узнав о злоключениях экипажа, незамедлительно выехал из Праги и затерялся где-то среди германских княжеств, что, впрочем, не помешало ему продолжить космогонические изыскания. Рудольф II, лишившийся своего верного советника барона, безвольно уступал вотчины брату Матфею и постепенно сошел с ума, полностью погрузившись в живопись. А папская булла, запрещающая книгу Коперника «вплоть до исправления», появилась только в 1616 году, когда были уничтожены все следы стартовой площадки и корабля, подчищены документы и сожжены все еретики.

⠀⠀

⠀⠀ Святослав Логинов

Квартира

У него была замечательная двухкомнатная квартира со смежно-изолированными комнатами. Смежно-изолированные — это значит, что каждая комната имеет свой выход в прихожую, но между комнатами тоже есть проход.

Когда он был маленьким, дверь из его комнаты в коридорчик была заперта, а в мамину комнату — открыта. Когда он вырос, двери между комнатами закрыли и заставили комодом, а выход в коридор отворили. Таким образом, сперва они с мамой жили смежно, а потом изолированно.

В смежные времена все дела по дому исполняла мама, а он в своей комнате играл: строил башни из кубиков или делал еще что-нибудь в этом роде. Потом мама кричала ему: «Обедать иди!» — и он шел на кухню, ел гороховый суп, пюре с котлетой и пил компот из сухофруктов. В его чашке с компотом всегда оказывалась полная мелких семечек инжирина и разваренный финик с длинной косточкой.

Иногда, если ему становилось скучно громоздить кубики, он шел помогать маме. А уж маме скучать было некогда. После завтрака она мыла посуду, потом ходила по квартире с мокрой тряпкой и вытирала пыль. Вытаскивала из стенного шкафа шумливый пылесос на колесиках и как следует пылесосила диван, кресла, ковер в своей комнате и коврик в детской. Если сын спрашивал, зачем это нужно, она отвечала: «Чтобы грязью не зарасти». К тому времени наступала пора готовить обед: суп с фрикадельками, лапшу, зразы и клюквенный морс. Он любил помогать на кухне: мама быстро шинковала капусту или замешивала тесто для клецок, над плитой подымался вкусный пар, громко щелкала дверца холодильника, в котором прятались масло, яйца и трехлитровый бидон с молоком. Словом, все было замечательно. К тому же ему всегда доставалась кочерыжка, или свежеочищенная морковка, или клюквина, самая большая, полная восхитительно кислого сока.

Иногда мама просила принести что-нибудь из кладовки, и он радостно бежал туда, потому что без дела заходить в кладовку не дозволялось. Там стоял толстый мешок с картошкой, в ящике хранилась пересыпанная желтым песком морковь, на гвозде висела сетка с луком и другая, поменьше, с чесноком. На полках и прямо на полу еще много чего было: коробки с мылом и стиральным порошком, веник и тряпка, еще что-то для уборки — все вещи нужные. А в самом углу лежало с десяток поленьев и тяжелый, слегка поржавевший топор. Они остались с тех незапамятных времен, когда в квартире было печное отопление. Печь и плита сохранились до сих пор, но их никто не топил.

Мама любила вспоминать, как однажды он, совсем еще малыш, влез в кладовку, ухватил топор и принялся рубить дрова, а в результате чуть не тяпнул себе по ноге. Потому в кладовку ему не разрешали ходить просто так, хотя он уже давно ничего такого себе не позволял…

После обеда снова мылась посуда, потом мама драила полы, потому что не управилась с ними утром, или купала в ванной сына, чтобы он тоже не зарос грязью, или принималась гладить белье. Наблюдать, как мама гладит простыни и майки, было очень интересно. Тяжелый утюг порхал в ее руках, словно сам по себе, и куча белья на диване быстро превращалась в несколько ровных, горячо пахнущих стопок. В этом действе явно скрывалась какая-то тайна, которой он не мог постичь, но готов был не отрываясь наблюдать за плаванием утюга по белому морю пододеяльников.

Когда часы на стене отзванивали приход вечера, они с мамой ужинали и долго пили чай с вареньем. А потом мама опять мыла посуду, а перед сном читала сыну книжки. Вскоре он засыпал, а мама оставалась еще почитать, но уже не сказки, а свои толстые книги с маленькими и трудными буквами.

Так время и шло, заполненное по преимуществу мытьем посуды.

⠀⠀

Иногда после обеда мама затевала стирку. Ванна наполнялась мокрым бельем, запах мыла и порошка вырывался в прихожую. Мама колдовала над тазом, красная и распаренная, а он на это время прятался в своей комнате, но играми не увлекался, прислушиваясь, чтобы не пропустить самого главного. Вот хлопнула дверь, жестяным звуком брякнул таз. Пора!

Вот мама снимает с гвоздика связку больших ключей, отпирает одним из них дверь, берет таз с выкрученным бельем и отправляется на чердак развешивать белье на туго натянутых веревках.

На чердачной площадке было две одинаковые двери. Мама отпирала одну из них, входила туда и начинала развешивать выстиранное. А он отправлялся в манящее и загадочное путешествие.

Чердак наполняли удивительные и редкостные вещи: увязанные пачки старых журналов, сломанный велосипед с восьмеркой переднего колеса, трюмо с расколотым зеркалом, примус, высохший до зеленой патины, но все же пахнущий москательной лавкой, патефон с торчащей из-под диска пружиной, но зато с полной коробочкой запасных иголок. Великим счастьем было перебирать эти сокровища, но он ни разу ничего не взял и не унес вниз. Все это принадлежало чердаку.

Чердак делился на два помещения, и большинство барахла было стащено в дальнюю часть. Мама туда не заходила, лишь кричала сыну, чтобы он там не подымал пыль, а то ей придется все перестирывать.

Один раз он спросил, куда ведет вторая чердачная дверь.

— А туда же и ведет, — ответила мама, — в твою барахолку. Просто с той стороны дверь завалена. А то можно было бы и открыть. Видишь, на связке три ключа: один от квартиры и два от чердака.

Выходит, что и чердак у них тоже был смежно-изолированным.

⠀⠀

К тому времени он уже подрос и сам читал по вечерам книги: про индейцев, мушкетеров и собаку Баскервилей. А днем помогал маме, потому что она стала быстро уставать и не успевала одна переделать все дела. Постепенно в его ведение перешли тряпка для пыли и шумливый пылесос, затем — мытье посуды и, наконец, — стирка. Только готовить обеды и гладить белье мама продолжала сама, хотя он давно уже умел сварить харчо, состряпать макаронную запеканку и густой кисель, который вкуснее всего есть ложкой. Гладить тоже научился и прекрасно справлялся со всеми делами, когда мама прихварывала.

Казалось, такой жизни не будет конца, но однажды мама неожиданно выключила утюг, оставила на доске недоглаженную сорочку и, держась рукой за стену, ушла в свою комнату, легла на неразобранную кровать, прямо на покрывало, закрыла глаза и больше уже не двигалась…

Оставшись один, он не стал ничего менять в маминой комнате, он вообще перестал заходить туда, словно мама еще лежала там, на неразобранной кровати, и, закрыв глаза, отдыхала от бесконечной работы…

В остальном его жизнь протекала по прочно установленному распорядку. Он просыпался, готовил завтрак, мыл посуду, занимался уборкой, приносил из кладовки продукты, варил обед, мыл посуду, стирал, гладил или устраивал генеральную чистку квартиры, разогревал ужин, мыл посуду, немного читал перед сном и ложился в постель. По утрам пил какао, за ужином — чай с облепиховым вареньем. Мамины книги остались запертыми в ее комнате, а он, как и прежде, читал про индейцев, мушкетеров и похитителей бриллиантов.

Отправляясь после стирки на чердак, он уже не заходил в его дальнюю часть — былые сокровища потеряли привлекательность, да и не было времени копаться в изломанной рухляди.

Зато все чаще случалось, что вечером он не мог сразу заснуть и, лежа под одеялом, вспоминал или просто думал о чем-нибудь. В тот раз среди прочих необязательных воспоминаний припомнилось почему-то, как давным-давно он нашел на чердаке фотографический портрет с расколотым стеклом и треснувшей рамкой. С фотографии улыбалась незнакомая женщина. Он притащил портрет маме и спросил, кто это, но мама лишь пожала плечами, продолжая встряхивать наволочки и развешивать их на веревках. Тогда он не получил ответа, а в следующий раз портрет куда-то запропастился, и вскоре он забыл о нем. И вот теперь незнакомка вновь взглянула на него из темноты, дразня воображение неразгаданной тайной.

Ему не спалось, и, подчиняясь таинству этого взгляда, он покинул нагретую кровать, натянул брюки, снял с гвоздика связку ключей и поднялся наверх. Пыльные лампы осветили чердак. В дальней камере, где так давно никого не было, все оставалось без изменений, даже пыли не прибавилось, хотя ее никто не стирал мокрой тряпкой.

Удивляясь самому себя, он начал искать тот самый портрет с треснувшей рамкой. Переложил пачки журналов, сдвинул патефон и вихляющий единственным колесом велосипед, заглянул в ящик трюмо, где, как встарь, валялись пустые аптечные пузырьки. Фотографии не было. Он отодвинул трюмо, переставил прислоненный к стене драный пружинный матрац. Остановился, в недоумении потер ладонью лоб. Портрета не было и здесь, но уже не это заботило его. Его поразило иное. Он вдруг сообразил, что не видит запертой двери, которая должна выходить сюда.

Он потряс головой, выглянул на площадку, убедился, что с той стороны дверь есть, снова прошел на чердак, где никакой двери не было. Может быть, здесь она просто заложена кирпичом? Нет, вся стена одинаково старая — никаких следов новой кладки.

Он вернулся на площадку и с робостью приблизился к запертой двери. Связка ключей оттягивала руку. Приложил ладонь к замочной скважине. Через узкое отверстие тянуло сквозняком. Он выбрал ключ, тот, которым не пользовался никогда в жизни, зажал его в кулаке, понимая, что так и не осмелится вставить его в скважину. Замер, прислушиваясь. По ту сторону двери что-то было. А быть может, не что-то, а кто-то. Слишком уж тихо было там. Такой тишины не бывает, где ничего нет. Безусловная, ждущая, недобрая тишина.

Он подумал, как хорошо спать, не зная ни о чем. Теперь та, прежняя, жизнь не вернется. Он не сможет забыть о сквознячке в замочной скважине. А оно, ждущее там, будет знать, что он помнит о нем.

Неужели ему придется отворить эту дверь? Вон она какая: тяжелая, обитая кровельным железом, крашенная коричневой половой краской. Знал бы, чем дело закончится, ни за что не пошел бы искать старую фотографию. И зачем она ему понадобилась? Или хотя бы топор захватил — все уверенней чувствовал бы себя.

Ведь недаром когда-то исчезла тогда проклятая фотография, уползла в щель под запертой дверью и ожидает теперь с той стороны, улыбаясь неведомо чему. Или это мама, пытаясь оградить его от беды, уничтожила опасный портрет? Теперь можно думать что угодно, беды все равно не миновать…

Он шевельнулся, собираясь пойти за топором, но не сдвинулся с места, осознав, что стоит ему отойти, и оно отворит дверь своим ключом или вовсе просочится через скважину. Он остался стоять возле запертой двери, прислушиваясь к тишине, неизменной во все эти годы.

Внизу приглушенным домашним звуком пробили часы. Пора просыпаться, застилать постель, готовить завтрак, мыть посуду… а он стоял, слушал безмолвие и ждал.

⠀⠀

⠀⠀ Петр Лебедев

Переселите вашу душу

Буров, мой сослуживец, вертлявый толстячок, имевший пренеприятную манеру закладывать руку за отворот пиджака, был убежден в своей гениальности — в том, что обладает талантами, которые до сих пор не оценили, не дали им проявиться, изматывая его второстепенной работой.

Он старался дать жизнь своим многочисленным идейкам, но над ним, увы, только потешались. Всякий раз, когда во время перерыва он излагал очередной грандиозный план и в ответ снова слышались смешки, он обижался и клялся больше не связываться с такими неблагодарными коллегами.

Хотя я относился к нему снисходительно, жалел его за столь несчастный характер, он и меня раздражал своим самомнением, а также тем, что злоупотреблял моим терпением и убеждал помогать ему, так сказать, на общественных началах. То просил сделать какие-то расчеты, то написать заявки или договориться с некой нужной ему организацией. Отказаться было совершенно невозможно. Буров оставался настолько переполнен оптимизмом и наивной верой в себя и так униженно просил о помощи, что было жалко его разочаровывать. В глубине души он полагал, что другие просто не вправе не сочувствовать ему.

— Если вы мне не поможете, я ничего не успею, — говорил он мне. — Фронт работ очень широк, и я нуждаюсь в, так сказать, ординарцах, которые заменяли бы меня на тех участках, которые менее других требуют моего непосредственного присутствия…

Это низведение до роли Санчо Пансы при столь сомнительном Дон Кихоте стало последней каплей даже для меня. Помнится, услышав такое, я воскликнул:

— По какому праву вы постоянно рассчитываете на мою помощь в ваших нелепых прожектах? Да у вас просто мания величия!

— По праву гения, мой друг, — ответил Буров примирительным тоном, похлопав меня по плечу. — Да-да, по праву одинокого и непризнанного универсального гения. Случалось и мне ошибаться, но ведь даже Эйнштейн…

— Ну, знаете ли, Буров! — развел я руками. — Есть же пределы всякому чудачеству. Будьте же благоразумны.

— Напрасно вы возмущаетесь, — спокойно отреагировал тот. — Будущий биограф отметил бы ваши заслуги перед благодарным человечеством и осудил всю эту толпу чванливых посредственностей, которым нет дела до великих начинаний. Так было во все времена: Колумб, Леонардо да Винчи, Михайло Ломоносов… и я, Буров.

— Вот что я вам скажу! — прервал я его. — Вам больше нечего рассчитывать на мою помощь! Ваше несносное самомнение разрушило все добрые чувства, которые я имел несчастье к вам испытывать до сих пор.

После этих слов я покинул Бурова, ошарашенного столь несвойственной мне резкостью. Я терзался в глубине души, но понимал, что иначе поступить было нельзя. Этот человек, почувствовав в ком-либо слабину и уступчивость, желание выслушать его с сочувствием, затем присасывался как пиявка. И я дал себе слово больше не играть роль рабочей лошадки в упряжке этого несносного и бесцеремонного человека.

Когда через несколько дней Буров снова подошел ко мне и на его лице возникло обычное заискивающее выражение, я устремил на него самый суровый и непреклонный взгляд, на который только был способен.

— Нет-нет! — замахал руками Буров, испугавшись, что я не стану его слушать. — Я не собираюсь ни о чем просить вас. Как говорил великий Ньютон, если бы я ожидал, что кто-нибудь мне поможет, я никогда не совершил бы ничего.

— Вы делаете успехи, — сказал я ему все еще недоверчиво. — Что же вы хотите?

— Сущий пустяк. Я знаю, что ваш дядя работал над одним весьма полезным изобретением.

— Вот куда вы клоните! — усмехнулся я. — Хотите пойти по его стопам? Иногда мне кажется, что это было бы совсем не плохо… Но до сих пор вы весьма скептически отзывались о моем дяде, и мы с вами даже ссорились из-за этого.

— О, в душе я благоговел перед ним! Я думал: вот человек, который всегда успевал претворить в жизнь свои идеи, а ведь согласитесь: они казались всем не менее безумными, чем мои.

Мой двоюродный дядя, чудаковатый профессор физики — тот самый, о котором заговорил со мной Буров, — выйдя на пенсию, кажется, окончательно свихнулся, употребляя все свои силы и время на разработку каких-то странных устройств. Во время испытаний одной из таких установок произошел взрыв, и дядя исчез. Не было обнаружено ни малейших следов его присутствия, и все решили, что дело в силе и направленности взрыва. Дядя просто-напросто растворился в пространстве, и больше его никто не видел.

Я припомнил, что Буров не раз заговаривал со мной об изобретениях дяди и норовил побывать в его лаборатории, точнее, в том, что от нее осталось. Эта лаборатория перешла ко мне по наследству: к тому времени я оказался ближайшим из родственников этого чудаковатого отшельника…

Разбирая оставшуюся в сейфе документацию, мы с Буровым натолкнулись на проект под странным названием «Инкарнатор», суть которого мы поняли только в общих чертах. Речь шла о создании каких-то виртуальных двойников. Дядя делал опыты по копированию сознания на кибернетические и живые матрицы.

Тогда никто не воспринимал эти работы всерьез — всем казалось, что дядя попросту мистифицирует и себя, и других. Однако я вспомнил, как незадолго до исчезновения он показывал мне странную собаку, которая пыталась мяукать грубым басом и при моем появлении в испуге тщетно старалась запрыгнуть на шкаф. «Ей, — объяснял дядя, — было трансплантировано сознание кошки». Так что инкарнатор — устройство, над которым он работал, — было ни чем иным, как машиной для копирования душ.

Правда, потом он больше не заговаривал об этом опыте: видно, что-то пошло не так, как он ожидал, не заладилось, и дядя оставил этот проект до поры до времени. А может быть, добившись результата, он охладел к своему изобретению. Подобно Кавендишу, дядя занимался наукой ради самой науки, ради, так сказать, творческих экстазов и не любил публиковаться. Споров и пересудов вокруг своих опытов он не терпел и потому стремился к бесспорным результатам. Чистота эксперимента стала его манией. Поэтому дядины открытия по большей части пропали вместе с ним: в связном виде они существовали только в его голове. Те сбивчивые черновики, которые остались после его исчезновения, прошли экспертизу, но никого не заинтересовали: легче было самому изобрести все снова, чем в них разобраться. Так думали все, кроме Бурова. И вот что он мне сказал:

— Я понял, почему ваш дядя мог делать столько дел одновременно.

— Да, — кивнул я, — есть люди, которым это удается. Если не ошибаюсь, не то Цицерон, не то Юлий Цезарь преуспели именно благодаря такой способности. Они могли ехать на коне, завтракать, диктовать письмо, писать книгу, продумывать политическую интригу, развлекать гетеру — и все это одновременно.

— Я не о том! — с досадой откликнулся Буров. — Ваш дядя один работал с интенсивностью целого института. Вопрос: как ему это удавалось?

— Вам завидно, потому что он действительно был гением, а не притворялся таковым, как некоторые, и не искал себе славы, — заметил я.

— Дело в том, что он работал не один.

— Вы намекаете, что он воровал чьи-то идеи? — спросил я не без вызова.

— Он работал хотя и сам, но не один, — повторил Буров.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я думал над этой загадкой, и недавно меня осенило. Помните проект «Инкарнатор»? — При этих словах он даже задохнулся от волнения. — Ваш дядюшка размножил свое сознание на нескольких матрицах, и… и его двойники помогали ему в работе! — произнес он наконец.

Невозможно было не рассмеяться, глядя на Бурова. Я понял, куда он клонит: наплодить двойников и сбросить на них ту работу, которую до сих пор он старался переложить на наши плечи.

Однако следовало признать: то, что говорил Буров, было похоже на моего дядю. Он работал над копированием сознания на компьютерные матрицы и вполне мог сотворить себе сотрудников-двойников — инкарнировать их из своего собственного сознания. Ведь именно такими опытами он и занимался, причем никогда не брал помощников со стороны. Вот уж действительно, лучший способ везде успевать, не доверяя свои дела другим. Тут действительно возможности неограниченные… Однако если это было именно так, то дядя все же что-то не учел. Иначе почему он исчез?

Я не успел додумать эту мысль, потому что Буров вновь принялся за свое:

— Вы не понимаете, как это мне необходимо. Я докажу, что мой принцип левитации не высосан из пальца. Я заключил пари сроком на один год. А еще я получил заказ на написание книги, надеясь на ваше участие, но теперь, насколько мне ясно, на вас нечего рассчитывать. — Я утвердительно кивнул, а он продолжил: — Либо я сделаю обещанное, либо я банкрот. Со мной больше не захотят иметь дело. Надо мной и так все потешаются. И потом, вы знаете, как я щепетилен в вопросах чести.

Я иронически улыбнулся:

— Дернуло же вас за язык заключать какие-то пари! Ваше самомнение не доведет до добра. — И когда он посмотрел на меня с каким-то странным задором, я продолжил: — Ну хорошо, только пеняйте на себя. Вы знаете, что изобретения моего дяди довольно коварны.

— Чему быть, того не миновать. Ввяжемся в дело, а там посмотрим, — вздохнул Буров и заложил ладонь за лацкан пиджака. — Мне кажется, что это мой Тулон.

Я безнадежно покачал головой, и мы пошли в дядину лабораторию, где я дал Бурову вожделенный пакет с дискетами. До сих пор каюсь, что это сделал. Мной владела какая-то мстительная мысль: в этих дискетах было трудно что-то понять, но если Бурову это удастся и он наплодит себе компьютерных двойников, то наконец оставит всех нас в покое. С ними-то, с двойниками, он найдет общий язык. Мне казалось, что я делаю доброе дело для всей нашей фирмы, уставшей от непризнанного гения.

После этого случая он долго не показывался на работе — видимо, работал дома, разбираясь с дядиными дискетами. Его отсутствие никого не встревожило. Никто и не думал связываться с ним через компьютер, опасаясь привычной назойливости. Многие почувствовали облегчение, когда он исчез. Я тоже сначала посмеивался над ним про себя, но потом его долгое отсутствие стало мне подозрительным. Если бы он добился успеха, то непременно прибежал бы похвастаться.

Я знал, что Буров — способный компьютерщик, один из лучших в нашей фирме, и в рецепте создания виртуальных двойников, если в том дядином проекте был какой-то толк, он мог разобраться как никто другой. И вот однажды на мой компьютер пришло сообщение: «Приходите ко мне домой немедленно! Вопрос жизни и смерти! Ваш Б.».

Зная его склонность к цветистым оборотам, я не придал этим словам серьезного значения, но все же, заинтригованный, отправился к Бурову. Дверь в его квартиру оказалась незапертой, причем замок был взломан. «Опоздал!»— подумал я, ругая себя за недоверчивость, и стал действовать осторожно. Ступая бесшумно, я медленно приоткрыл дверь и проскользнул в коридор. Света нигде не было, только из-за приоткрытой двери в рабочий кабинет Бурова распространялось цветное сияние: должно быть, там светился экран монитора. И в его неверном свете я увидел, что в коридоре все перевернуто вверх дном.

⠀⠀

Нервы мои были напряжены до предела, и я уже готовился к самому худшему, как вдруг неожиданно громко раздался плаксивый голос моего гениального приятеля:

— Где вы так долго были?

— Что за спектакль вы устроили! — вскричал я и бросился в кабинет, готовясь высказать ему все, что я о нем думаю. Ворвавшись туда, я остановился в изумлении: в кабинете никого не было, зато с включенного монитора на меня обескураженно глядела круглая физиономия Бурова.

Я осмотрелся, заглянул в шкафы, под письменный стол. Бурова не было нигде.

— Довольно шуток! — воскликнул я. — Что за ребячество? Вылезайте, или я ухожу.

Я сделал вид, что направляюсь к двери, но в этот момент снова раздался знакомый голос:

— Постойте, я вам все объясню!

Тут я убедился, что за моими движениями следит телекамера под потолком комнаты, так что Бурову, где бы он ни был, все видно. Его лицо на экране выглядело жалким и растерянным.

— Это все ваш проклятый дядюшка! — сказал он.

— Но-но! — пришлось мне осадить его.

— Проклятые изобретения!

— Еще слово, и выключу компьютер! — Я угрожающе протянул руку к тумблеру.

— Нет-нет, не делайте этого! — воскликнул Буров в смертельном испуге.

— Тогда отвечайте, зачем вы меня позвали и почему разговариваете со мной таким странным способом? Где вы находитесь?

— Прямо перед вами, в этом самом компьютере. Мое уникальное творческое «я» заперто в интегральных схемах этой дьявольской машины! — Круглое румяное лицо на экране монитора изобразило плаксивую гримасу.

Я чуть не расхохотался, но, судя по тону Бурова, понял, что ему не до шуток. Я сел в кресло перед экраном и приготовился слушать.

Оказалось, что на основе дядиного проекта Буров изготовил мозговой сканер, считывающий сознание и записывающий всю информацию в компьютер. Войдя в раж, он усовершенствовал дядину программу, чтобы сделать предполагаемое общение с двойником более удобным и приятным: снабдил его синтетическим голосом, слухом, зрением и даже лицом, которое должно было передавать эмоции его alter ego с экрана монитора, максимально копируя своего создателя. Он так увлекся, что после нескольких пробных опытов решил немедленно создать своего компьютерного двойника, которому мог бы поручить написать книгу, сделать какие-то расчеты и массу других срочных дел, которые у него накопились.

Но с ним произошло нечто удивительное» В процессе сканирования он почувствовал, что погружается в транс, перед глазами поплыли цветные круги, комната померкла, и его понесло вперед по какому-то темному туннелю, понесло, как перышко, как песчинку, словно никакого тела у него отродясь не было. Потом в конце туннеля забрезжил свет, и внезапно он снова ощутил себя в комнате, но только в ней что-то изменилось. Начать с того, что изменилась его точка зрения: он смотрел не из кресла, а откуда-то с потолка, причем в его кресле кто-то сидел.

Буров сначала не понял, кто это такой. Человек в кресле вел себя как-то странно. Можно было подумать, что у него нервный припадок: его сотрясали конвульсии. Вдруг его глаза дико блеснули, он затряс головой и сорвал с нее шлем сканера. «На нем мой шлем!» — тень ужасной догадки пронзила сознание Бурова. Он глянул вниз, под себя, и услышал какой-то звук, похожий на гудение сервомотора телекамеры, когда она поворачивается на шарнире. А внизу, под ним, не было ни ног, ни тела.

Тут он понял все: сознание, вместо того чтобы скопироваться в компьютер, перенеслось в него! Теперь он воспринимает мир через компьютерную систему, а тело досталось не ему. Но кому? Тому двойнику, которого он создал?

— Я назвал себя по имени, обращаясь к тому, кто сидел в кресле, — рассказывал Буров, — но в ответ услышал только какое-то нечленораздельное ворчание. Я понял, что на прежнем месте обитания моего «я» осталась только простейшая бессознательная структура — сборище тех животных рефлексов, которые, например, заставляют нас отдергивать руку от пламени свечи».. Существо, образно говоря, мыслящее мозжечком, — вот кто теперь обитает в моем теле, — попытался пошутить Буров.

Он осекся и умолк, а я был не в силах прервать его молчание.

— Вы представляете, что я пережил, — продолжал Буров, — пока это чудовище в моем собственном теле с нечеловеческими стонами и рычанием, держась за голову, слонялось по дому, спотыкаясь о мебель, натыкаясь на дверные косяки, разбивая в кровь лицо? Ведь это было мое лицо, мое тело, и мне было нестерпимо видеть, что власть над ним захвачена какой-то темной силой. Я кричал, безуспешно взывая к его разуму.

— Где же теперь бродит ваше тело?

— Не знаю. — На лице Бурова изобразилось крайнее отчаянье. — Оно взломало дверь и убежало на улицу. Я послал вам сообщение, но вы опоздали.

— Могло быть и похуже, — пробормотал я.

— Куда уж хуже!

— Если бы это существо в своих блужданиях натолкнулось на ячейки памяти, на системный блок компьютера и вывело его из строя.

— Он бы не смог, не посмел! — простонал Буров. Я с сомнением покачал головой, а он продолжил: — Как это могло случиться?

— А вы ничего не напутали с этим сканером?

— Если кто-то что-то и напутал, то это ваш дядя!

— Судя по названию, инкарнатор должен был только копировать сознание из одного места в другое, но не переселять душу, — сказал я. — Однако произошло именно переселение душ, реинкарнация.

— Вот именно!

— Мне кажется, я знаю объяснение. Дядин проект сработал как надо, просто ваш эксперимент доказал, что копирование сознания равноценно переселению душ. Всякое сознание уникально, и его нельзя скопировать, не перемещая вместе с ним самосознающее «я».

— Наверное, вы правы, но мне от этого теперь не легче. Если бы я знал заранее!

— Без истерики, дорогой Буров! Обдумайте трезво свое положение. Разве вы не этого добивались? Теперь вы в компьютере и ваши возможности возросли неограниченно. Теперь вы сможете писать по сотне книг одновременно и разрабатывать тысячи проектов, достаточно лишь подключить мощный процессор. Теперь вы выиграете любое пари! Вы просто не представляете, как вам повезло!

— А мое бренное тело и его радости! — воскликнул Буров, но я все более увлекался;

— Отныне вы питаетесь электричеством и информацией в компьютерной сети. Вам просто надо своевременно переводить деньги за потребляемую электроэнергию, вот и все. И к тому же теперь вам не придется тратить время на еду. А деньги у вас будут: при вашей нынешней работоспособности вы будете получать баснословные доходы. Ваше положение имеет массу преимуществ. Вам не грозит смерть от голода. Вы можете со скоростью света путешествовать по компьютерной сети.

— Но я всегда ценил живое человеческое общение, я стремился обсудить идею за чашкой чая. Теперь настало время ужина, а я, как вы знаете, всегда был немного гурманом, и вот… Неизвестно где бродит теперь мой желудок.

— Э, перестаньте, не будьте ребенком, — остановил я его. — Вот чего стоила вся ваша прежняя бравада! Лучше признайте, что вы были просто тщеславным, самовлюбленным болтуном, а теперь, когда вам представляется уникальная возможность претворить в жизнь все идеи, с которыми вы вечно носились и всем досаждали, теперь вы просто-напросто малодушны.

— Ну хорошо, хорошо, я признаюсь, что был не прав, обманывался и так далее, — вздохнул Буров. — Не надо мне никакой славы, не надо ничего, верните мне мое тело! И сделайте это поскорее, потому что моего отсутствия скоро хватятся… О, позор!

— Вашего исчезновения никто не заметит, — ответил я. — А если вас хватятся, то обратятся через электронную почту, которую вы примете, и ответите, как подобает.

— Но если мне нужно будет показаться лично?

— А компьютерные голограммы на что? Ну, конечно, будут разные неудобства, надо будет держаться подальше от зеркал, ведь вас сразу раскроют по отсутствию отражения.

— Вот видите! Сплошные неприятности.

— Никаких неприятностей, сплошные преимущества, только…

— Что? — насторожился Буров.

— Вас могут принять в сети за компьютерный вирус, и запустят специальную антивирусную программу. Но вы тоже не должны зевать. Помните, как тот вирус, что объявился недавно? Его никак не могут поймать, очень уж хитрый и увертливый.

— Постойте! — воскликнул Буров. — Я знаю, кто этот вирус! Ведь он, кажется, зовется «Мишей». Вы понимаете?

Я посмотрел на него, и вдруг та же самая догадка осенила меня.

— Михаил Михайлович? Дядя? Но почему же он не вышел на связь?

— Ваш дядя всегда был мизантропом! Возможно, он хорошо освоился в новой ситуации и ни о чем не жалеет. Но я-то не таков.

— Все равно хотелось бы с ним пообщаться, — пробормотал я. — Но как это сделать?

— Я предлагаю вам сделку, — сказал Буров. — Я проникну в сеть и разыщу вашего дядю, а вы должны отыскать мое убежавшее тело. Мы должны осуществить реинкарнацию в обратном порядке, чтобы я смог вернуться в свое тело.

— Вряд ли дядя согласится.

Почувствовав в моем голосе сомнение, Буров пригрозил:

— Немедленно разыщите мое тело! Если вы мне не поможете, я буду преследовать вас везде, я превращусь в компьютерный вирус, я…

Перспектива превращения Бурова в назойливый вирус меня так испугала, что я немедленно пообещал навести все необходимые справки.

— Заодно поищу и тело дяди, — добавил я.

— Как они там теперь, наши осиротевшие тела? — вздохнул Буров с неподдельной тоской.

— Я бы на вашем месте не беспокоился, — сказал я. — Наверное, они играют в салки на заборах, раскачиваются на ветках деревьев или бегают по карнизам. Или предаются животным радостям в безымянных трущобах. В общем, свободны и счастливы, как человек до грехопадения.

— Перестаньте! Вы больно раните мою душу, а это единственное, что у меня осталось…

Обращаться в органы правопорядка ввиду крайней нелепости и небывалости происшествия было бессмысленно. Во-первых, если открыть всю правду, мне не поверят, а во-вторых, напиши я заявление о пропаже Бурова, моему другу могут вменить в вину проступки его обретшего самостоятельность тела, поставить диагноз невменяемости и направить в психбольницу, в отделение для буйнопомешанных, лишив меня возможности вернуть сознание Бурова обратно в его череп. Поэтому действовать нужно было самостоятельно и незамедлительно.

Пришлось прибегнуть к помощи Джека, моего добермана, который, пока я чинил замок, обнюхал квартиру Бурова, бодро взял след и в нетерпении делал стойку. Буров, видя поведение пса, не на шутку обеспокоился.

— Эй, вы уж поосторожнее с моим телом! — закричал он, когда я взял собаку на поводок и устремился прочь из квартиры…

В конце концов, поплутав по переулкам, мы с Джеком нашли тело Бурова на пустыре, на самой окраине города. Тело сидело возле мусорного бака и пожирало там всякую гадость. Не буду говорить, каких трудов мне стоило его поймать. Скажу лишь, что я чуть не погиб, гоняясь за ним по ночному городу: один раз я едва не угодил под шальной грузовик, перед которым ловко проскочил мой гомункул (собака в азарте потащила меня за ним следом), в другой раз я чуть не упал с моста, когда мне удалось схватить беглеца за край одежды, но он оттолкнул меня с такой силой, что я перелетел через перила и только чудом успел зацепиться за парапет.

В общем, я получил несколько серьезных ушибов, с трудом увертываясь от кулаков этого чудовища, и, наверное, оно все-таки победило бы меня в неравной схватке, если бы не моя ловкость и тактическое превосходство: отскочив в сторону, я ловко надел на него цилиндрический мусорный бак и покатил в таком виде по опустевшей улице. От непрерывного вращения в баке гомункул потерял ориентацию и временно затих, ошалело рыча. Стреножив его, я подогнал машину и вместе с мусорным баком доставил глухо урчащее тело на квартиру Бурова.

Реакция Бурова при нашем появлении не поддается описанию. Пока он неистовствовал, я вколол его телу успокоительного, освободил от мусорного бака и оказал первую медицинскую помощь. Потом его, вялого и послушного, усадил в кресло, надел шлем сканера и предоставил моему другу из компьютера самому запустить алгоритм реинкарнации. Тот, выплеснув эмоции, уже успокоился и сделал все, что требовалось.

С интересом и не без опаски я наблюдал за возвращением сознания Бурова в его тело. Сознание передавалось по проводам из ячеек памяти на сканер, а затем в клетки мозга. Малейший сбой — и прежнего Бурова уже не вернуть. Но все, по крайней мере на первый взгляд, прошло благополучно. Пролетев обратно через темный туннель, Буров очнулся уже в своем теле. Я понял это по характерным охам и ахам: его несчастное тело, как, впрочем, и мое, изрядно пострадало в недавних бурных перипетиях. Доковыляв до зеркала и увидев свое побитое и опухшее лицо, он застонал и отвернулся. Ему стало плохо. Как мог, я приводил его в чувство и успокаивал, заставил принять ванну и переодеться.

⠀⠀

Когда все миновало, он некоторое время держался скромно и смирно, не приставая со своими навязчивыми идеями. Все отмечали, что он сильно изменился к лучшему. Однако не прошло и нескольких месяцев, как к нему возвратилась его прежняя самоуверенность. Когда я сказал ему об этом, пригрозив оглаской его нелепой истории, он преспокойно возразил мне:

— Если вы кому-нибудь об этом расскажете, вам никто не поверит. Над вами посмеются — и я вместе со всеми.

Тогда я жестоко подшутил над ним. Я сказал, что обнаружил в бумагах дяди, будто обратные переселения душ не дают однозначного и стабильного результата. Что машина несовершенна, и при передаче сознания по проводам неизбежны небольшие ошибки, которые в конечном счете могут иметь серьезные последствия. Сказал я и о том, что темное начало, которое на несколько часов захватило власть над его телом, не исчезло. Оно затаилось в глубинах подсознания. Раз вкусив власти, оно вновь поджидает удобного момента.

— Стоит вам зазеваться, — предупредил я, — стоит увлечься эгоистическими планами — вы и сами не заметите, как эта тьма снова овладеет телом и вы постепенно станете тем самым гомункулом. Но тогда вам уже ничем нельзя будет помочь, ведь это будете именно вы, и не будет компьютера, хранящего ваш человеческий облик. Судя по тому, что с вами происходит, процесс уже пошел.

Моя речь произвела огромное впечатление. Буров побледнел, в его глазах затаился страх.

— Что же мне делать? — пролепетал он.

— Ждать и надеяться.

— На что?

— На культуру, мой друг. Это, в сущности, единственное, что отличает человека от первобытного дикаря. Это мощный стабилизирующий фактор, на который теперь вся ваша надежда…

С тех пор он просыпается в страшных снах, а при наших встречах мнительно наблюдает за мной, как бы задавая немой вопрос, смысл которого известен только нам обоим.

Найти тело дяди было гораздо труднее, поскольку тот исчез уже давно По газетам и сообщениям в компьютерной сети я внимательно изучил хронику происшествий, выделяя наиболее дикие и нелепые случаи, но всякий раз убеждался, что дядино тело к этому непричастно. Я до сих пор внимательно смотрю криминальные новости по ТВ в надежде, что выйду на след, найду хоть какую-то зацепку.

Но вот что существенно. В свою бытность компьютерным вирусом Буров выполнил обещание и уговорил электронную версию моего дяди связаться со мной. И дядя рассказал мне о своих небывалых приключениях, о дивных, сказочных странах информационного царства, которые не снились самому Синдбаду, о сражениях с монстрами — с теми мощно оснащенными антивирусными программами, которые высылались в сеть для его нейтрализации, о непробиваемом информационном панцире, который он себе выковал, и о боевых подпрограммах, беспощадно разящих, как волшебные мечи сказочных богатырей, которыми он пользовался в многочисленных схватках. Кажется, он возомнил себя паладином, рыцарем или даже конкистадором компьютерного мира. Но для меня он оставался просто моим дядей, и я сказал ему:

— Помните: если вас все-таки прижмут, мой компьютер будет для вас надежным убежищем.

— Не прижмут, не смогут, да и ваш компьютер, мой дорогой племянник, теперь маловат для меня. Дело в том, что я сильно вырос в последнее время, — важно сказал он. — А о том, чтобы вернуться в ваш мир, я больше не думаю. Это не для меня. Если бы вы побывали по ту сторону компьютера, если бы узнали и испытали то, что довелось мне, — продолжил он мечтательно, — вы тоже не захотели бы обратно.

— Нет, лучше вы к нам, — попробовал я пошутить, но он меня не услышал.

— Чем можно заменить все это, невыразимое и прекрасное! — услышал я далее. — А ваша пресная действительность — это для меня теперь только сон — к счастью, не более чем сон! Кроме прежних пяти органов чувств, у меня открылись десятки новых способов восприятия, о которых раньше и помыслить было нельзя. Но я продолжаю развиваться, и мои возможности безграничны. Мне подчиняются пространство и время. Я побывал в далеких мирах. Я видел, как строили египетские пирамиды. Перенесясь в будущее, я был свидетелем угасания Солнца и рождения новых звезд. Дивная картина. И сколько их я еще повидаю!.. Здесь я приобрел верных друзей, спутников и ординарцев, странных, легко обучаемых существ. И наконец у меня есть сердечная привязанность, существо, превосходное во всех отношениях, описывать которое в скудных человеческих словах было бы кощунством. Называйте это Богом, Абсолютом или Вечной Женственностью… пожалуй, последнее вернее всего, но и остальное тоже правда.

⠀⠀

⠀⠀ Лев Лобарев

Профессионал

Из угла — на самом бешеном драйве, какой только можно изобразить на дрянной шестиструнной «ленинградке», — песенка, что-то новенькое, кстати, я еще не слышал.

«Сны под ногами, сны под ногами, мы — это сны под ногами богов!..»

Тоже вариант. Чаще надо выбираться, чаще. Лиц стало чуть ли не вполтора больше. Присмотримся-ка: нам по имиджу положено всех знать. Да и любопытные экземплярчики попасться могут. Я, в конце концов, профессионал.

— Женька, мажор хренов! Гони десятку — мы до киоска!

Я лениво, но без пренебрежения, оборачиваюсь на голос:

— Возьми в куртке…

Песня-песенка кончается, бардесса сует нос в стакан и с деланным изумлением обнаруживает, что он пуст. Кто-то из статистов мгновенно и услужливо подливает ей из своего. Она величественно кивает, но я ловлю ее смеющийся взгляд.

Ого! А девочка-то — умница, похоже. Тэк-с… Кругленькая, небольшая, очень живая. Руки забавные: полные ладошки и сильные тонкие пальцы… Ну и что мы скажем про даму данную?.. Психотип, скорее всего, «ланселот», хотя, как вариант, — «вертер», тут порой бывает сходная повадка. Соционика — лженаука, ха-ха!..

— Тэсси, спой еще.

Девочка охотно берется за струны… Да, скорее «ланселот»…

Из темноты коридора появляется Пахом, Пахомушка, паладин несуществующих идеалов, ярый противник копания в чужих мозгах. Он пошатывается чуть, хотя явно не пьян. Изображает? Сейчас узнаем.

Пахом ломко падает на колени у кресла, цапает чей-то стакан, картинно запрокидывает голову, отхлебывая.

— Женька, молчи. Молчи и слушай. — Тихий голос, надломленный. Плохо ему, маленькому… — Я больше не могу без нее. Сколько запросишь — плевать, но сделай, чтобы она стала моей. — С больной ненавистью смотрит снизу вверх: — Видишь, я пришел к тебе. Ты победил, ты был прав, ты все знаешь лучше, чем я. Мне плевать. Я не могу без нее.

Жаль. Он хорошо держался. Что ж, работа есть работа.

— Тысяча. И неделя.

Тысяча — недорого, но, во-первых, с клиента надо брать столько, сколько он может заплатить, а во-вторых, работа будет несложной. Я неплохо знаю обоих.

— Сволочь, — шепчет он. Он ненавидит меня, но ничего не может сделать. Все как обычно. Ничего, переживем. — Сделаешь?

— Я профессионал.

⠀⠀

Корректор, к вам посетитель.

Я лениво тянусь к дистанционке и включаю камеру. В кабине лифта — молодой человек в неимоверно дорогом костюме и с «дипломатом» в руке. Ух ты! Зачем такому услуги Корректора? Нестандартно! Такие мальчики, как правило, не претендуют на большее, чем то, что можно купить за деньги… А разве мои услуги — это не то, что можно купить за деньги?

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

Улыбаюсь. Корректор — это еще и от слова «корректный».

— Мне нужна ваша помощь.

— Конечно. Я вас слушаю.

Он открывает «дипломат»:

— Медицинское заключение, астропрогноз, комплект документов и отчетов по ситуации, которая сложилась сейчас. Нужно, чтобы человек приобрел некоторый набор дополнительных качеств, которых у него на данный момент нет.

Он хорошо подготовился. Я уже почти хочу с ним работать. Я тоже ценю корректность…

— Отношение к Уголовному кодексу?

— Не коррелирует.

Ишь, какие слова знает!.. Крайне забавный молодой человек. Не-стан-дарт-но.

— Какие качества? Вкратце.

В отличие от большинства моих заказчиков, этот сможет действительно вкратце. Он прищуривается, сосредотачиваясь:

— На данный момент клиент отличается несколько большей, чем мне хотелось бы, доверчивостью и некоторой дешевой сентиментальностью. Фактически мне нужно, чтобы из щенка, не нюхавшего жизни, он превратился в опытного, спокойного, расчетливого… скажем, политика. Конечно, со временем это произошло бы и так, но времени у меня нет.

— Возраст?

— Двадцать один год.

— Срок?

— Четыре недели.

— Хорошо. Оплата?

— Тройная от того, что вы обычно берете за экстраполяцию.

Он еще и ориентируется в вопросе. Ну-ну.

— Фото клиента.

— Не нужно. Клиент — я.

Оп-па!..

Что ж. По крайней мере, с ним будет приятно работать. В конце концов, я профессионал.

⠀⠀

У писателя самая лучшая книга — всегда впереди. У Корректора самое лучшее — это самый странный заказ. Не самый сложный, а именно самый странный. Когда человек понимает, что его сознание — его личность — можно гранить, как кристалл, и от этого он станет только красивей, то он проявляет потрясающую изобретательность в выборе форм Это прибавляет моей работе интереса. Можно сказать, что наиболее забавные огранки я собираю. Коллекционирую. Клиенты об этом, конечно, не подозревают.

Для них я просто профессионал.

⠀⠀

Телефон? Точно, телефон.

— Милый, это я.

— Привет, родная.

— Ты сейчас занят?

— Ну что ты, для тебя я всегда свободен.

— Ты знаешь… Только не сердись. Мне нужна твоя помощь.

Ну, конечно! Что ж, она держалась дольше прочих.

— Все, что угодно, хорошая моя.

— Я хочу тебя разлюбить.

На миг я забываю обо всем.

— Почему?!

Она — слышу по голосу — тихо улыбается.

— Мы все равно не станем жить вместе. Ты никогда не подпустишь меня к себе. А я страшно устала чувствовать себя половинкой неизвестно чего. Я хочу тебя разлюбить. Пожалуйста! Я хочу жить. — Пауза — Я заплачу тебе.

Не надо! Пусть это будет моим прощальным подарком.

— Хорошо. Я сделаю для тебя скидку…

Вот так. С другой стороны, этого можно было ожидать. Ладно. В конце концов, я — профессионал.

⠀⠀

— Корректор, к вам посетитель.

Щелкаю дистанционкой. Oп-с… А это уже более чем забавно. В лифте, прижимая к себе сумочку, стоит девочка-бардесса из Виталькиной компании. Как ее?.. Тэсси. Ну-ну.

— Здравствуй, Женя.

— Здравствуй.

Чуть холоднее, чем обычно: мне надо, чтобы она забыла, что мы знакомы. Впрочем, она, похоже, это сообразила и сама. Лишь в глазах опять зажглись искорки смеха.

— Корректор, мне нужна ваша помощь.

Переигрывает. Могла бы и не сбиваться на «вы». Ну ладно.

— Конечно.

— Есть один человек… Я хочу, чтобы он изменился. Вы сможете это сделать?

— Конечно, Тэсси. Говори.

— Понимаете, он сейчас какой-то неживой. Холодный, ровный. Всегда контролирует ситуацию, все просчитывает. А я хочу, чтобы он стал… живым. — Ну и терминология у нее!.. — Скажите, это реально?

Конечно, реально: легкая разбалансировка системы, дискредитация поведенческих наработок, активация пары-тройки комплексов.

— Да, это реально.

На стол ложится плотный конверт и перетянутая резинкой стопка банкнот.

— Когда нужен результат?

— Я не знаю… Месяца вам хватит?

— Десять дней. Может быть, две недели.

— Хорошо…

Дверь за ней закрывается. Я разрываю конверт и достаю фотографию.

Я смотрю на нее и медленно встаю.

Подхожу к зеркалу.

Смотрю на свое отражение. На фотографию. На свое отражение. На фотографию. На свое отражение. И вдруг отражение начинает неудержимо хохотать.

Да уж, это будет моя лучшая книга. Ведь я, в конце концов, профессионал.

⠀⠀

⠀⠀ Константин Крутских

Новый Пигмалион

Пигмалион сидел после ужина на крыльце своего дома, любуясь средиземноморским закатом, и предавался мыслям о своем необыкновенном счастье. В который раз за прошедшие шесть месяцев он размышлял над тем, как же так могло случиться, что простой гражданин Римской империи сумел добиться особого расположения высших сил. Куда ни шло — влюбиться в мраморную скульптуру, недавно привезенную кем-то из Греции и поставленную на площади для услаждения взоров. Но чтобы боги вот так запросто выполнили его заветное желание — обратить мертвый камень в живую плоть! И еще большее чудо — та любовь, та гармония, что теперь между ним и Галатеей!

Неожиданно его покой был нарушен. В воротах показался сосед Антоний. Обычно бесцеремонный, он начал на этот раз с того, что стал расспрашивать о делах, о здоровье жены — Пигмалион наконец не выдержал и прямо спросил, что ему нужно.

— Да понимаешь ли, сосед, — вздохнул Антоний, — завидую я тебе белой завистью. Такая жена у тебя! Ни у кого такой нет. Красавиц-то полно, а вот чтобы попалась такая, как тебе хочется, чтобы во всем тебя понимала… Да, всем видно, что душа в душу живете. Так вот, я хочу тебя попросить. Не мог бы ты и для меня сделать жену, чтобы полностью соответствовала идеалу?

Пигмалион слушал его со все возрастающим удивлением. А тем временем Антоний развернул перед ним свиток пергамента, на котором было изображено женское лицо.

— Вот мой идеал, видишь? Сам рисовал, целый день. Высечешь мне такую, а? Ну, и оживишь, понятно. А я уж в долгу не останусь.

— Высечь? Да что я тебе, Фидий, что ли? — опешил Пигмалион. — Я и зубила-то в руки никогда не брал! А ты говоришь, скульптуру.

— Ну и что, — ничуть не смутился сосед — Ты же общаешься с богами! Они твои просьбы исполняют, неужели в такой мелочи откажут? Что им стоит-то?

Пигмалион отнекивался — впрочем, не особенно долго. За то время, которое они прожили с Галатеей, пыл его любви еще не успел иссякнуть, а влюбленному, как известно, и море по колено. Почему бы не попробовать себя и в ваянии? К тому же увесистый кошелек, которым помахивал перед его глазами Антоний, пришелся бы как никогда кстати: малыш, которого они ожидали с женой, потребует о-го-го каких средств.

В общем, следующим утром Пигмалион отправился на ближайшую каменоломню и привез оттуда на тележке бесформенную глыбу мрамора. Увидев ее, Галатея тут же принялась плясать, выкрикивая: «Мама!» Балуется, словно маленькая, несмотря на положение. Озорная она у него получилась, как и хотелось. Такой и впрямь во всей империи не сыщешь. Ладно… Пигмалион отправил горячо любимую супругу в дом, а сам взялся за инструменты.

Дело оказалось совсем не таким простым. Первый же удар молотка пришелся не по зубилу, а по большому пальцу. Боль была дикая, палец тут же почернел и распух, но крик, рвавшийся наружу, пришлось сдержать, чтобы не потревожить Галатею.

Он попробовал бить поточнее и не так сильно, однако работа шла с трудом. То зубило соскальзывало, то мраморная крошка брызгала прямо в лицо, да и молоток периодически вспоминал про пальцы. Короче говоря, к концу первого дня начинающий скульптор продвинулся не очень далеко.

Мало успехов принес и следующий день. Пигмалион со злостью свернул свиток, еле-еле сдерживаясь, чтобы не скомкать его: глыба все еще даже отдаленно не напоминала человеческую фигуру, и о том, чтобы сверяться с рисунком, думать было еще рановато. А ведь, принимаясь за работу, он не забыл как следует помолиться Венере, которая помогла ему оживить Галатею, а также Аполлону — покровителю искусств. И только к середине третьего дня осенило — нужно помолиться еще и Диане, которая, как известно, принимает роды.

И точно: стоило только вознести новую молитву, как зубило начало вгрызаться в толщу камня. Пигмалиону оставалось лишь направлять его легкими и точными движениями молотка.

Нет, конечно, все шло не само собой. И прежде чем мраморная глыба стала обретать некоторые человеческие черты, прошло не меньше месяца. За это время Пигмалион не однажды думал отказаться от этой непосильной работы, но каждый раз его останавливал ободряющий взгляд Галатеи.

В общем, с помощью богов, и в первую очередь, видимо, все-таки Венеры, наступил день, когда скульптура была закончена. Оставалось последнее: помолить об оживлении. Для этого торжественного действия Пигмалион пригласил Антония, чтобы тот был уверен в честности скульптора. А то решит еще, что Пигмалион нашел для него какую-нибудь гетеру.

Сосед не заставил себя ждать. Пигмалион провел его на задний двор, где, словно неоткрытый памятник, возвышалась скульптура, покрытая белой материей. Антоний бросился было к ней, но Пигмалион сдержал его и сам медленно и церемонно снял покрывало.

Теперь — главное. Подойдя к своему творению, скульптор начал молитву. Да, и переволновался же он! Ему все казалось, что на сей раз он молится не так искренне и горячо, как тогда, когда просил богов оживить Галатею. Он подозревал себя в эгоизме — вдруг окажется неспособным сделать что-то для ближнего? Ведь не только из-за денег он взялся за эту работу!

Как и в прошлый раз, молитва закончилось тем, что, перебрав все подходящие слова, Пигмалион резко выбросил руки вперед и обхватил свое творение. И не меньшая, чем тогда, волна восторга окатила его, когда руки статуи, за мгновение до этого неживые, страстно ответили ему. Да-да, новорожденная начала было обнимать своего творца, но тут ее взгляд скользнул в сторону.

— Милый! — сорвалось с ее уст. — Как же я рада тебя видеть! — С этими словами она резко отпрянула от Пигмалиона и бросилась в объятия Антония.

Пигмалион не смог заставить себя отвернуться от целующейся пары. Его душа ликовала: получилось! Он не только смог упросить богов вдохнуть жизнь в свое творение. Созданная им женщина получилась именно такой, какая требовалась: ведь она и Антоний полюбили друг друга с первого же взгляда!

Счастливец подхватил свою возлюбленную на руки и поспешил домой. Но тут вспомнил о Пигмалионе и остановился.

— Извини, сосед, — произнес он, повернувшись боком, на котором висел кошелек. — Возьми сам. А то я свою ношу отпустить не могу.

Весь последующий месяц Пигмалион с Галатеей провели в пиршествах. Сначала отмечали крупный заработок, потом гуляли на свадьбе у Антония и, наконец, праздновали рождение сына. Мальчишка оказался крепким, бойким — настоящим. Это было последним, окончательным доказательством того, что Галатея обрела все качества земной женщины.

Однако не успели отгреметь пирушки, не успели молодые родители толком нарадоваться своему счастью, как снова заявился сосед. Но на сей раз не Антоний, а Марк, Он начал без всяких предисловий:

— Послушай, Пигмалион. Слух о твоих чудесах на всю округу идет. Антоний уж так заливается!.. И вот, у меня тоже к тебе просьба. Сам-то я старик. Но есть у меня племянник. Живет на севере. Приехал погостить — и ну жаловаться. Сохну, говорит, без любви. Всё гетеры да гетеры. Хочу, говорит, по-настоящему.

Еще раньше, чем он кончил свою речь, Пигмалион понял, что опять не отвертеться. И молча протянул руку за пергаментом…

С тех пор пошло-поехало. Стоило только исполнить один заказ, как тут же сваливался другой. Сперва приходили соседи, потом — жители города, а вскоре начали появляться и гости из всех провинций.

Целыми днями Пигмалион торчал в мастерской, вернее, на заднем дворе своего дома. Чтобы побыть с семьей, времени почти не оставалось, только по вечерам. Впрочем, что касается воспитания чада, то Галатея сама вырабатывала у сына все нужные будущим защитникам Рима навыки. И Пигмалиону оставалось только обучить наследника мастерству скульптора.

Да-да, мастерство. Оно крепчало с каждой новой работой, однако превращение очередной скульптуры в женщину все-таки оставалось для Пигмалиона загадкой. И всякий раз, как это было впервые, он волновался, что не сможет дать другим то, что когда-то получил сам.

Шло время, и однажды — как само собой разумеющееся — Пигмалион принял тот факт, что ни он, ни его семья не стареют. Видимо, столь частое и плодотворное общение с богами не могло не отразиться на нем. И удивлялся он только тому, что, несмотря на такое чудо, люди не бросают на него завистливых взглядов.

Века проходили за веками, Римскую империю сменила мозаика мелких княжеств, а из нее, в свою очередь, однажды вылепилось единое королевство, занявшее весь полуостров.

Менялись костюмы, оружие, обычаи, общественный строй, летосчисление. Народ даже перестал верить в тех богов, которые помогали Пигмалиону. Но людям по-прежнему хотелось идеальной любви. Казалось, что в жизни скульптора и его горячо любимой семьи никогда не наступят перемены.

Следует сказать, что за прожитые века Пигмалион успел скопить приличный капиталец. Поэтому не сразу заметил, что к концу второго тысячелетия число заказов становится все меньше и меньше. Когда же он наконец обратил на это внимание, то решил, что это временная трудность: ведь бывали же неурожайные для него годы и прежде, во время разных войн и неурядиц. Как-нибудь все снова утрясется, говорил он себе.

Но вот прошло еще несколько лет, и поток клиентов иссяк вовсе. На семейный бюджет это пока еще не влияло, но из-за творческого застоя Пигмалион чувствовал себя не в своей тарелке.

Он принялся выяснять причину, но это оказалось не так-то просто. Теперь о его услугах успели порядком подзабыть, а некоторые стали поглядывать на него как на сумасшедшего. Да, были же когда-то времена, когда именно к нему приезжали заказчики со всей Италии!

И вот как-то раз Пигмалион вернулся домой крайне расстроенным.

— Знаешь, дорогая, — произнес он с порога, даже не успев снять плаща, — сегодня я был в погребке у Марио. Встретил старых знакомцев. Разговорились. И мне наконец-то удалось узнать, в чем дело. Так вот: у меня есть конкурент! — Переведя дыхание, он обнял жену, как делал всегда после возвращения домой, и затем гневно продолжил: — Конкурент! Это после стольких-то веков! И кто! Какой-то презренный плотник по имени Карло!

— Но, милый! — Галатея попыталась утешить супруга. — Ты ведь куда опытнее его. Ничье мастерство не сравнится с твоим!

— Ах нет! Я чувствую, мне не выдержать борьбы. Видишь ли, мало того, что он пользуется куда более дешевым материалом — деревом. Этот Карло делает еще и обходный маневр. Он создает не жену, а ребенка. Не жену, а ребенка, сразу, понимаешь? Вот все богатеи теперь и кинулись к нему. Ведь это такая экономия: получить наследника — сразу же! — не тратясь при этом на его мать.

Он помолчал немного, затем вновь, в бессчетный уже раз за долгие века, оглядел свою прекрасную Галатею и добавил с грустью:

— Разве теперь людям до любви!..

боги, что бы делали некоторые мужчины, не окажись рядом с ними энергичной и строгой женщины!

После всего узнанного Пигмалион пребывал в какой-то прострации, ничем не интересовался, ел без аппетита, не брал в руки ни книжек, ни газет — просто возлежал на диване. Не запил он, похоже, только потому, что вино его тоже не интересовало.

Галатея поглядела на это неделю-другую и затем, потерпев неудачу с лаской и уговорами, взялась за дело решительно. Отправилась в мэрию и разузнала, какие украшения требуются городу. На следующий день рано утром подхватила любимого супруга с дивана и потащила его в мастерскую. Хорошенько встряхнув, всунула ему в руки молоток и зубило и громовым голосом велела работать.

И оказалось, что за время простоя руки Пигмалиона отвыкли от инструментов не так уж и сильно. Уже к вечеру из глыбы мрамора отчетливо проступили очертания всадников и стремительных коней.

Барельеф, высеченный за несколько дней, был единогласно одобрен отцами города и уже вскоре украшал холл мэрии.

Скульптор подписал долгосрочный контракт и стал исправно поставлять статуи для городского парка или для фонтанов на площадях. Теперь ни одна новостройка не обходилась без его атлантов и кариатид. Улицы украсились причудливыми скамейками и урнами из мрамора. Денег, правда, он зарабатывал не так уж много, если, конечно, сравнивать с прежними славными временами, но зато приобрел популярность в городе и, благодаря этому, стал вхож в высшее общество.

Как-то на приеме у мэра его представили синьору Авидо, знаменитому во всей округе миллионеру. Сердце ваятеля неожиданно затрепетало. Он знал, что его новый знакомый был одним из первых, кто воспользовался услугами плотника Карло. И за бокалом отличного мартини Пигмалион сумел перевести разговор на тему о подрастающем поколении.

— Мой-то, конечно, по моим стопам пойдет, — сказал он в ходе этой беседы. — С детства, кроме молотка, других игрушек и не знал. И правильно: я считаю, что дети должны продолжать отцовское дело.

— Вот это вы в точку — про дело, — довольно рассмеялся синьор Авидо. — Мой, знаете ли, тоже весь в меня. Еще совсем юнец, а деловая хватка есть. Как свободная минута выдастся, так всё клады ищет. И представьте: нет-нет да и находит. А то еще биржей интересуется, куда и сколько вложить. Да, толковый парнишка, прямо скажу. И главное — вот: ни к выпивке его не приохотишь, ни к дури там всякой. Не берет это его, потому как деревянный. А курить-то, курить — упаси Боже! Знает, что просто сгорит, вот и не балуется. В общем, чувствую, можно будет ему дела мои оставить.

Да, что же делать! Конкуренция есть конкуренция, и Пигмалион еще раз убедился, что проиграл окончательно. Придется теперь до конца дней заниматься обычной скульптурой, а вовсе не божественной.

И он продолжал трудиться над украшением родного города. Конечно, тоже неплохая работа, даже творческая. Вот только грусть нападала по вечерам, стоило только вглядеться в черты любимой супруги — черты, оставшиеся такими же, как тогда, когда он впервые увидел Галатею живой. И Пигмалион вспоминал, с каким упоением работалось ему прежде, как окрыляло сознание того, что каждый его удар приближал чье-то счастье, какое упоение приносило осознание того, что ему покровительствуют боги.

Так проходили годы…

Пигмалион не очень любил появляться там, где были установлены его работы. Даже не собирал газетных вырезок или сувенирных открыток с их изображением. Этим тайком занимался сын, и не только из гордости за родителя, но и потому, что сам часто прикладывал руки к работе скульптора. Отец же предпочитал выходить на улицы в темное время суток.

И вот как-то однажды во время такой поздней прогулки ему повстречался синьор Авидо. Богач шел медленно, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух. Пигмалион поздоровался и спросил, почему он разгуливает пешком.

— Теперь уж не до машины, синьор скульптор, — ответил Авидо — На всем приходится экономить.

— Как-как? — искренне удивился Пигмалион. — Неужели вы обанкротились?

— Не то слово! Пошел по миру. Разорен в пух и прах.

— Как же это?

— Вы представить себе не можете, что произошло! — воскликнул Авидо, скорбно возведя глаза к небу. — Мальчишка мой вымахал, двадцать лет ему уже. Ну, я и решил, что пора ему мои дела доверить. Оставил его вместо себя на месяц, а сам на курорт отправился. И что бы вы думали? Возвращаюсь, а от состояния меньше трети осталось. Этот болван деревянный!.. Ладно бы на бирже проиграл, ладно бы не туда вложил — это все простительно. А то взял да и перевел деньги сиротским приютам! И дурень такой! — не догадался даже в газеты сообщить, хоть бы реклама была. «Да не переживай, папа, — говорит, — я тебе еще клад найду».

Одно только утешение, — вздохнул синьор Авидо после долгой паузы. — У всех, кто деревянных мальчишек понабрал, такие же дела творятся. У торговца Имброллио парень бесплатную больницу открыл. У судовладельца Борселлино сын бедным рыбакам новые сети раздает. А сын издателя Аллегато учебники школьникам поставляет, и опять-таки бесплатно!

Скульптор из вежливости скрыл улыбку, хотя смех так и рвался наружу.

Конечно, конечно! В который раз подтвердилась поговорка «Скупой платит дважды». Те, кто решил обзавестись готовыми наследниками, не догадались, какое будущее их ожидает. Ведь куклы старого плотника были неизменно настроены только на добрые дела. Да, они обладали поразительной способностью приобретать богатства, но считали своим долгом раздавать их беднякам. Да и что еще мог заложить в свои творения человек, привыкший зарабатывать на жизнь тяжким трудом? А именно таким был старый Карло.

— Нужно моего сына как-то образумить, — закончил синьор Авидо. — Вот только как, как?

Его горестные восклицания продолжали сотрясать ночную тишину, даже тогда, когда скульптор попрощался с ним.

Минуло несколько дней. Пигмалион, как обычно, трудился в мастерской, высекая очередного атланта. Неожиданно вбежал сын.

— Папа, папа! — закричал он. — К тебе посетитель. Говорит, что, хочет сделать частный заказ.

«Вот оно, началось! Я так и знал, что обо мне теперь снова вспомнят», — удовлетворенно подумал скульптор и, подогреваемый любопытством, спросил:

— А он представился?

— Да, назвался синьором Авидо.

Ишь ты! Вот уж не думал, что старый скупец решит обратиться к нему. Вроде бы после истории с Карло должен за версту обходить всякие подобные штучки. И небось надеется на скидку по знакомству.

В приподнятом настроении Пигмалион направился к дверям. Однако увидел там отнюдь не того, кого ожидал. Визитер оказался совсем молодым. Нос у парня был очень длинным, заостренным, а на коже виднелись характерные древесные разводы.

— Бон джиорно, синьор ваятель! Видите ли, мой отец, Авидо-старший, прямо-таки пристал ко мне с женитьбой. Говорит, тогда уж мне не до глупостей будет. Велел сделать блестящую партию. Вот я и решил: уж если так, то надо мне именно к вам. Я слышал, что самых прекрасных невест можно найти лишь у вас…

⠀⠀

⠀⠀ Кирилл Берендеев

Рукопись молодого человека

Он пришел ко мне около пяти. Я как раз собирался уходить, допивал остывший чай и правил какой-то текст, повествующий о разделах Польши, — для исторической странички нашего журнала.

Вид у него был обыкновенный, даже заурядный: потертая кожаная куртка, нежно-голубые, как июльское небо, джинсы, стоптанные замшевые полуботинки. Возраст? Ну где-то от двадцати семи до тридцати пяти. И лицо — слишком уж незапоминающееся, напрочь лишенное каких-либо характерных черт, так что моему глазу было не за что зацепиться. Вот разве прямой пробор коротких каштановых волос и тонкие, совершенно неуместные на его узком смуглом лице усики и бородка, даже, скорее, не бородка, а длинная щетина.

Перед тем как войти, он робко постучал и, еще не дождавшись моего ответа, заглянул в проем двери.

— Простите, пожалуйста, вы редактор отдела поэзии? — Голос молодого человека оказался тихим, каким-то хрупким; казалось, он не в состоянии говорить громко из опасения сорвать его.

Я жестом пригласил его войти и присесть в кресло, стоявшее перед моим столом. Чашку с недопитым чаем пришлось отставить в сторону, дабы не смущать припозднившегося посетителя.

— Да, — подтвердил я, — редактор отдела поэзии. Чем порадуете?

Молодой человек осторожно уселся в кресло. Папку, что он принес с собой (потертую, из кожезаменителя под «крокодила»), положил на колени. Робко осмотрелся. Поскольку в подобных ситуациях я не люблю долгих пауз, то повторил свой вопрос.

Он вздрогнул.

— Да-да! — Взвизгнула «молния», и из папки была извлечена кипа листов примерно в палец толщиной. — Я тут написал кое-что. Хотел с вами посоветоваться.

— Так это вы звонили днем?

— Я. — Он покраснел. — Извините. Так вышло, мне пришлось задержаться на работе. Я вас… не слишком обременяю?

— Нет-нет, у меня еще есть время. Давайте ваше творение.

Он протянул мне листы, но как-то неохотно, а затем неожиданно и вовсе отдернул руку.

— Я вам не сказал… не предупредил, — начал он вместо извинения. — То есть забыл сказать по телефону, какую хотел бы получить от вас консультацию. Видите ли, все это не совсем обычно. Одним словом… — И снова протянул мне рукопись, так же робко.

На этот раз я оказался проворнее и мгновенно выхватил ее из его рук. Сперва мне подумалось, что держу рукопись вверх тормашками, но это ощущение длилось лишь несколько мгновений. Положил рукопись перед собой на стол и быстро пролистал. После чего поднял глаза на посетителя. Мой взгляд был достаточно красноречив, но никакого объяснения я поначалу не услышал. Поэтому закрыл рукопись и отодвинул ее от себя к краю стола. Ни один знак в ней мне не был понятен.

Молодой человек это заметил.

— Это… это — поэма, я назвал ее «Бар-Рекуб и дева из Самаля». Писать пришлось от руки, — посетовал он, — извините, да, я не каллиграф… Словом, покорпел. Таких шрифтов нынче нет и быть не может, а использовать компьютер тут вряд ли возможно, его клавиатура слишком мала. Да, вот так.

Кажется, он разговаривал сам с собой. Я еще раз вгляделся в страницы, густо усыпанные ни на что не похожими значками, и спокойно сказал:

— Послушайте, лучше объясните мне, что это такое. И какое я имею ко всему этому отношение?

Он резко вскинул голову:

— Это поэма. А вы — редактор отдела…

— Да, отдела поэзии, — закончил я за него. — Я понимаю. Поэма, да. Вы уже сообщили мне сей факт. Я даже могу догадаться, судя по названию, что она о любви. Известного героя к писаной красавице, признание которой ему и предстоит завоевать.

Молодой человек радостно кивнул и улыбнулся:

— Вы действительно хорошо знаете древнеарамейский, мои знакомые не ошиблись, порекомендовав обратиться по этому поводу именно к вам.

Я встретился с ним глазами.

— Кажется, вы приписываете мне чужие заслуги. Я понятия не имею, ни что это за язык, ни уж тем более, что тут написано даже самыми крупными буквами.

Он изумленно воззрился на меня:

— Вы шутите?

Я покачал головой. А потом… В общем, этому молодому человеку очень не хотелось верить моим словам, и мне пришлось приложить изрядную долю красноречия, дабы убедить его в непреложной и весьма печальной для него истине: он обратился не по адресу. Рекомендации, данные его знакомыми, относились к совершенно неизвестному мне лицу.

— Да, но тогда как же вы сумели догадаться о содержании моей поэмы? — недоуменно вопросил он.

Я только отмахнулся:

— Оставьте это! Поработаете с мое в редакции… Лучше скажите, как вам удалось вот эдак зашифровать свой текст?

Молодой человек глянул как-то странно, а у меня появилось желание прекратить этот разговор и, сославшись на конец рабочего дня, попросить литератора покинуть мой кабинет.

— Это древнеарамейский, примерно одиннадцатый век до нашей эры, — услышал я торопливое объяснение. — В то время еще не выработался собственно арамейский алфавит, понимаете? В самом же письме чувствуется заметное влияние некоторых ханаанских диалектов — в большей степени финикийского. Вот, к примеру, этот знак, — он перегнулся через стол и ткнул пальцем в середину первой страницы, — имеет происхождение от финикийского.

— Подождите минутку! — попытался я вернуться к началу, но не тут-то было.

— Дело в том, что моя поэма написана еще до того, как арамейский язык разделился на восточную и западную ветви диалектов! — И, сказав это, мой посетитель тяжело опустился в кресло.

Я посмотрел на него повнимательнее. Теперь он глядел куда-то вбок, избегая моего взгляда. Еще больше ссутулился, как бы ушел в кресло. Видимо, чувствовал себя далеко не лучшим образом. Я помолчал. Нет, в сущности, самый что ни на есть обыкновенный с виду парень.

— Арамейский, — медленно произнес я. — Арамейский… — Мой собеседник резко поднял голову, ожидая моего продолжения. И я продолжил: — Это в Месопотамии, если не ошибаюсь?

— Да, вы правы. Он встречался в Элефантине, Дамаске, Лагеше, Хамате и других государствах Передней Азии того времени. Позднее он распространился и в Междуречье, среди асссирийцев, вавилонян. Потом его переняли евреи — ранние диалоги Талмуда написаны именно на нем, я уж не говорю о том, что на него была переведена сама Тора, не говорю уж о книгах Эзры, Даниила. Как-никак это был язык межплеменного общения всей Передней Азии. Да, — спохватился он, — а позднее к ним добавилась книга Есфири! И еще…

Мне пришлось прервать его:

— Очень хорошо! Значит, вы перевели свою поэму на арамейский. А оригинал? Почему бы…

— На древнеарамейский! — вежливо поправил он. — И не перевел — написал. У меня нет никаких оригиналов, нет и переводов на другие языки. Мне кажется, это было бы несправедливо.

Последнее замечание меня немало удивило.

— По отношению к кому? К арамейцам?

— Хотя бы и к ним. Понимаете, еще в школе я заинтересовался культурой Передней Азии. Той, что существовала до завоевания ее Вавилоном. Сперва мифологией…

— Легенда о Гильгамеше?

— Нет, ну что вы! Это же двадцать восьмой век до новой эры, Шумерское царство, а я говорю об одиннадцатом.

Как я ни напрягал свою память, но ничего путного вспомнить не сумел.

— Каюсь, не знаю. Вы говорите, до вавилонского завоевания или до ассирийского?

— Да-да! Мне самому был очень интересен своей загадочностью именно этот период в истории Передней Азии. Понимаете, практически сохранилось очень мало документов, каких-либо литературных или исторических памятников. Вавилоняне, а затем и арабы камня на камне там не оставили. Так что мне пришлось, чтобы досконально во всем разобраться, самому ехать в Сирию. Видите ли, современный сирийский язык ближе всех к арамейскому, да и большая часть государств, народы которых говорили на том праязыке, проживали именно в границах современной Сирии. И мне просто было необходимо совершить подобное паломничество!

Вот так! Нет, он становился мне не то чтобы симпатичен, а как-то престранно интересен. Я вздохнул и не спросил, а утвердил:

— И вы выучили язык.

— Ну, более или менее, если так можно выразиться.

— И написали эту поэму.

— Да, но я рассчитывал…

— На что, если не секрет?

Он замолчал. Сперва разглядывал книжные шкафы, занимавшие большую часть кабинета, затем снова бросил взгляд на меня. Я воспользовался этой паузой:

— Сколько человек, по-вашему, говорит на арамейском… на древнеарамейском, я хотел сказать?

— Видите ли, — и снова пауза, — за этим я, собственно, к вам и пришел. Я рассчитывал, что вы сможете… но так получилось, что мои знакомые ошиблись, назвав вашу фамилию. Словом, я даже не знаю, как на нем говорить. Только приблизительно. Если на то пошло, я даже не в состоянии прочесть собственную поэму.

Мой взгляд привел его в состояние полнейшего замешательства.

— Значит, вы мне не верите?

— Да нет, кажется, я готов верить всему, что вы скажете.

Шутка оказалась на редкость неудачной. Молодой человек снова замкнулся в себе, однако вскоре мне удалось уговорить его не обращать внимания на мои дурацкие и совершенно неуместные замечания. Он успокоился и продолжил:

— Я закончил эту поэму полгода назад. А начал, наверное, года три с лишним назад, там, еще будучи в Сирии.

— И сирийский вы знаете тоже?

— Да, местные мне даже говорили, что знаю неплохо. И еще немного иврит. Это довольно близкие языки. Ну, может, как польский и чешский. Или русский. В конце концов, у всех них один корень. А кроме того…

Теперь я не прерывал его, кажется, минут десять: мне самому стало интересно все то, о чем рассказывал мой собеседник. Потом все же решил встрять с новым вопросом:

— Извините, вы мне так и не сказали, почему вы не можете…

Молодой человек торопливо кивнул:

— Простите, я несколько увлекся. Для меня это животрепещущая тема, понимаете, я могу говорить о ней часами! Еще раз извините, что я так отвлекся и потратил драгоценное для вас время. — Тут он взглянул на часы и продолжил: — Дело в том, что семитское письмо — а именно к нему относится арамейское — принадлежит к так называемым консонансным. То есть в алфавите практически полностью отсутствуют гласные буквы. А эта традиция идет еще с финикийской азбуки, она как раз и повлияла на все существовавшие и существующие языки того региона. Весь алфавит, за малым исключением, представляет собой упорядоченный набор согласных букв, к которым обыкновенно присоединяется некая заранее оговоренная гласная, не указывающаяся при письме. В каждом случае — своя, но бывают и исключения, как же без них. Они-то, эти исключения, на протяжении веков совершенно запутали все подобные алфавиты. Интересно, что, скажем, в иврите только в нашем веке окончательно установили и систематизировали все огласовочные знаки, а также более четко развели гласные и согласные. Например, ранее буквы «u» и «v»…

— Да подождите! — прервал я его. — Давайте перейдем к вашей поэме. Так, значит, вы не можете прочитать ее оттого, что понятия не имеете о правилах тогдашней огласовки? Так?

— Ну не то что не имею понятия, а почти не знаю.

— Однако же поэму вы все же написали. Основываясь на чем, хотелось бы знать?

Он слегка поморщился:

— Дело не в огласовке. Как и любой другой мертвый язык, древнеарамейский изучен вполне достаточно для того, чтобы почти со стопроцентной вероятностью определить, чему соответствует тот или иной символ, то или иное слово или понятие. Вовсе не обязательно знать, как они читаются, чтобы составлять из букв слова, а из слов — предложения. Понимаете? Вместо этого необходимо знать историю языка, его культуру, традиции и так далее, вплоть до орфографии и грамматики. Хотя какая грамматика в древнеарамейском!

— Я уже заметил. Мне только интересно, каким образом вы можете понимать этот набор букв?

Тут молодой человек улыбнулся:

— Сила привычки. Так же, как и вы читаете текст на русском, я понимаю его на древнеарамейском. Не имеет значения, что абзацных отступов, запятых и точек в нем пока еще нет. Существуют традиции в построении предложений, определенные синтаксические конструкции, штампы, обороты и так далее. Кроме того, некоторые знаки при написании в конце, середине или начале слова имеют различный вид, вот как этот, например. — Он опять перегнулся через стол и ткнул пальцем в один из листов рукописи. — Это тоже облегчает понимание. А вообще-то, когда привыкаешь писать на древнеарамейском, перестаешь обращать внимание на такие мелочи. Я изучал этот язык больше десяти лет, изучал самостоятельно, разумеется, ну и кое-чего достиг, раз уж смог написать «Бар-Рекуба».

Последнее прозвучало не без гордости. Я это заметил, хотел было задать очередной вопрос, но мой собеседник вновь опередил меня:

— И знаете, чего бы мне хотелось больше всего? Не смейтесь, пожалуйста: просто услышать, как звучит моя поэма в устах хранителя этого языка, человека, засыпавшего под колыбельную на этом языке, думающего, разговаривающего и слушающего только его. Подарить ему это произведение, услышать его замечания и комментарии к написанному. Услышать наконец язык, который мертв почти две тысячи лет!

— У вас есть единственная возможность, — заметил я, усмехнувшись, — отправиться туда, в ваш Самаль века эдак восьмого-десятого до Рождества Христова, — и услышать.

Он отреагировал на мою усмешку вполне по-деловому и кивнул в ответ:

— Разумеется, вы правы. Именно для этого первый вариант рукописи я начертал на пергаменте. А вам принес вариант на бумаге… пускай и мелованной.

Мысль, которая уже пару раз всплывала в моей голове в течение нашей беседы, наконец материализовалась в такой вопрос:

— И что же вы сделаете с первым вариантом?

Молодой человек покрутил головой и мрачно изрек:

— Кажется, вы начинаете сомневаться в моем душевном здоровье. Да нет, не надо оправдываться, я все вижу! — И затем продолжил спокойно: — А на самом деле… на самом деле существует такая возможность, да, существует. Более того, не далее как сегодня я воспользовался ей, дабы попасть к вам.

Я ожидал, что сейчас он извлечет откуда-нибудь из кармана некий хитроумный приборчик, который и позволил ему встретиться со мной, преодолев разницу во времени, в прямом смысле слова, но вместо этого молодой человек только широко улыбнулся.

— Вы ждете чуда, — заговорил он. — Вы всегда ждете чуда, всегда и везде, но не хотите просто верить словам, доводам, сколь бы ни были они убедительны. В самом деле, что может измениться за столь короткий срок в человеке? Ничего.

— Э, нет, — попытался возразить я. — Отчего вы так…

Но он прервал меня:

— Согласен, нет смысла верить всему, что говорят. Слова порой бездоказательны. Порой бессмысленны. В любом случае ныне они уже ни к чему не обязывают изрекшего их… Ладно, вот что. Раз уж на то дело пошло, я хочу вам кое в чем довериться. Это связано с моим путешествием в Переднюю Азию. Только прежде обещайте сделать кое-что взамен.

— Если это будет в моих силах, — осторожно ответил я.

— Да. Разумеется, в ваших, иначе я никогда бы не осмелился потревожить вас своей просьбой.

— Так я вас слушаю.

— Видите ли, — молодой человек склонился ко мне, его невыразительное лицо оказалось буквально в нескольких сантиметрах от моего, — я хочу услышать имя Бога.

— Какого Бога? — не понял я.

— Того самого, единственного. Бога иудеев. Только не говорите, что знаете Его настоящее имя. Яхве, Саваоф, Иегова, Шадцай — это все производные, это имена имен, а настоящее имя Бога произносилось только в запретной комнате Храма, и только первосвященник имел право обратиться к Нему, назвав Его настоящим именем, и только раз в году, в день искупления, в день, наступающий после «десяти дней страха», в Йом-Кипур. Только первосвященник — остальным не дозволялось знать Его имя, лишь начертание имени и имя Его имени, которое следует произносить, когда встречается это начертание. То, что позднее греки назовут тетраграмматоном. — Он схватил ручку с моего стола и быстро начертал в углу своей рукописи четыре латинские буквы: Y Н V Н. — Это приблизительный перевод, как вы сами понимаете. Приблизительно он означает то, что обладатель этого имени был, есть и пребудет вечно, — быстро произнес молодой человек. — Именно эти буквы стояли в библейских текстах или в литургических песнопениях. И дабы не осквернять священное имя простым его произношением, было придумано имя имени — Адонай. Когда в тексте встречалось обращение к Богу, правоверные евреи восклицали: «Адонай элохим!», то есть «Господь Бог!».

На некоторое время воцарилось молчание. Я медленно переводил взгляд с латинских букв на моего посетителя, сгорбившегося в кресле напротив; он теребил пустую папку, ничего не добавляя к своим словам. Наконец я решился:

— Так что же мне…

— Просьба очень простая, — тут же откликнулся молодой человек. — Я прошу вас сохранить эту рукопись до моего возвращения. И все. Положите ее в сейф, пускай она полежит там в неприкосновенности некоторое время. А когда я вернусь… я позвоню вам. Ну, например, по этому телефону, — И он показал на черный дисковый аппарат. — Только, пожалуйста, дождитесь меня, обещайте.

— Хорошо, обещаю. Но вы же не знаете его номера, номера этого телефона.

— Ничего страшного, это не так важно. Для меня куда важнее сделать две вещи: услышать свою поэму из уст песнопевца и узнать имя Бога, надо только попасть в еврейское поселение во время Йом-Кипура. Иврит, кстати, очень много перенял от арамейского, особенных проблем у меня быть не должно… Да, прошу вас, уберите рукопись.

Я подошел к сейфу, открыл его, повернулся, чтобы взять рукопись со стола, и обнаружил, что кабинет мой пуст. Молодой человек исчез. Исчез молча — должно быть, чтобы оградить себя от моих новых вопросов. Рукопись я немедленно положил в сейф, и теперь, согласно уговору, мне осталось только дождаться возвращения этого странного посетителя.

⠀⠀

Трудно сказать, сколько времени прошло с той поры. Достаточно много. Здание редакции снесли, сам журнал, в котором я работал, перестал существовать, изменился язык, на котором я говорил и говорю, изменились наряды и обычаи, архитектура и культура, стали иными наука и религия, да и народ тоже. А я все так же храню в своем домашнем сейфе заламинированную рукопись на древнеарамейском. И еще я храню тот старый дисковый телефон, по которому мне должен позвонить мой молодой человек. Пусть аппарат лишен шнура и штекера, это не имеет особого значения. Для того, кто хочет найти Свое имя, не нужно никаких средств связи, чтобы связаться со мной.

⠀⠀

⠀⠀ Борис Руденко

Светлый праздник распятия

Дорога шла то вверх, то вниз, вправо и влево, плавно спускалась в изумрудно-зеленые игрушечные долинки, а потом вновь взмывала вверх, прижимаясь к бесплодным скалам и нежно огибая по талии каждую из них. Бубеля до сих пор тревожили последствия вчерашней выпивки, поэтому он очень бдительно следил за выкрутасами дорожного полотна, но все же находил возможность оглядывать окрестности. «Нет, — в искреннем похмельном порыве думал он, — в каждой стране есть своя собственная Швейцария, и ничуть не хуже оригинала».

Изредка дорога раздваивалась змеиным языком, отправляя куда-то в сторону равноценные по качеству покрытия отростки, но основной путь был четко размечен, и Бубель с него не сворачивал.

Он ехал уже целый день, и утомление постепенно давало себя знать. Какую-то развилку он, видимо, просмотрел или проспал в секундном сне, потому что вдруг обнаружил справа на обочине табличку: «ГИВА, 2 км». Выругался и нажал на тормоз. Нужно было разворачиваться и ехать обратно. Но гладкостью асфальта дорога так и призывала продолжать движение, приближался вечер, солнце уже висело над самыми вершинами деревьев, и Бубель решил не противиться. «Гива так Гива, — решил, посылая машину вперед, — не все ли равно, где ночевать!»

Дорога совершила плавный поворот, и он увидел женщину. Она шла в том же направлении, подол ее широкого легкого платья вился вокруг крепких загорелых икр, изредка приоткрывая край белоснежной нижней юбки. Бубель сбавил ход и опустил стекло.

— Прошу прощения, — галантно произнес он. — Я еду издалека и ищу ночлег. В Гиве есть гостиница?

Загорелое лицо и белые зубы. Они блеснули в приветливой улыбке… Лет тридцать или чуть больше — самый прекрасный, с точки зрения Бубеля, возраст женщины.

— У нас есть дом для приезжих, — ответила она. — Он почти всегда пустой, но гостям мы рады.

— Не могу ли я вас подвезти? — предложил Бубель.

Она ответила коротким кивком и уселась рядом, аккуратно уложив на коленях складки платья.

— Вам повезло, — сказала. — Завтра в Гиве праздник.

— Замечательно! — вздохнул он. — Но завтра мне нужно ехать дальше, меня ждут дела.

— У нас праздник особенный, вы обязательно должны посмотреть.

Нехитрые деревенские радости Бубеля совершенно не привлекали, однако, не желая возражать, он отделался чем-то неопределенным. При некотором воображении этот звук можно было счесть за согласие.

⠀⠀

Деревенька (или маленький городок?), как он и ожидал, оказалась чистенькой и аккуратной. Симпатичные домики за невысокими оградами, яркие ухоженные клумбы. Главная улица, по которой они въехали в поселок, упиралась в невысокий холм с округлой вершиной, покрытой травой. На маленькой центральной площади, за столиками открытого кафе, несколько стариков неторопливо потягивали пиво.

— Вот здесь, — показала спутница Бубеля на двухэтажный дом красного кирпича. — Я вас провожу. — И мелодично позвала, пройдя сквозь стеклянные двери в просторный холл: — Овадия, Овадия! У нас гости!

Раздались шаги, из-за двери за стойкой вышел толстяк со светлыми глазами на круглом, усмешливом лице.

— Ах-ха! — восторженно вскричал он. — Гости! Это же замечательно! Как же давно у нас не было гостей! Очень рад, очень! Господин?..

— Бубель, — отрекомендовался Бубель. — Инспектор Бубель. Полицейское управление Намариса. Надеюсь, я не доставил вам лишних хлопот?

— Ни в коей мере, — заверил толстяк. — Лучшая комната к вашим услугам. Уместно ли спросить: что привело вас к нам?

— Вполне, — кивнул Бубель. — Уместно… Исключительно желание найти кров для ночлега. Утром я должен ехать дальше.

— Утром? — Овадия всплеснул руками. — Но завтра же у нас праздник! Лия, неужели ты не сказала?

— Она сказала, — заверил Бубель. — Но к сожалению, я не смогу задержаться. Меня ждут дела.

— Но вы обязательно должны посмотреть! Это наш самый главный праздник в году.

— Свой главный праздник в этом году я уже отметил, — добродушно усмехнулся Бубель. — Свой день рождения. Всего лишь вчера, но, поверьте, воспоминанием об этом празднике я до сих пор полон до краев.

— Какую же цифру прожитого вы отмечали? — спросила Лия. — Если, конечно, мой вопрос не покажется вам нескромным.

— Отнюдь! Я не женщина и не политик, тут нет места тайне. Вчера мне исполнилось тридцать три года.

— Тридцать три! — в один голос вскричали Овадия и Лия. — Это просто поразительно!

— Что же вас так поразило? — несколько смутился Бубель.

— О, ничего, ничего! — И Овадия сделал успокаивающий жест. — Простое совпадение. Но тогда вы тем более просто обязаны остаться посмотреть наш праздник.

— Постойте, — вдруг сообразил Бубель, — завтра же пятница!

— Пятница! — одновременно подтвердили Лия и Овадия. — Именно так!

— Однако… — Бубель хотел было задать следующий вопрос, но махнул рукой. — Где моя комната?

— Лия, детка, проводи господина! — Толстяк бросил ей ключ, и Лия его ловко поймала.

Бубель двинулся за ней к лестнице на второй этаж, но остановился и спросил:

— Кстати, господин Овадия! Не заезжал ли в ваш городок примерно год назад некий господин Краксик?

— Как вы сказали? — Овадия немедленно извлек из-под конторки толстый том. — Краксик? Сейчас мы глянем… — Некоторое время он листал страницы, что-то бормоча себе под нос. — Увы, нет! — Лицо толстяка выражало глубочайшее сожаление. — Господин с таким именем тут никогда не останавливался. Гости бывают у нас так редко, так редко…

Он шумно захлопнул книгу и отправил ее на прежнее место. И тут, уже вдогонку Бубелю, Овадия объявил:

— Господин Бубель! Имею честь пригласить вас поужинать за счет заведения. Ждем вас через полчаса к столу!

⠀⠀

Через полчаса они втроем сидели за накрытым столом. Ужин оказался по-деревенски незатейливым, но обильным и вкусным. Свиная отбивная размером с ладошку великана, жареный картофель и гора салата из свежих овощей. Овадия то и дело подливал из глиняного кувшина в стакан Бубеля терпкое молодое вино. Оно возбуждало аппетит, на смену которому постепенно приходило состояние благостного покоя.

— Скажите, господин Овадия, — наконец спросил Бубель, ковыряя во рту зубочисткой, — почему вы справляете праздник именно в пятницу? Согласитесь, это несколько… не по-христиански.

— Ни в коем случае не соглашусь! — горячо воскликнул тот. — Праздник распятия должно справлять именно в пятницу, и ни в какой другой день!

— Как вы сказали? Праздник… э, распятия? — Бубель поперхнулся и едва не проглотил зубочистку. — Но такой праздник мне неизвестен.

— Естественно! — И тут на лицах Овадия и Лии одинаково обозначились гордость и вежливое превосходство. — Праздник распятия справляем только мы!

— Но… — И следом сквозь распахнутые окна в эал ворвался шум, который и прервал Бубеля на полуслове.

Посередине улицы двигалась толпа людей. Впереди десяток мужчин несли на плечах громадный крест из свежеструганых брусьев. Следом бежали мальчишки, а по всему городку возбужденно лаяли собаки. Странная процессия миновала гостиницу, и вновь стало тихо.

Ошеломленный Бубель поднял стакан и сделал приличный глоток.

— Сейчас мы вам все расскажем. — Лия мягко положила ладонь на его руку. — Просто вы не знаете того, что уже очень давно стало известно нашим прадедам.

И сразу вступил Овадия.

— В чем смысл распятия, как вы думаете? — спросил он. И стал ожидать ответа с нетерпением — так, словно уже был уверен, что Бубель непременно ошибется. — Зачем Он сделал это?

— Во искупление людских грехов, — осторожно ответил Бубель. — Он принял наши грехи на себя.

— Вот и неправильно! — Овадия и Лия залились веселым смехом. — Все так говорят уже две тысячи лет, но только наши деды дознались до истины.

— Какой истины? — Бубель чувствовал себя совершенно сбитым с толку.

— Не наши, не наши грехи пытался Он искупить собственной жертвой, а свои, свои! — торжественно объявил Овадия.

— Это в каком смысле?

И тут негромко и мягко заговорила Лия:

— Землетрясения, наводнения, извержения вулканов, эпидемии… Неужели вы думаете, что все эти беды обрушиваются на род людской в наказание за некие проступки? И неужели вы считаете, что великое существо способно на месть? И разве всяческих бед стало меньше после Его жертвы? Разве здесь есть место хоть какой-то логике?

— Не понимаю, — уже тупо сказал Бубель.

— Все намного проще и печальней, — снова вмешался Овадия. — Эти ужасные катаклизмы — результат серьезных технических ошибок проекта.

— Какого проекта? — Бубелю потребовалось немедленно сделать еще один глоток вина.

Овадия сотворил широкий плавный жест, словно попытался заключить в объятия весь мир.

— Вот этого, — воскликнул он, — проекта Сотворения! Его — Его! — ошибок. Он был так небрежен, так небрежен — и на стадии проектирования, и воплощения задуманного. А исправить эти ошибки оказалось уже невозможно.

— А что же тогда сказать о человеке? — продолжила Лия. — Разве возможно было придумать нечто более несовершенное? Злобное, жестокое, безжалостное существо, с наслаждением истребляющее себе подобных. И это, именно это Он назвал венцом своего творения?

— Однако вы… — Бубель переводил взгляд с Овадия на Лию и все-таки подозревал, что ему просто морочат голову.

— Да-да! — Лия легонько хлопнула по столу ладошкой. — Он увидел это и ужаснулся — ужаснулся, сколь серьезны Его просчеты. Поэтому Он и не смог оставить все без последствий. Ведь в Нем самом нет тех изъянов, что заложены в человеке. Вот Он и пошел на крест. Это была Его великая искупительная жертва. Но к сожалению, люди опять ничего не поняли.

— Понимаю, — кивнул Бубель. — И ввиду изложенного… я хотел сказать, в свете вышеупомянутого… — Тут он заставил себя на секунду остановиться. — В общем, поэтому вы ежегодно отмечаете это… м-м, событие.

— Не совсем так, — сказал Овадия. — Не отмечаем, а продолжаем.

— В каком смысле? — в который уже раз произнес Бубель.

— Завтра будет распятие. Настоящее распятие, — уточнила Лия. — Утром Он придет, чтобы взойти на крест. Он делает это каждый год.

— Безумие какое-то! — Бубель внезапно рассердился: теперь он был абсолютно уверен, что его попросту дурачат. — Что за чушь!

— Завтра вы сами все увидите, — обиделся Овадия. — Он пройдет вот по этой самой улице, мимо моей гостиницы, прямиком на холм, который мы по давней традиции называем Лысой горой.

— Разве с тех пор что-нибудь изменилось в лучшую сторону? — снова заговорила Лия. — Реже случаются катастрофы? Меньше гибнет невинных людей? А сами люди разве стали лучше? Они уже не убивают друг друга в бесконечных войнах? Напротив! Свойство допущенных Им ошибок таково, что положение только ухудшается. Вина Его и прежде была велика, а теперь стала безмерна. Он понимает это, но не в силах что-либо изменить!

— Не в силах! — закричал Бубель. — Как такое может быть, что Он не в силах?! Кто это попытался измерить пределы Его силы?! Уж не вы ли?

— Вы правы, вы совершенно правы, — успокаивающе согласился Овадия. — Конечно, Он может в любой момент завершить эксперимент, вернув все, как говорится, в нулевую стадию. Такой поступок был бы вполне понятен для нас, Его неполноценных созданий. Но только не для Него самого! Намеренное зло и Он — абсолютно несовместимы!

— Ну, хорошо. — Бубель уже давно ощущал усталость от этого безумного спора. — Тогда скажите на милость, почему Он является именно к вам? Не в Иерусалим, в конце концов, а в вашу паршивую деревеньку?

— Наша деревенька вовсе не паршивая, — обиженно надула губы Лия, но Овадия почему-то обрадовался.

— Это объяснить легче всего! — воскликнул он. — Только мы одни — одни во всем громадном мире — правильно поняли суть происшедшего. Только мы! И Ему это стало известно, потому что Он знает все. Вот почему Он приходит именно к нам уже почти две тысячи лет. Каждый год!

Голова у Бубеля шла кругом, и причиной тому было вовсе не молодое вино.

— Не могу назвать себя истинно верующим, но то, что вы говорите, звучит просто кощунственно, — подытожил он.

— Кощунственно? — Овадия и Лия смотрели на него удивленно. — Откуда такой вывод? Вовсе нет! Абсолютная реальность. Завтра вы все увидите сами.

— Завтра, завтра, только не сегодня, — тупо пробубнил Бубель.

Кажется, Овадия верно понял, в каком он состоянии.

— Лия! — сказал он. — Наш гость утомился от разговоров. Довольно, в самом деле. Кажется, пришло время угостить его нашим фирменным напитком. Принеси-ка сюда бутылочку «Райского сада».

Прошелестев юбками, Лия убежала и тут же появилась вновь с пузатой, покрытой пылью бутылкой темного стекла. Пресекая слабые протесты Бубеля, Овадия наполнил его бокал густой рубиновой жидкостью.

— Выпейте, господин Бубель. Это лучшее, что существует в нашем несовершенном мире.

Бубелю совсем уже не хотелось пить. Тем не менее он заставил себя покорно пригубить рюмку, потом сделал осторожный глоток, за ним другой, третий…

— Потрясающе! — пробормотал он. — Вот тут, пожалуй, я готов с вами согласиться.

Действие вина оказалось почти мгновенным, странным, но, несомненно, приятным. Бубель почувствовал легкость во всем теле и веселую ясность мыслей. Все вокруг окрасилось в розовые тона, он понял, что не встречал прежде собеседников милей, чем Овадия и Лия.

— Глупости все это, глупости, — негромко произнес он, и слова эти, пожалуй, относились уже не к предмету их беседы, а к собственным попыткам спорить.

— Кстати, господин Бубель, кто этот Краксик, о котором вы спрашивали? — услышал он голос Овадии.

— Краксик? Да никто. Какой-то коммерсант средней руки. Год назад ушел из дома да так и не вернулся. Наверное, сбежал к любовнице с деньгами партнера. Его жена до сих пор требует, чтобы мы его нашли… Вы не позволите еще бокал этого чудесного напитка?

Лия обошла стол и наполнила бокал Бубеля. Склонившись, она на мгновение коснулась его плеча упругой грудью. Это прикосновение перевело его мысли в иную плоскость. Он сделал глоток и попытался ласково погладить ее пальцы, но движение отчего-то получилось неточным. Короче, Бубель промахнулся и едва не потерял равновесие.

— Черт возьми! — с виноватой улыбкой сказал он. Мир вокруг него уже кружился с легким звоном, лица собеседников уплывали куда-то далеко, стены помещения внезапно раздвинулись, и само оно сделалось огромным до бесконечности.

А потом Бубель заснул, заснул с радостной улыбкой на лице. Но произошло это, кажется, уже в его комнате.

⠀⠀

В дверь постучали, и Бубель проснулся.

— Эй! — услышал он голос Лии. — Господин Бубель! Пора вставать. Мы опоздаем на праздник!

— Праздник, — сонно пробормотал он. — Какой праздник?

И тут вспомнил все вчерашние разговоры. Бред какой-то!

— Я сейчас, — откликнулся он, вскакивая с постели. Именно «вскакивая»: чувствовал он себя на редкость бодро. Вчерашние молодое вино и «Райский сад» не оставили в нем никаких неприятных ощущений.

Привести себя в порядок и спуститься к хозяевам было для него делом нескольких минут. На столе уже стоял легкий завтрак. Лия, одетая в ярко-алое платье, сидела на стуле у двери и нетерпеливо постукивала носком туфельки по полу.

— Можете не торопиться, господин Бубель, — успокоил появившийся из-за стойки Овадия. Он тоже был облачен в нечто праздничное, крупноклетчатое, с белоснежным платочком, торчавшим из нагрудного кармана. — Можете не торопиться, — повторил. — Он еще не пришел.

— Послушайте, господин Овадия, — начал Бубель, надкусывая бутерброд, — вчера мы провели прекрасный вечер. Мне очень понравился ваш мягкий юмор. Но неужели вы думаете, что я всерьез…

— Он идет! — вскрикнула Лия, да так громко и с таким возбуждением, что Бубель не узнал ее голоса и едва не поперхнулся. — Вот Он, вот!

А затем — все еще с гримасой скуки и недовольства — Бубель повернулся к двери. И выронил бутерброд из онемевшей руки.

Бубель увидел Его. В белом и длинном одеянии, окруженный слабым, но ясно различимым мерцанием, Он шел посреди улицы, печально склонив голову на грудь. Нет, вовсе не в одеянии и мерцании было дело: Бубеля, давно уже не мальчика, не мог ввести в заблуждение даже самый изощренный маскарад. Дело в том, что Бубель понял, ощутил каждой своей клеточкой, каждой жилкой: это — Он, действительно Он. И никаких доказательств больше не требовалось.

— A-а! — хрипло и тихо выдавил он, поднимаясь со стула.

Вслед за Ним, в отдалении, шло все население городка — от малого до старого, — разодетое в праздничные наряды. Где-то в задних рядах играл маленький оркестр — в меру торжественно, но в то же время весело. Вместе с Лией и Овадией Бубель вышел на улицу и влился в толпу. Ноги его подгибались, сердце отчаянно колотилось о ребра. Горожане вокруг него переговаривались, стараясь почтительно понижать голос. Бубель невольно прислушался.

— Сегодня Он опоздал на целых две минуты, — утвердила пожилая женщина соседке справа. — Я специально проверяла по часам.

— Твои часы пора выбрасывать, — пренебрежительно отозвалась та.

— Я совсем недавно отдавала их в починку! — оскорбилась первая. — Как ты можешь так говорить!

— Меня начинает тошнить, когда она включает ящик, — жаловался приятелю мужчина слева. — Она смотрит эти дурацкие сериалы, подряд и без перерыва, все до одного, ты представляешь!..

— Добавить капельку уксуса, — убеждал кто-то сзади. — Совсем чуть-чуть, на кончике ложечки, но вкус после этого становится совершенно волшебным…

«Боже мой! О чем они говорят!» — Бубелю сделалось страшно.

Между тем процессия приблизилась к холму. Он все так же шел впереди, Он уже поднимался по склону, и Бубель видел, чувствовал, с каким трудом дается Ему каждый следующий шаг.

— Что происходит? — в панике произнес Бубель. И повторил громче: — Что здесь происходит?

— Тише! Тише! — зашептали ему. — Как можно! — И со всех сторон на него устремились укоризненные взгляды.

Толпа пошла медленней, а потом остановилась и затихла. Спины людей загораживали от Бубеля происходящее на холме, но он услышал мерный стук молотков и тихий, протяжный стон, исполненный страдания.

— Подождите! — отчаянно крикнул он, пытаясь протолкнуться вперед. — Постойте! Что вы делаете?!

Чьи-то руки схватили его с двух сторон, удерживая на месте. Он отпихивался, отбивался изо всех сил, но над холмом, над толпой уже вознесся крест.

— О-о-о! — сказала толпа в едином восторженном порыве.

Оркестр слаженно грянул мелодию на две четверти.

Бухал барабан, весело позванивали медные тарелки. Все стали потихоньку притоптывать и прихлопывать в такт музыке. Бубель вдруг почувствовал, что его вежливо, но непреклонно подталкивают вперед. Люди расступались перед ним, поглядывая на него с каким-то странным, сочувственным интересом. Вот он оказался уже у самого подножья креста, но так и не смог заставить себя поднять голову. Взгляд его затравленно шарил вокруг, пока не натолкнулся еще на один крест, лежавший на земле прямо перед ним.

— Что вы задумали?! — с ужасом воскликнул Бубель. В мгновенном озарении он вдруг постиг все то, что должно сейчас произойти.

— Наш праздник почти никогда не получается так, как тому следует, — тихо пожаловался оказавшийся рядом Овадия. — Мы совершенно не бережем обычаи наших отцов. Всем известно, что на самом деле должны стоять три креста — только тогда священный ритуал можно считать полностью завершенным. Но к сожалению, наши возможности так скромны! В прошлом году у нас был Гестас — господин Краксик прекрасно исполнил его роль, — но не было Дисмаса. А сегодня у нас будет Дисмас — мы на вас так надеемся, дорогой господин Бубель, — но, увы, придется обойтись без Гестаса.

Крест ароматно пах свежеструганой древесиной. По искаженному смертным ужасом лицу Бубеля струился пот, который Лия промакивала аккуратными и нежными касаниями батистового платочка. Оркестр играл все громче и громче, а вскоре звуки музыки сделались и вовсе оглушительными, когда крест Бубеля наконец встал рядом с первым, чуть качнулся и замер неподвижно. Багровая пелена наплывала со всех сторон, и последнее, что увидел Бубель, были Его глаза. Взгляд Его был наполнен состраданием, участием, поддержкой, но одновременно источал такое чувство вины и такую печаль, что тело Бубеля свело судорогой от невыносимой жалости.

Он облизнул сухим языком шершавые губы.

— Отпускаю Тебе грехи Твои, — прошептал Бубель. Дернулся на гвоздях и хрипло закричал: — Отпускаю-ю-у!..

Далеко внизу на площади оркестр играл польку. Трещали петарды, плевались искрами шутихи, над городком взвились разноцветные огни праздничного фейерверка.

⠀⠀

⠀⠀ Филип Дик

Переселенцы

Интересно, — бормотал майор Гарри Хоу, глядя в микроскоп.

— Да, странное место, — откликнулся лейтенант Фарли и присел на стол, подальше от чашек с культурами. — Провели месяц на этой планете, а ни микробов, ни мух, ни крыс… то есть вообще никаких вредных для жизни форм — ничего. Странно.

Хоу подошел к окну и задумчиво посмотрел сквозь него. Зеленые склоны в цветах и лианах; водопады и висячие мхи; фруктовые деревья, озера… Эту планету шесть месяцев назад открыл корабль-разведчик, и теперь следовало дать заключение, годна ли она для землян.

— После Земли здесь немного пустовато, — сказал Фарли и, помолчав, добавил: — Ну, трудись, а я пошел. В зале совещаний открывают конференцию. Они почти готовы дать добро на отправку сюда первой группы переселенцев.

Хоу остался один. Он снял с подставки предметное стекло, выбрал новое и поднял на свет, чтобы прочитать пометки. В лаборатории было тихо и тепло. Солнечный свет мягко струился из окна, а деревья слегка покачивались на ветру. От всего этого тянуло в сон.

Два окуляра микроскопа неожиданно изогнулись и затем сомкнулись вокруг шеи, силясь задушить. Хоу попытался разжать их, но стальные трубки сжимались, словно челюсти капкана. Наконец Хоу сбросил микроскоп на пол и вскочил. Микроскоп тут же вцепился в его ногу. Майор отшвырнул его и выхватил бластер. Микроскоп, покатившись на регулировочных винтах, пустился наутек. Хоу выстрелил, и микроскоп исчез в облачке металлических пылинок.

— Боже мой! — Майор Хоу обессиленно опустился на стул. — Что это?.. — И начал массировать шею.

⠀⠀

Зал совещаний был переполнен, присутствовали почти все офицеры отряда. Командор Стелла Морис постучала указкой по большой карте:

— Этот большой плоский участок — идеальное место для города. Рядом вода и месторождения различных минералов. Переселенцы смогут построить здесь предприятия. Неподалеку крупный лесной массив. — Она оглядела собравшихся.

— А лабораторный отчет поступил? — спросил вице-командор Вуд.

— Да, ничего не найдено. Думаю, мы можем связываться с Землей. Пусть высылают корабль, чтобы забрать нас и доставить первую группу переселенцев. — Но тут ропот, прошедший по залу, прервал ее. Все повернулись к двери, и командор нахмурилась. — Майор Хоу! Когда идет совещание, никто не имеет права мешать!

Хоу качался взад-вперед, вцепившись в ручку двери. Наконец его взгляд остановился на лейтенанте Фарли, сидевшем в центре зала.

— Иди сюда, — прорычал майор.

— Майор Хоу, что все это значит? — раздраженно спросил вице-командор Вуд.

Фарли вскочил и схватил Хоу за плечо:

— Что такое? В чем дело?

— Идем в лабораторию!

— Обнаружил что-нибудь?

— Я сказал — идем! — и, развернувшись, Хоу пошел по коридору.

Фарли последовал за ним.

— Мой микроскоп… — неуверенно проговорил Хоу, когда они оказались в лаборатории.

— Твой микроскоп? А где он?

— Я его застрелил.

— Застрелил? — Фарли посмотрел на майора. — Зачем?

Хоу приоткрыл рот, но так и не произнес ни звука.

— Что с тобой? — спросил Фарли. Потом достал коробку с полки и вынул из нее микроскоп. — Как ты мог застрелить его? Вот же он! Скажи, как это понимать? Ты увидел что-то? Какую-то бактерию? Смертельную? Токсичную?

Хоу стал разглядывать микроскоп. Да, это он, это его микроскоп. Вот царапина. Один из зажимов немного погнут. Пять минут назад этот прибор напал на него, пытался убить, и ничего не оставалось, как уничтожить его выстрелом из бластера.

— Тебе надо успокоиться, старина, — сказал Фарли. — Ты неважно выглядишь…

⠀⠀

Хоу направился в свою комнату. В голове гудело. Неужели он сходит с ума? Но ведь он стрелял из бластера! И стрелял во что-то! А затем сделал анализ воздуха в лаборатории, возле того места, где всадил заряд бластера в микроскоп, и обнаружил металлическую взвесь.

Но как это могло произойти? Бред — микроскоп вдруг ожил и попытался его убить! А потом Фарли достает этот микроскоп — целехонький! — из футляра! Как он там мог оказаться?..

Хоу сбросил форму и встал под душ. Через пару минут потянулся к одному из полотенец на вешалке. Полотенце вдруг обмоталось вокруг запястья, рванув руку к стене. Ткань облепила лицо, мешая дышать. Хоу бешено отбивался, пытаясь вырваться. Наконец полотенце отпустило его. Он упал, поскользнувшись, и ударился головой о стену.

Сидя в луже теплой воды, Хоу посмотрел на вешалку. Там висело два полотенца. Обычные полотенца. Неужели ему опять привиделось?

Он поднялся и потер ушибленное место на голове. Опасливо огибая вешалку, выскочил из душевой. Осторожно достал новое полотенце, вытерся и начал одеваться.

Ремень, укрепленный металлическими звеньями, чтобы носить оружие, выскользнул из брюк, обвился вокруг запястья и буквально впился в него. Хоу и ремень яростно катались по полу: кто кого? Наконец Хоу дотянулся до бластера. Испепеляющие выстрелы…

Еле переводя дыхание, Хоу упал в кресло. И тут же подлокотники начали смыкаться вокруг его рук. Но на этот раз бластер был наготове. Пришлось выстрелить шесть раз, прежде чем кресло мягко развалилось и Хоу смог снова встать на ноги. Он стоял полуодетым посреди комнаты, по-прежнему тяжело дыша.

— Это невозможно! — прохрипел Хоу. — Я наверняка свихнулся.

В конце концов он оделся, вышел в пустой коридор, вызвал лифт и поднялся на верхний этаж.

— Ты с оружием, — укоризненно произнесла командор Морис, когда Хоу вошел к ней. Он покосился на бластер, зажатый в руке, и положил его на стол.

— Что с тобой? Я получила доклад от тест-автомата. Твой коэффициент подскочил до десяти за последний час. — Она внимательно смотрела на него. — Мы же давно знаем друг друга, Гарри. Что произошло?

Хоу сделал глубокий вдох:

— Стелла, мой микроскоп попытался задушить меня.

— Что?! — Ее голубые глаза расширились.

— Потом, когда я принимал душ, полотенце решило меня удавить. Я с ним расправился, но когда начал одеваться, то ремень…

— Охрана! — крикнула командор.

— Подожди, Стелла. Послушай, это серьезно. Это что-то инородное. Меня пытались прикончить обычные предметы. Ты понимаешь: обычные! И вдруг неожиданно они становятся убийцами, смертоносными… Может, это и есть то, что мы ищем?

— Твой микроскоп пытался тебя убить?

— Он был… живой. Хотел задушить меня окулярами.

Последовало долгое молчание.

— Кто-нибудь это видел?

— Нет.

— Что ты сделал?

— Воспользовался бластером.

— Что-нибудь осталось?

— Нет, — неохотно признался Хоу. — По сути дела, микроскоп потом снова оказался в норме. Таким же, как до этого. В футляре.

— Понимаю. — Командор кивнула вошедшим охранникам. — Отведите майора к капитану Дейлу и держите под стражей. — И далее Хоу: — Простите, майор, но пока вы не сможете доказать реальность ваших… э, россказней, мы вынуждены расценивать их как психическое расстройство. А планета еще недостаточно изучена, чтобы позволить вам в таком сотоянии быть на свободе.

Хоу повели по коридору. Он шел не сопротивляясь. В голове гудело. Может быть, он действительно свихнулся?

Они добрались до владений капитана Дейла. Один из конвоиров нажал на кнопку вызова.

— Кто там? — резко прозвучал сигнал автоматической защиты.

— Командор Морис приказала доставить этого человека под присмотр капитана.

Последовала пауза. Затем послышалось:

— Капитан занят.

— Да открывайся же, наконец!

— Можете войти.

Конвоир толчком распахнул дверь и застыл, потрясенный: на полу лежал капитан Дейл, лицо его посинело, глаза вытаращены. Видны были только голова и ноги, а все остальное обматывала красная ковровая дорожка, сжимавшая тело жертвы все туже и туже.

Хоу упал на пол и вцепился в дорожку.

— Скорее! — рявкнул он. — Хватай ее!

Охранники вцепились тоже. Коврик сопротивлялся.

— Да помогите же! — слабо простонал Дейл.

— Ну-ка, взялись!

Они яростно рванули все вместе. Наконец дорожка размоталась и тут же торопливо поползла к двери. Один из охранников выстрелил.

Хоу подбежал к видеофону и набрал номер командора.

— Слушаю! — сказала она, появившись на экране. И тут заметила лежавшего на полу Дейла и охранников с бластерами. — Что… что случилось?

— На Дейла напал коврик, — невесело ухмыльнулся Хоу. — Ну так кто, скажи мне, сумасшедший?

— Я сейчас же отправляю к вам отряд, — откликнулась командор Стелла Морис. — Но кого… в кого?

— Скажи, пусть держат бластеры наготове. А еще лучше, подними всех по общей тревоге. Всех!

Через десять минут, уже у командора, Хоу разместил на столе четыре предмета: микроскоп, полотенце, ремень и ковровую дорожку.

Командор Морис нервно отодвинулась.

— Майор, вы… э, уверены?

— Уверен, Теперь с ними все в порядке. Теперь. Но час назад вот это полотенце пыталось меня убить. Я вырвался и расстрелял его в клочья. Но оно… оно стало таким же, каким было всегда. Безвредным.

— А на меня что набросилось? — усмехнувшись, поинтересовался капитан Дейл. — Вот эта ковровая дорожка?

— Она… или оно выглядело как дорожка! — резко поправил его Хоу. — А то, что напало на меня, выглядело как полотенце. Казалось бы, стабильные неорганические объекты. Невероятно, но любой из них может ожить и стать агрессивным!

⠀⠀

Услышав вой аварийной системы, капрал Теннер тотчас бросился к главному зданию. Перед входом он задержался, чтобы сбросить подкованные металлом ботинки. Возле двери лежали два дезинфекционных матрасика. Сняв ботинки, капрал ступил на один из них. Из матрасика на ноги брызнули струйки воды. Когда эта процедура закончилась, капрал прошел в здание.

Минутой позже к двери подбежал лейтенант Фултон. Скинул ботинки и встал на матрасик (но не на тот, которым только что пользовался капрал Теннер, а на лежащий рядом).

Матрас тут же спеленал его ноги. Лейтенант Фултон попытался высвободиться, но матрас не отпускал. Фултон выхватил бластер, но… но не стрелять же по собственным ногам!

Мимо проходили двое солдат.

— В чем дело, лейтенант?

— Освободите меня от этой штуки! — заорал Фултон.

Солдаты рассмеялись.

— Я не шучу! — Лицо Фултона побелело от боли. — Он схватил меня за ноги! Он… Да помогите же!

Солдаты поспешили на помощь. Фултон упал, продолжая кричать. Наконец солдатам удалось сорвать матрас с ног лейтенанта.

Но ног уже не было — только мягкие полуразложившиеся кости.

⠀⠀

— Теперь мы знаем: это — форма органической жизни, — угрюмо проговорил Хоу.

Командор Морис повернулась к капралу Теннеру:

— Вы видели два матраса, когда подошли к зданию?

— Да, командор. Я ступил на один из них. Обмыл ноги и пошел дальше.

— Счастливчик. Выбрали верный.

— Нам надо быть внимательными, — сказал Хоу, — следить за дубликатами. Несомненно, это, чем бы оно ни было, имитирует объекты, с которыми мы соприкасаемся. Вроде хамелеона. Маскировка.

— Две… — задумчиво пробормотала Стелла Морис, глядя на две вазы с цветами у своего стола. — Два полотенца, две вазы, два кресла…

— Вот именно! — кивнул Хоу. — Тут у нас полно предметов не в одном экземпляре. Одежда, оборудование, мебель. Невозможно быть уверенным, что однажды…

Засветился экран. Появилось лицо вице-командора Вуда.

— Стелла, еще один случай.

— Кто на этот раз?

— Лейтенант Фултон.

— А, черт возьми!

Хоу тем временем продолжил:

— Если это органическая жизнь, то должен быть какой-то способ ее уничтожить. Мы стреляли по ним, этим дубликатам, и несомненно убивали. Значит, их можно убить! Но мы не знаем, сколько их и вообще что это такое… Может быть, это — бесконечно делящаяся субстанция. Нечто вроде протоплазмы… Форма жизни, несущая смерть всему живому. Теперь ясно, почему поначалу мы сочли эту планету безопасной, не обнаружив здесь даже бактерий: с этим ничего не может сосуществовать!

— Но можно убить. А это дает нам шанс, — уверенно сказала Стелла Морис.

— Если мы сумеем вовремя обнаружить ее, эту форму.

Хоу обвел глазами помещение. Возле двери висели две фуражки. Две. А сколько их там было минутой раньше?

Он устало потер лоб:

— Надо найти какой-то яд или, не знаю, коррозийный агент… словом, что-нибудь такое, что уничтожит их всех. Не можем же мы просто сидеть и ждать, пока они нас сожрут! Нужен аэрозоль, который можно распылять.

Командор Морис продолжала вглядываться в вазы.

— Не хочу ничего трогать… — Она прикоснулась к бластеру на поясе. — Я готова палить во что попало.

— Паническая реакция. Спокойно! Иначе мы перебьем друг друга.

⠀⠀

Хоу оторвал глаза от микроскопа.

— Ну что ж, вот и понятно, с чем мы столкнулись. Форма протоплазмы с неограниченной вариабельностью. — Он поднял баллончик с распылителем. — Эта смесь нам подскажет, как много их расплодилось. Соединение мышьяка с водородом в газообразной форме, арсин.

— И что ты собираешься с ним делать?

Хоу защелкнул шлем. Теперь его голос зазвучал в наушниках Стеллы.

— Напущу газ в лабораторию. Думаю, их здесь немало.

Командор тоже защелкнула свой шлем.

— Арсин смертелен для человека?

Хоу кивнул:

— Надо быть осторожными. Здесь мы можем использовать его для проверки, но не более. Мы должны выяснить, насколько сильно они расплодились. Все может оказаться более серьезным, чем мы думаем. Понимаешь, если они неограниченно вариабельны, то нам придется дважды подумать, прежде чем удирать отсюда. Может, лучше остаться здесь и позволить уничтожить себя, чем занести эту пакость на Землю. Ведь не исключено, что они здесь повсюду. — И взмахом руки Хоу обвел лабораторию.

Командор поглядела на него:

— Значит, ты полагаешь, что кто-то из них может проникнуть на Землю вместе с нами… Ужас! Как считаешь, они разумны?

— Надеюсь, что нет. — Хоу открыл баллончик. — Начинаем.

Он выставил его перед собой и нажал на вентиль, медленно водя соплом во всех направлениях. Ничто не шевелилось. Солнечный свет проникал сквозь окна, сверкал на предметных стеклах и оборудовании.

— Арсин бесцветен. Не вздумай снимать шлем. И не двигайся, — предупредил Хоу Стеллу Морис.

Они ждали. Какое-то время ничего не происходило. Но вдруг шкафчик с предметными стеклами, стоявший на столе в дальнем углу лаборатории, как-то странно пошел волнами. Размягчаясь и изгибаясь. Затем он полностью утратил форму — и однородная желеобразная масса растеклась по крышке стола. Внезапно она соскользнула на пол и поползла куда-то.

— Берегись!

И тут по всему помещению лаборатории предметы пришли в движение. Огромная стеклянная реторта провалилась внутрь себя и свернулась в шарик. Стойки с пробирками, полки с химикалиями — все вокруг потекло.

Стелла выхватила бластер, но Хоу выбил его из ее рук.

— Не стрелять! Арсин огнеопасен. Давай-ка убираться отсюда!

Они выскочили в коридор, и Хоу тут же захлопнул и затем запер дверь лаборатории.

— Скверно, правда? — спросила Стелла Морис.

— Арсин потревожил их, но не более того. Хотя, думаю, в достаточном количестве он сможет убить их. Но у нас не наберется столько арсина.

— Мы не можем допустить ни малейшей возможности занести их на Землю.

— А если останемся здесь, то нас прикончат одного за другим! — возразил Хоу. — Надо запросить с Земли арсин или какой-нибудь другой яд, способный убивать их. Хотя… яд погубит и большую часть жизни на этой планете.

Они поглядели друг на друга.

— Я выхожу на связь с Землей, — сказала Стелла. — Арсин, да… И попрошу, чтобы нас забрали отсюда — всех, кто выживет. А дома мы разберемся, как спасти эту планету.

— Ты пойдешь на риск занести их на Землю?

— Скажи, — тихо начала Стелла. — Могут ли они имитировать нас? Могут ли они имитировать живых существ?

Хоу задумался.

— Вероятнее всего, нет. Похоже, они ограничиваются неживыми объектами.

Стелла невесело усмехнулась:

— Тогда нам придется убираться прочь без каких-либо неорганических объектов.

— Но наша одежда? Они могут имитировать пояса, перчатки, обувь!

— Значит, мы не возьмем с собой никакой одежды. Будем уходить без всего вообще, хочу я сказать. Вообще — понимаешь?

— Да, — согласился Хоу, — это может сработать Ты сумеешь убедить персонал расстаться со всем, что у них есть? То есть уйти голыми?

— Если от этого зависит их жизнь, я могу им приказать.

— Тогда это единственный шанс выбраться отсюда…

Ближайший крейсер оказался всего в двух часах полета. К тому же он направлялся на Землю.

Командор Морис отвела глаза от видеоэкрана.

— Они хотят знать, что тут у нас приключилось.

— Позволь мне! — Хоу занял место перед экраном. — Говорит майор Гарри Хоу, исследовательский отдел отряда.

— Капитан Дэниел Дэвис, — представился командир крейсера и стал изучать лицо Хоу. — У вас неприятности, майор?

— Я бы предпочел ничего не объяснять, пока мы не окажемся на борту, если вы не против.

— Почему?

— Капитан, иначе вы можете подумать, что мы свихнулись. Мы объясним вам все, как только окажемся на борту. — Он помедлил — Дело вот в чем. На борт вашего корабля мы поднимемся голыми.

— Голыми? — поднял брови капитан Дэвис.

— Именно так.

— Понятно, — кивнул капитан, хотя было заметно, что он ничего не понял.

— Когда вас ждать? — спросил Хоу. — Сейчас 13.00 по нашему времени. Вы будете здесь к 15.00?

— Вполне.

— Будем вас ждать на поляне у лагеря. Ни в коем случае не выпускайте экипаж наружу. Откройте для нас один из люков. Мы поднимемся на борт сами. Как только мы окажемся на борту, сразу же уводите корабль.

Стелла Морис придвинулась к экрану:

— Капитан, а нельзя ли… чтобы ваши люди..

— Я понял, — прозвучало в ответ. — Мы будем садиться в автоматическом режиме, поэтому в рубке никого из моих людей не будет и, когда вы будете подниматься на корабль, вас никто не увидит.

— Благодарю, — пробормотала Стэла.

— Да не за что. — Капитан Дэвис отдал честь. — До встречи через два часа.

⠀⠀

— Пора всех выводить на поле, — сказала Стелла Морис. — Одежду лучше оставить здесь, чтобы там не было ничего, что может попасть на корабль.

— Согласен, — кивнул Хоу.

Щелкнул видеоэкран. Послышался резкий голос:

— Всем немедленно покинуть здание! Всем немедленно покинуть здание и следовать на посадочное поле!

— Уже? Так скоро? — Командор подбежала к окну. — Я не слышала, как они садились. Да и рано. Сейчас еще нет пятнадцати часов.

В самом центре посадочной площадки высился могучий крейсер, корпус которого был испещрен метеоритными ударами. Все люки закрыты. И ни признака жизни на борту.

Толпа голых людей торопливо шагала через поле в сторону корабля, сверкающего на солнце.

Хоу начал раздеваться.

— Скорее! — крикнул он Стелле. — Снимай с себя все! Из зданий лагеря продолжали выходить обнаженные мужчины и женщины. Они шли к кораблю.

— Ну и зрелище! — сказал один из офицеров, следуя в этой толпе — Как нам теперь жить дальше?

— Самое главное — живы будем! — возразил другой.

— Гарри, — попросила командор Морис. — Пожалуйста, не оглядывайся! Иди вперед. Я буду держаться позади тебя.

— Как себя чувствуешь, Стелла?

— Непривычно.

— Но дело того стоило?

— Я считаю — да.

— Думаешь, кто-нибудь нам поверит?

— Сомневаюсь, — ответила она. — Я уже начинаю сомневаться.

— Но в любом случае мы вырвемся отсюда живыми.

— Надеюсь.

Хоу поглядел на трап, спущенный с крейсера. Кто-то уже начал забираться через круглый люк внутрь корабля.

— Гарри! — Странная дрожь зазвучала в голосе командора. — Гарри, я…

— Что?

— Я боюсь.

— Боишься? — Хоу остановился. — Почему?

— Не знаю, — тихо произнесла Стелла.

Мимо них со всех сторон спешили люди.

— Забудь это, успокойся! — полуобернувшись к Стелле, мягко сказал Хоу. — Иди за мной. — Он опустил руку на поручень трапа. — Поднимайся.

— Я бы предпочла вернуться! — Теперь в голосе Стеллы слышалась паника. — Я…

Хоу усмехнулся:

— Уже слишком поздно, Стелла.

Он поднимался по трапу, держась за поручень. Вокруг, увлекая его и командора Морис за собой, спешили люди. Еще минута, и Хоу шагнул через люк в темное нутро корабля. Командор Стелла Морис вошла следом.

⠀⠀

Ровно в 15.00 капитан Дэниел Дэвис опустил свой корабль в центре посадочного поля. Щелчок переключателя — внешний люк со стуком распахнулся. Дэвис и остальные офицеры корабля в ожидании сидели в одной из кают, неподалеку от рубки управления. Прошло минут десять.

— Ну, — произнес Дзвис, — где же они?

Офицеры начали беспокоиться. Все прошли в рубку, к пульту с видеоэкраном.

— Может быть, что-то случилось?

— А может, вся эта чертова затея — просто шутка?

Они ждали и ждали.

Но никто так и не появился.

⠀⠀ Елена Котина

Ничья

Никогда не ссорьтесь с умными девицами, поучал сам себя Алекс, молча глядя в оконный экран. Это обидно. Не в том смысле, что жалко расставаться с таким сокровищем — не жалко. Но пока будешь выяснять отношения, наслушаешься такой горькой правды, что без двухсот граммов не уснешь. А двести граммов нельзя, ибо в жилом корпусе, как и в лаборатории, как и везде на станции, найдется кто-нибудь, кто стукнет. Ну не то чтобы стукнет, но случайно заметит при встрече с Доу: мол, у русского Александра проблемы, он вчера водку покупал…

Поэтому нервы надо экономить. Самое лучшее — ничего ей не отвечать. На любое мое слово у нее найдется три, она же будет права, а молчание ее проймет гораздо лучше, чем все, что я как джентльмен могу сказать даме. Пусть говорит и за себя, и за меня. Главное — выдержка.

— …Нет, ты можешь хотя бы объяснить, что во мне тебя не устраивает?! Может, я чего-то не понимаю?

Чеканная женская логика. Если мне понравилась Наташа, это, конечно, только оттого, что мне разонравилась Зоя. На самом деле все сложнее, но бабам этого не понять. Потом, как объяснить Зое, что меня в ней, Зое, не устраивает? Ну, допустим, я самоубийца. Или фанат откровенности и психотерапии. Что бы я ей тогда сказал?

Зойка, ясное дело, умная девица. Глупых девиц в MMTU — Лунном филиале Массачусетсского университета — вообще не бывает. В MMTU всё на пятерочку. И городки их космические — не то что какой-нибудь «Луна — Восток». Живем как в четырехзвездочном отеле, у каждого свой бокс класса люкс, постоянная гравитация, душевые и туалеты нормальные, без мешков этих поганых. В холлах — цветы, деревья настоящие, всюду дневной свет, в смысле, не наш белесый, а спектрум-идентикал. Оздоровительный центр с бассейном и водяными горками, два ресторана — китайский и итальянский, девять кафе… Ну и, само собой, на те деньги, что после всего этого остались, — лабораторная техника закуплена такая, какую мы даже в каталогах не видим. И компьютеры — глянуть и помереть.

Короче, место престижное. И мы все, понятное дело, — цвет мировой науки. Кого попало сюда не возьмут и тем более не пригласят из братской Украины. Хотел бы я знать, откуда берутся такие киевлянки: вместо гарной чернобровой дивчины приехала рыжая и тощая. По земным меркам — красота на троечку с минусом. Хотя ноги и по земным меркам ничего. Но кто их видит, те ноги? С первого дня как напялила серебристый лабораторный комбез, так из него и не вылезает. Ну да, спецодежда, работаем круглые сутки, и все такое прочее. Но ты же баба, а не робот из техсервиса! И получаешь в своей физхимии, между прочим, побольше моего, знаю я, какие у Спрингфилда ставки! На компакты с музыками и текстами, каждый месяц новые, тебе хватает, а на юбочку и колготочки — нет? Тогда не удивляйся.

— …Или, может быть, ты старой порнографии обчитался? — Голосок чисто мёд. — Там вроде у всех советских мужиков была главная мечта — отыметь американку? Сказал бы раньше, я подала бы на гражданство, ради эротических фантазий бойфренда чего не сделаешь. Кстати, мне шеф предлагает…

Вот именно, и то, что ты язва такая, тоже играет свою роль. Знает ведь, что мне гражданство не светит, что сижу здесь от контракта до контракта, но надо ей лишний раз напомнить, какая она умная и как ее все ценят.

А дело-то не в том, что Наташа — американка. И даже не в том, что афроамериканка. Хотя и в этом тоже. Лаборатория считается интернациональной, но в плане секса — чистое гетто. Нас, союзников, четверо, Зоя и еще одна тетка из Украины, двое болгар и поляк — девять человек, считай, соотечественники. И что характерно, скрещиваемся строго между собой. Хотя, казалось бы, никто ничего не запрещает, никто нами не брезгует, наоборот, если кто выразит хоть малейший намек на наше происхождение из недоразвитой страны, полетит домой в три секунды. Хамство: все равно что афроамериканца обозвать черным ниггером. Доу на каждом собрании по пять минут всем мозги полощет на тему истинной научной солидарности, преданности не только стране, но в первую очередь науке и учителям, и в самую первую очередь нашему родному MMTU…

Но это все разговорчики. А на деле — Стас в прошлом месяце чуть было не закрутил с индианкой, да барышня замуж захотела. Хорошо, вовремя сказала. Стас три дня сам не свой ходил. А кабы сделал он ее несчастной, да побежала бы она к Доу… Прощай, Стас, передавай приветы в Москве. И совместная публикация с нобелевским лауреатом не спасла бы. А Иринка, она хоть и не королева красоты и характер тот еще, — зато свои проблемы со Стасом решает сама. Без помощи администрации. Вот и выходит, что с нашими дело иметь вернее.

Хотя Наташа, если уж по-честному, тоже из нашей диаспоры. «Наташа» она во всех документах, имя не уменьшительное, а полное: так ее дед назвал, российский эмигрант пятой волны. Какие там еще у барышни были предки, неизвестно, но цвет кожи у нее вроде кофе со сливками. Съедобная ассоциация отнюдь не случайна. Девочка сладкая. Грудь торпедой, талия в рюмочку, попка сердечком. Сама — референт у Ходжа, получает раза в четыре меньше Зои, а одевается в сто раз лучше. Костюмы носит шелковые — вроде строгие, но под ними, однако, все видно: когда лифчик надет черный кружевной, когда белый без верхней половины, под глубокий вырез, а когда и вовсе не надет. И этот ее тоненький голосочек, когда она в столовой говорила, что у нее «генетическая привязанность к русским»…

Но сперва я никаких планов насчет нее не строил. Не до того, честно говоря. Работы выше крыши. И не совсем понятно: заниматься любовью с референтом непосредственного начальника — это нарушение политкорректности или нет? Но постепенно стало проясняться, что неполиткорректно будет НЕ заняться с Наташей любовью. Ну и вообще, какого черта? В кои-то веки понравился такой девке, и строить из себя дурака? Да еще Зойка сама делает все для того, чтобы со мной поссориться… О, а вот это можно и озвучить.

— Надеюсь, ты понимаешь, что сама делаешь все для того, чтобы мне расхотелось с тобой общаться?

— Я?! — У нее даже дыхание перехватило. — А впрочем, пусть так. Если ты этого хочешь, пусть будет так. Не терпится умотать к этой черной, да?

А теперь пора вступиться за честь дамы.

— Плохо говоришь. За такие слова отсюда вышибают, и правильно делают. И ты это знаешь.

— Да? Хочешь настучать на меня Доу?

— Достаточно, Зоя. — (Ну вот, наконец-то доссорились.) — Ты меня хотела обидеть, и тебе это удалось. Я могу уходить?

— Можешь. И раньше мог, я тебя не держала… Нет, погоди, еще кое-что тебе расскажу.

— Я весь внимание.

Зоя встала, подбоченясь одной рукой. Жест этот ей не идет — локти слишком острые. Зато стройная. И ноги, ничего не скажешь, длинные. А вот груди почти нет.

— Знаешь, о чем я думала, до того как тебя с ней застала? Думала, как мы с тобой вместе полетим на Эндимион, Я бы договорилась, меня бы тоже туда командировали. Взяли бы билеты на один рейс. Каютки там одноместные, и всю дорогу невесомость. Там можно делать все, что угодно.

Она поглядела на меня из-под опущенных рыжих ресниц. Зойка так умеет смотреть, как женщины не смотрят. Как будто уже видит все, что произойдет и что может произойти. И даже кое-что заранее чувствует. Хотя обстановочка совсем не благоприятствовала…

— Все, что угодно. Тебе такое и во сне не приснится. Вот этого ты лишился. А теперь уходи.

— В этом виноват не только я, Зой, — подчеркнуто мягко сказал я. — Прости, если что не так. До свидания.

— Это ты лишилась, — пробурчал я себе под нос, выйдя в коридор. Если бы Зойка способна была видеть на шаг дальше, она сообразила бы простую вещь. В командировку на Эндимион, в лабораторию Джонсона из Гарварда, мы летим вместе с начальником. А начальник, сами понимаете, — не без референта.

— Ты такая красивая. Я тебя люблю.

— И я тебя тоже.

— Так ты согласна?

— Конечно. Разве ты не видишь?

— Тогда давай сделаем это в полете.

— Где-е?!

— Я хотел сказать, на катере. Пока будем лететь на Эндимион.

— Как, разве это можно?!

— Все, что не запрещено, то разрешено. У вас же свободная страна или нет?

— Да, конечно. Но как мы это сделаем?

— Просто. Там у каждого будет своя каюта. После того как все займут места, ты придешь ко мне.

— Ой. А если кто-нибудь меня увидит?

— Да кому какое дело! Ходила умыться и ошиблась дверью… Да там еще лучше, чем здесь! Никто ни о чем не узнает, это я тебе говорю.

— Ой, нет, нет, я так не могу.

— О’кей, а если я приду к тебе?

— Если ты ко мне… Ну хорошо, приходи. Я буду очень, очень ждать!

⠀⠀

Радуйся, считай, что ничья. Хотя, по правде, я выиграл. Я ее уговорил. Но получилось не так… Короче, самое главное: ты мне должен две бутылки, если ты мне друг. Одну за проигрыш и одну как лекарство. За моральную травму.

Прикинь, Натали моя опоздала, явилась к самому старту, и в платье. Легоньком таком и с широкой юбкой. Догадайся, какая вышла картинка, когда мы отчалили, стюардессы раздали всем Магнитки и начали учить на них ходить?! Там сортиры в корме, а лететь ночь, так что это обязательно. Но америкосы, конечно, и в страшном сне не видели, как на наших станциях технику безопасности сдают. Помнишь дядю Вову, как он нас заставлял стакан чая по капле собирать и на карандаше сто раз подтягиваться? А потом показывал, что бывает с тем, кто быстро встает или с размаху садится… Я вообще-то невесомость хорошо переношу. Не тошнит, не мутит, наоборот, такой легкий кайф, будто слегка под газом.

Короче, про Наташу. Идет это она, идет, потом ножку плохо поставит (совершенно нечаянно, сам понимаешь) — оторвется, повиснет на перильцах… (Там не такие тросы, как у нас, а вроде автомобильного ремня: медленно потянешь — вытягивается, а рванешь — фиксируется.) Потом спустилась, а подол еще плавает, дюйм до полного разврата, полдюйма до полного разврата… Она его руками опускает, а он не опускается! С нами летел пресс-секретарь, тот, что лысый, в университетской майке всегда ходит — у него к Джонсону тоже какие-то дела. Так он все глаза проглядел. И остальные не зевали. А Ходж головой покачивал и губы поджимал. Я ей потихоньку говорю: что ты не оделась более соответственно, а она мне пищит: ой, я так сожалею, я не подумала про невесомость. Фига с два — не подумала она. Я дождаться не мог, когда это шоу закончится.

Наконец все расползлись по каютам. Каюты маленькие, всей мебели — койка, ящик для одежды и стенной шкаф для багажа. Я выждал, сколько силы хватило, потом опять надел Магнитки и пошел к Наташе.

Она меня честно впустила. До моего прихода сама разделась и нарядилась в этакий халатик… Ну, я ей доходчиво объясняю, что в предварительных ласках не нуждаюсь и что всю необходимую прелюдию она для меня устроила в коридоре, раздеваюсь и приступаю…

Главное, про невесомость эту долбаную совершенно забыл! Если бы ты увидел, что у нее спереди и сзади, ты бы тоже забыл. Короче, я даже сообразить ничего не успел. Подбросило меня над койкой, перевернуло, ударило задом об стену, а может, об потолок. Но наверное, все-таки об стену, потому что я улетел в середину каюты. И там завис. Прикинь, барахтаюсь в метре от нее вниз головой, причем, сам понимаешь, голый, ногами-руками гребу, хочу перевернуться — ничего не выходит… а она на меня с койки смотрит и глазами хлопает. Конечно, удивилась барышня, понять ее можно. Потом подала мне руку. Я ее предупредил, чтобы другой рукой держалась за койку. Хорошо, что вспомнил, а то бы плавали бы мы там вдвоем до самой посадки. Пока стюардесса не зайдет.

Ну, посмеялись мы с ней, а я тем временем соображаю, как быть дальше. Невесомость, она, конечно, невесомостью… Но КАК?!

Что в стандартной позе не получится, это я понял. Можно, конечно, пристегнуться страховочным ремнем, благо он длинный. Но ремень-то меня швырнет с той же силой в другую сторону, в смысле на Наташу. Как дядя Вова говорил, сдуру кое-чего и сломать недолго. Еще варианты, господин магистр?

Стал я вспоминать, чему еще нас дядя Вова учил. Конкретно этому делу он нас, понятно, не учил, но хоть что-то полезное припомнить бы… Изменять положение тела в невесомости можно с помощью любого предмета, который не является частью тела, — это ясно, а вот как перемещаться? Если мы голые, но вдвоем?.. К примеру, я буду по ней руками перебирать, как по дереву, и вниз лезть… А потом она по мне… Нет, что-то тут не то. Может не получиться.

С отчаяния принялся вспоминать, что в книжках читал про секс в невесомости, кроме парения там и плаванья в облаках и всех прочих красивостей. В одной, например, мальчишка заходит к отцу, а отец гравитацию отключил и с подругой парит в воздухе… А дальше пацан убежал. И ничего не сказано, как те двое на пол спускались. И еще, между прочим, неясно: как само это, э-э… действие производить в свободном полете? Если я от одного толчка полетел через всю каюту… Ведь вертеться будем, как мельница. Вокруг поперечной оси. Ногами углы сшибать, и хорошо, если только ногами… Разве что она будет двигаться мне навстречу, и оба мы станем работать строго синхронно, инерцию гасить… Короче, бывалыми межпланетниками надо быть. Обоим. И лестницу веревочную иметь под боком.

Я все это прикинул в темпе — долго-то думать, сам понимаешь, недосуг было, девушка могла неправильно понять. Значит, решил я плюнуть на экзотику Глубокого Космоса. Встаю с ней перед койкой, обнимаю сзади и нежно нагибаю… Думаешь, снова задницей об стену треснулся? Ошибаешься. Об пол. Я ведь Магнитки надел, не будь дурак, чтобы опять не улететь. Еще и подскочил пару раз, как резиновый. Наташа устояла, она за койку ухватилась. Но вижу, девушка начинает нервничать, надо срочно придумать что-то беспроигрышное.

Умная мысль приходит… знаешь когда. Теперь-то я сообразил, что надо было нам ложиться на койку на бок, носами к стенке, а для безопасности все-таки застегнуть ремень. Гордость меня подвела. Но ты сам подумай: в первый раз, и в этой дурацкой позе, медленно и печально. Решил это оставить на потом. Да, я кретин. Сам знаю.

Говорю ей: давай ты будешь сверху, а я буду тебя за ноги держать. Она ойкнула, но согласилась. И ведь все у нас получилось! Стас, бутылку, по справедливости, ты мне должен. Все было: мы с Наташей занялись любовью, получили удовольствие, только я… Ну, вообрази: она вверх-вниз, губку закусила, а груди не прыгают, а плавно так, упруго колеблются. И сами по себе они у нее круглые и большие, а в отсутствие силы тяжести… В общем, я думал одной рукой потрогать, да как-то, сам не знаю как, отпустил и вторую…

Сыграла у меня Натали от трех бортов в середину. Головой об стену, попкой об другую и головой об потолок. И зависла в центре комнаты, как я в первый раз, только вниз ногами. А меня на хохот пробило! Пытаюсь выговорить: айм со-со-сорри, и не могу — ржу как больной. Нервы не выдержали.

Наташа, конечно… Первые полминуты только ахала и взвизгивала, а потом… Таких слов я и от наших девчонок никогда не слыхал, не то что от американки. Хорошо ее русский дедушка учил. Надел Магнитки, дотянулся до нее кое-как, стащил на койку — тут же получил по морде. Что и заслужил, честно говоря. Она здорово ушиблась. А вот одежду она мне в физиономию зря швырнула. Трусы мои мы с ней вместе ловили, едва поймали. Но и это нас не сблизило. Пришлось одеваться и уходить. Вот сижу, пишу тебе — хоть немного душу отвел. Скоро к Джонсону идти, представляться, слова умные говорить, и Наташа там же будет… Эх, черт. Как это ты говорил: всякая тварь после соитья бывает печальна, а без соитья сердита… А когда и после, и без? Короче, полный порногеддон.

Правы мудрые люди: лучше традиционного секса ничего еще не придумали. А невесомость и прочее в таком духе — это все от лукавого. Нашему человеку оно не надо.

WBR

⠀⠀

⠀⠀

Привет, Алекс.

Ну и как тебе внеземное наслаждение? Я ведь знала, что ты не удержишься. Надеюсь, вы ничего себе не сломали.

Без уважения

⠀⠀

Пан Станислав! Скажи-ка мне: Зойка разве летала на Эндимион? И если да, то с кем?

Чтоб ты знал: Джоан Джонсон — не мужик, а девушка. Не переживай, я в твоей записке обращение исправил. Кстати, Джоан окончила Гарвард в один год со мной. Давай еще раз на бутылку замажем?

WBR

Невесомости тут нет.

⠀⠀

⠀⠀ Владимир Гугнин

История Древнего Египта

«История Древнего Египта началась в 4 тысячелетии до новой эры», — корявым почерком вывел Ежик и тяжко задумался.

— Слышь, Миронова! — Мальчик двинул свою соседку локтем в бок. — У тебя какой вопрос?

— Отвяжись! — Миронова отстранила свою тетрадку подальше от Ежика. — А то Занозе пожалуюсь.

Заноза, она же — Зинаида Николаевна Озерова, учительница истории, сухая женщина без определенных половых и возрастных признаков, взглянула на Ежика поверх очков равнодушными глазами и затем угрожающе постучала карандашом по учительскому столу.

— Ежиков и Миронова, еще одно замечание и — дневники на стол.

— Зинаида Николаевна! — пискнула Миронова. — А он сам ко мне пристает.

— Ти-ши-на! — отрезала Заноза, отбивая каждый слог карандашом, и вновь углубилась в чтение Эжена Сю.

Ежик вжался в парту, как лазутчик в землю неприятеля, понимая, что помощи ждать неоткуда. Эта толстая неряха Миронова ни за что не поможет! Серый подсказал бы, да его за буйства отсадили на первую парту. Слева — очкарик Федотов. Умный, но тупой. Вроде все знает, но, пока поймет, что от него требуется, — урок кончится. Сзади другой очкарик — Пеструхин. С этим связываться опасно: такое подскажет, что у Занозы инфаркт случится. Впереди — Нина Титова, но к ней лучше не обращаться. Тоже опасно. Слишком красивая и высокая. Если плохое настроение, может пожаловаться восьмиклассникам, и тогда…

Но что же делать, однако? Пара по истории за четверть могла испортить все каникулы.

Ежик еще раз посмотрел по сторонам и убедился, что сидит в кольце безразличных к его судьбе людей.

Почему, думал он, мне так не везет? Все кругом списывают, а я должен пропадать. Мама говорит, что я буду таким же неудачником, как все Ежиковы, и чем раньше с этим смириться, тем будет легче жить дальше. «Ты, — заявила она вчера, — обязательно повторишь судьбу своего отца, как он повторил судьбу деда, а дед — прадеда и так далее. Вы, Ежиковы, всегда были мелочью, мелочью и останетесь. Вы не созданы летать, поэтому живи тихо и не рыпайся».

Ежик не понимал, что от него хочет мать, и в такие моменты желал лишь одного: побыстрее убежать из дома во двор, где пахнет шипящим в луже карбидом, сухим льдом, жженой серой, нитрокраской…

Между тем контрольная по истории Древнего Египта приближалась к концу. Ежик сдавил голову руками, отчаянно пытаясь выжать из своей памяти хоть какие-то обрывочные сведения, случайно схваченные на уроках истории, в перерывах между фантастическими проектами покорения океанского дна, размышлениями о бесконечности Вселенной, наблюдениями за Нининым нежным затылком или мечтами о постройке нового вида транспорта — арбалета, стреляющего живыми людьми на тысячи километров… Да и какая, в сущности, разница, вдруг решил ленивый Ежик, что происходило в этом самом Египте, какие там правили цари и с кем они воевали? Все это забудется в конце концов. Главное — понять, ради чего и как были построены пирамиды. А все остальное — мелочь. Вот если бы соорудить что-нибудь подобное этим великим пирамидам, такое же вечное и огромное, тогда можно и о знаниях позаботиться. А так…

Размышления Ежика прервал школьный звонок. Урок закончился, а вместе с ним и контрольная по истории древнего мира. Класс моментально оживился, но его тут же осадил голос Занозы:

— Так! Никто не встает с места, пока я не соберу работы. Звонок для учителя. — И Заноза пошла меж рядов парт, складывая в стопку исписанные листки контрольных. — Ну так и знала! — возмутилась она, потрясая пустым листком Ежика. — Я так и знала, что Ежиков опять ничего не напишет! Все написали, только Ежиков опять ничего не написал! Ежиков, мне это надоело! Зайдешь ко мне после пятого урока — будет серьезный разговор. Все!

Ежиков виновато опустил голову и со скорбным видом поплелся к выходу из класса, хотя на сердце у него стало как-то легко.

— Вот что, Ежиков! — Заноза попыталась придать своему лицу маску строгости. — Вот что Ежиков, — повторила она уже уставшим, измученным голосом, словно Ежик был не учеником, а давним ее истязателем, исковеркавшим жизнь несчастной женщины, — сколько это может продолжаться?

Маленький Ежик встал в привычную позу, сцепил руки за спиной и опустил голову.

— Пойми, Ежиков, наконец, — продолжила Заноза. — Давай говорить откровенно, как взрослые люди. Ты — человек, мягко говоря, не очень способный. Следовательно трудиться тебе следует вдвое, втрое больше, чем другим. Понятно?

— Угу, Зинколавна.

— А если понятно, тогда почему ты не работаешь? Неужели опять жаловаться матери?

— Не на-а-а-до! — заныл Ежик.

— Что не надо, что не надо? Нет, надо! Надо, Ежиков, надо! — Заноза отвернулась к окну и быстро вскрыла обертку глазированного сырка. — Сколько можно терпеть? Сколько можно верить твоим обещаниям? — повторяла она, поедая сырок. — К сожалению, Ежиков, это единственное средство заставить тебя взяться за ум. Поэтому я решила… Знаешь, что я решила? — Заноза никак не могла справиться с застрявшим в горле творожным комком. — Я решила… — тут наконец сырок проскользнул вниз, — решила пожаловаться в РУНО!

— Зинколавна, ну пожалуйста! — плаксиво запричитал Ежик, хотя его мысли сейчас оказались заняты висевшими на красной водолазке Занозы янтарными бусами — огромными, бесформенными и уродливыми. Там в каждом камне, должно быть, замурованный жучок, подумал Ежик. Он где-то читал, что зти самые жучки обитали в то же время, что и динозавры, и по какой-то случайности очутились в особой смоле, которая за миллионы лет превратилась в камень. Вот эти камни и сохранили в себе эту древность.

— Понимаешь, Ежиков, — продолжила упреки Заноза, наливая чай из гигантского термоса, — ты слишком равнодушно относишься к собственной жизни. Пойми, жизнь дается лишь один раз и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы. А как живешь ты? Ежиков, ты когда-нибудь задумывался над тем как ты живешь? Бесцельно ты живешь, Ежиков. Не занимаешься, лодырничаешь, мечтаешь неизвестно о чем, а жизнь тем не менее проходит. Да, Ежиков, жизнь летит так быстро… — Заноза достала косметичку и извлекла оттуда крохотное зеркальце, — летит так быстро, что и глазом моргнуть не успеешь, как она улетит. А что ты оставишь после себя, Ежиков? Одни только двойки.

Она глубоко вздохнула и выщипнула черный волосок, предательски выросший на подбородке. «Интересно, можно ли создать такую янтарную смолу в наше время, чтобы увековечить в ней человека — скажем, Занозу? — подумал Ежик. — Вот бы огромный янтарь получился!»

— В общем так, дорогой мой. — Заноза завернула крышку термоса и принялась водить языком по зубами, вычищая остатки сырка. — Мое терпение лопнуло. В этой четверти я ставлю тебе двойку. В РУНО жаловаться пока не стану. Но… — Заноза подняла палец, — если ты не возьмешься за ум, мы переведем тебя в другую школу. Сам знаешь в какую.

Она не стала говорить в какую именно, ибо прекрасно понимала, что ШДУО (школа для умственно отсталых) Ежику не грозит. А Ежик уже и сам перестал бояться ШДУО, как перестал трястись от сказок про Бабу Ягу и Кощея. Все эти страхи ушли в прошлое вместе с тремя начальными классами среднего образования.

— Возьми свою контрольную, — Заноза протянула Ежику его замусоленный листок, где значилась всего одна, начальная фраза. — И осенью будешь сдавать Древний Египет заново.

Что ж, не привыкать! Ежик сложил листок вчетверо и засунул в нагрудный карман своей синей курточки. Одним хвостом больше, одним меньше — все равно доучусь как-нибудь, решил он. Русский, география геометрия… ну, будет еще и история. Еще одна двойка. Не вешаться же из-за этого!

Он для порядка еще немного поканючил и с облегчением покинул кабинет истории.

⠀⠀

— Ну что, картина Репина «Опять двойка»? — сострил Пеструхин, когда Ежик вышел от Занозы.

— Помолчал бы уж. Подсказать не мог!

— А ты и не просил. Ладно, все это, как говорит моя мама, суета сует. Слушай, мы тут с Серым такую штуку задумали. Это что-то! Про селитру слышал?

— Это то, что из куриного дерьма делают?

— Сам ты дерьмо! Селитра, между прочим, важнейший компонент пороха. Чуешь, чем пахнет? Именно на селитре и летают межпланетные корабли. Всякие там американские «Шатлы» и наши «Востоки» и «Восходы». Это, дурила, стратегическое сырье, понял? Дорогое и недоступное для простых смертных.

Ежик моментально полюбил новое горючее вещество Он вообразил, чем обернется его использование в самодеятельном ракетостроении.

— Короче, Склифосовский! — Пеструхин достал из кармана спичечный коробок. Раскрыл его. На дне коробка — кучка белого порошка. — Этого количества хватит на четверть газетного листка то есть на одну валидольную ракету.

— Как делается? — деловито спросил Ежик.

— Проще простого. Разбавляешь порошок в половине стакана воды, опускаешь туда бумагу, а потом сушишь на батарее. Разрываешь на мелкие кусочки и заталкиваешь в туб. А дальше используешь по назначению. Как говорится, «беречь от огня, детям в руки не давать». Сделай, как я велел и приходи в полдевятого на свалку. Будем в Байконур играть.

— Ладно, давай! — Ежик обрадованно потянулся к коробку, но прагматичный Пеструхин неожиданно спрятал руку за спину.

— «Давай» будешь при коммунизме. Давай мне твой импортный ручка, а я тебе давай этот вюлшебный порюшек, — продолжил он с восточным акцентом.

— Как! — Ежик даже вздрогнул. — Ручку, которую мне подарил папа?

Папа Ежика был нечастым гостем в его доме, жил где-то в другом конце города, но иногда все-таки наведывался и приносил что-нибудь яркое, заграничное. То ручку, то наклейку, то фломастер, то значок. Ежику это очень нравилось. Ни у кого в классе не было такого замечательного папы.

— Чтобы я тебе отдал папину ручку? — возмутился он. — Ни за что!

— Ну что ж, как говорится, хозяин — барин, — спокойно кивнул Пеструхин. — Не хочешь — не надо. Наше дело маленькое — предложить. Придется с Серым на пару космос осваивать. Только смотри, никому не проговорись… И вот еще что. — Пеструхин кивнул на коробок. — Это — последняя часть последней партии, которую дядя прислал мне с Байконура. Больше селитры не будет.

Важный Пеструхин хлопнул Ежика по плечу и пошел прочь по коридору Но не успел дойти до лестницы, как Ежик его догнал и сделка состоялась.

⠀⠀

Место для запуска ракет выбрали безлюдное и зловещее — свалку унитазов и кухонных плит, расположенную на небольшом пустыре между школой и детским садом.

Ежик пришел раньше условленного времени и, ожидая приятелей, присел на разбитый унитаз, отражающий голубым фаянсом лунный свет. Ночное небо, поддерживаемое с одной стороны тремя тонкими высокими трубами химкомбината, а с другой — единственной, похожей на слоновью ногу, толстой низкой трубой домостроительного завода, это усыпанное звездами небо манило Ежика какой-то бездонной бесконечностью. Глядя в эту бесконечность, Ежик всегда успокаивался и забывал о своей никчемности, о которой ему не раз твердили в школе, да и мама тоже. Наоборот, он начинал ощущать собственную значимость — будто бы его житье на свете вовсе не просто так, а с вполне определенной целью.

Это место, где раскинулся маленький Ежиков мирок, называли «долиной смерти» из-за вечно коптящих небесный свод труб. Тем не менее, по субботам, когда комбинаты дымили меньше, можно было наблюдать блистание звезд и вялую туманность Млечного Пути.

Так Ежик и сидел, задравши голову, на краешке унитаза и размышлял о том, куда и откуда движется Вселенная, пока его размышления не прервал Серый, явившийся наконец на условленное место.

— Здорово.

Приятели по-взрослому пожали руки.

— Ну что, сделал?

— Готово, — Ежик показал гильзу из-под валидола с торчавшим наружу фитильком.

— Молодец.

— Слушай. — спросил Ежик, — неужели действительно долетит?

— А ты как думал! — уверенно подтвердил Серый. — Конечно же долетит. На селитре и «Аполлон» до Луны долетел, а уж твоя крохотная ракета еще дальше отправится. Вон видишь ту яркую звездочку у верхнего угла месяца?

— Ту, что чуть желтым отдает? — Ежик отличался острым зрением, особенно в темноте.

— Ну да, вроде… Но это не важно. Короче, эта звезда называется Янтарный Оракул. Это — огромная янтарная глыбина величиной в несколько тысяч таких планет как Земля. В середине этой глыбы — окаменелая космическая рептилия, из тех, что обитали в космосе, пока Вселенной не стал управлять Бог. Когда-нибудь Янтарный Оракул расплавится, тварь придет в себя и начнет пожирать галактики. Но это случится не скоро. Короче, соотношение топливного запаса, энергетической мощи и массы твоей ракеты таково, что она вполне может достигнуть Янтарного Оракула.

Неожиданно где-то рядом послышалось урчание, странное и громкое. От страха Серый вцепился в руку Ежика.

— Что это?

Ноги Ежика отчетливо ощутили вибрацию земли.

— Похоже на землетрясение.

Ломая кусты, на свалку вползло черное чудище величиной с автобус.

— Бежим! — взвизгнул Серый и, не разбирая дороги, бросился прямо на валявшуюся тут газовую плиту пропахшую многолетним жиром.

Но Ежик не стал прятаться, как-то вдруг поняв, что неизбежного не избежать. А между тем черный силуэт замер шагах в двадцати от приятелей. Чудовище издало протяжный жалобный звук, напоминающий всхлип тяжелораненого зверя, а потом зашипело как змея. Вглядевшись в тьму, Ежик различил тягач с прицепленной к нему цистерной.

Из кабины на землю спрыгнули два человека и воровато огляделись.

— Ну что, здесь? — спросил один из них.

— Пожалуй. — ответил второй — Лучше места не найти.

— А может, все-таки в реку? Ведь здесь город, а? Школа какая то рядом.

— Да ладно тебе! И так много времени потеряли.

Ежик слегка пнул Серого ботинком.

— Че, преступники какие-то?

Серый трусливо высунулся из-за укрытия и тут же вжался обратно.

— Слышь, Ежик, — прошептал, потирая разбитый лоб, — надо сматываться. Если они нас заметят, то утопят как щенков в своей чертовой цистерне.

Но Ежик сказал:

— Погоди. Давай посмотрим, что будет дальше.

А дальше было вот что: те двое, что выпрыгнули из тягача, подошли к задней части цистерны, отвернули вентиль, и в ярком лунном свете на землю заплескалась-потекла какая-то густая масса До Ежика и Серого донесся отвратительный едкий запах.

Известно, однако, что чем сильнее запах, тем он интересней. Поэтому Ежик с Серым дождались, когда странные люди опорожнили всю цистерну и уехали на своем кошмарном тягаче. Дождались потом, озираясь, подошли к образовавшейся луже и обнаружили там целое озеро какой-то черной смолы. Серый опустил в нее палочку и попробовал поджечь Палочка сначала потухла но вскоре смола на ней все-таки разгорелась. Правда, без пламени — фосфоресцирующее сияние, шипение и пузыри.

— Красиво! — прошептал Серый, не сводя глаз с этого чудесного явления.

— Красиво, — согласился Ежик.

Но тут из темноты раздался знакомый голос:

— Эй, пацаны!

Освещая себе дорогу японским фонариком, наконец появился великий и неповторимый Пеструхин. Известный затейник по части огненных забав, страстный меняла и перекупщик. Хитрый верткий, ловкий тип.

— Па-ба-ба-ба-а! — пропел он вступление к Девятой симфонии Бетховена, чтобы придать своему появлению больше пафоса. — Па-ба-ба-ба-а! Итак, господа, сейчас вы станете участниками величайшего исторического события. Все телевизионные каналы и радиостанции ведут прямую трансляцию с космодрома Байконур. Через несколько минут вы будете наблюдать старт сразу трех межпланетных кораблей, сконструированных великими изобретателями Пеструхиным, Сергеевым и Ежиковым. Эти корабли — апофеоз человеческого разума труда и воли — созданы, чтобы донести до чужих миров весточку от жителей планеты Земля. Смотрите и восхищайтесь! Кстати, Ежик, — уже спокойно заговорил Пеструхин, незаметно подмигнув Серому, — а ты снарядил свой корабль посланием иному разуму?

— А что, надо?

— Ха? — Пеструхин негодующе всплеснул руками. — А ради чего все это затевалось?

— Но я не знал. Да и что писать-то?

— А это уж твое дело. Пиши что хочешь, но без письма корабль в космос не отправляют. Нет смысла.

Ежик призадумался. О чем он мог написать? О своих похождениях на свалке химкомбината, где столько интересных вещей? Или о великой охоте на саранчу, которую они с папой устроили прошлым летом? А может, о белой шее Нинки Титовой, до которой так хочется дотронуться и даже, страшно подумать, поцеловать? А что, если написать сразу обо всем? Рассказать о небе, на котором по субботам звезды видны лучше чем в планетарии. Или про землю, которая уже освобождается от соленого снега. Да и о солнце неплохо бы написать, ведь без него жизнь была бы совсем тоскливой. Что еще? Хорошо бы отправить в далекие миры свои мысли и сны, а также попросить ответить на кое-какие вопросы. Например, видно ли из далекой галактики нашу Землю или хотя бы Солнце? А если видно, то как они выглядят? Интересно было бы еще узнать, похожи ли обитатели других планет на людей или они уроды, какими их изображают в журналах и кино? Спросить, не манит ли их Вселенная своей бесконечностью? Нравится ли им смотреть на огонь и слушать шум моря в ракушке? Но самое главное — это узнать: нельзя ли как-нибудь, если конечно, у них есть кислород в воздухе, навсегда переехать к ним, потому что здесь на Земле, маленьким живется не ахти.

— Ну как, придумал? — Пеструхин дернул рукав Ежиковой куртки. — Давай быстрей. Время — деньги.

Ежик понял что ничего написать не сможет: слишком уж о многом следовало бы сообщить инопланетянам — на сто лет беспрерывной писанины. Поэтому он вытащил из кармана листок со своей неудавшейся контрольной по истории, оторвал от него клочок с одной-единственной фразой и запихнул эту бумажку внутрь своей ракеты.

— Готово. — Ежик поставил свою ракету на стартовую площадку, устроенную прямо на металлическом блине разбитой электроплиты.

— В общем так, — деловито сообщил Пеструхин. — Сначала запускаем ракету Серого. Я начну отсчет, и на счет «три» отбегайте в сторону. Мало ли что — все-таки стратегическое топливо. Готовы? — Приятели кивнули. — Ну, тогда поехали… Десять, девять, восемь… — В руке Пеструхина мелькнул огонек зажигалки. — Семь, пять, четыре…

Он поднес язычок пламени к фитилю ракеты. — Три!

Ежик отскочил в сторону, пробежал несколько метров и, споткнувшись в темноте обо что-то угловатое, растянулся во весь рост.

— Ох-ха-ха! — засмеялся Пеструхин, глядя, как Ежик потирает ушибленное колено. — Ну, ты даешь! Быстро же ты бегаешь! Молодец. Это была проверка.

Серый тихо посмеивался, но как-то невесело: кажется, что-то в этой проверке ему не понравилось.

Проверка так проверка, подумал Ежик. Еще одна такая проверка, и я уйду домой вместе со своей ракетой.

— Ладно, — буркнул Серый. — Давайте уж запускать, что ли. А то мне осталось гулять пятнадцать минут.

— Спокойно! — Пеструхин поднял ладонь с растопыренными пальцами. — Все успеем. Кто будет поджигать?

— Как кто? — удивился Серый. — Ты, конечно. Кто же еще!

— Это почему же?

— Потому, что ты — главный по запуску.

— Ну и что? Верно, я — главный. А это значит, что я могу назначить ответственного за поджигание.

— Нашел дураков! — усмехнулся Серый. — Я не собираюсь поджигать эти штуки: вдруг они взорвутся и мне руки оторвет. Меня отец тогда прибьет Давай по-честному разыграем на спичках.

Пеструхин задумчиво почесал затылок.

— Ну ладно Хочешь по-честному — давай по-честному.

И поскольку Ежик стоял в отдалении, добавил шепотом: — Тяни либо среднюю, любо правую. Левая будет короткая. Понял?

Если бы был день а не поздний вечер, то Ежик наверняка удивился бы, так неожиданно ярко вспыхнули и без того слишком розовые щеки Серого. У Ежика не было друзей, но Серого он мог назвать, по крайне мере, приятелем. Серый был толстым, а Ежик — маленьким, эти недостатки их и сближали. Но сейчас Серый поступил так, как его учил отец А отец Серого в минуты пьяных откровений, глядя на своего неловкого сына, говорил следующее — «Для мужика самое обидное — быть лохом. Не будь им! Бабы любят хватких и проворных. Если встал вопрос, быть лохом тебе или кому-то еще, пускай лучше им станет кто-то другой».

Пеструхин зажал три спички между пальцами так что наружу выглядывали лишь коричневые головки серы, и протянул руку приятелям. Серый вытащил длинную.

— Пускай Серый вытянет и за меня, — строго распорядился Пеструхин.

И наивный Ежик остался с короткой спичкой.

— Ну, Ежик, на тебя смотрит мир. Давай, не подведи. — Пеструхин похлопал поджигателя по плечу и, приобняв Серого, удалился в безопасное место.

Ежик остался один на один с неведомой силой, заключенной в трех гильзах. Страшно ли ему было. И да… и нет. С тех пор, как его папа переехал жить в неведомый район, отношение к жизни у Ежика несколько изменилось. Мама тоже изменилась и часто смотрела на него как на тень. Да Ежик и сам до конца не верил в свое существование. Он часто думал о том, что это значит — жить на свете и как вообще понять эту жизнь? Где она начинается и куда уходит? И что открывается за ее пределами? А может быть, особой разницы между жизнью и ее отсутствием нет вовсе? Но все-таки страшновато заглядывать туда, где никогда не был.

Зажмурив глаза, он поднес огонек зажигалки к ракете Пеструхина. Пропитанная селитрой бумага вспыхнула, задымилась, но тут же погасла. Осмелев, Ежик сделал еще одну попытку. Опять ничего не получилось. Ракета Пеструхина гореть не желала. Наверно, изобретатель просто из жадности не доложил в свой корабль горючего вещества.

Теперь Ежик взялся за ракету Серого. С ней вышло по-другому. Потому что Серый всегда все делал слишком: слишком много ел, слишком хорошо или плохо учился слишком много спал, обижался или радовался. Вот и причиной взрыва его самодельного корабля стало, скорее всего, то, что он переборщил с селитрой… А ракета взорвалась красиво: сначала она завертелась как юла, разбрасывая вокруг себя искры, а потом хлопнула и разлетелась на несколько частей.

В общем, из трех созданных для большого космического путешествия ракет, взлетела только ракета Ежика. Правда, не до звезд, как обещал Пеструхин, но до высоты второго этажа, это точно. Маленькая гильза со свистом взмыла вверх и, пролетев по короткой параболе, плюхнулась в лужу, образовавшуюся после визита на свалку тягача с цистерной.

Ежик подбежал к темнеющему озерцу, надеясь вытащить из него свое детище. И тут из зарослей кустов раздался знакомый голос:

— Чем это вы здесь занимаетесь? Я за вами уже давно наблюдаю. Ежиков, Сергеев, Пеструхин — вся честная компания в сборе. Какая встреча! Теперь-то понятно, кто устраивает пожары, из-за кого летят поезда под откос и падают самолеты. Это вы — бессовестные, беспощадные жестокие и злые мальчишки. Это вы вечно все ломаете, уродуете, а потом превращаетесь в грубых, глупых мужиков, и нет от вас защиты!

Сопровождаемая престарелой болонкой, Заноза вышла из своего укрытия и направилась прямо к стартовой плите.

— Ну и ну! А я-то вам поверила. Поверила вашим обещаниям. Думала, вы исправитесь. Думала, вы возьметесь за ум. А вы меня обманули.

— Зи-и-инколавна! — привычно заныл Пеструхин. — Мы… мы…

— Что мы? Что мы? — наступала Заноза.

— Мы не виноваты! — хором начали Пеструхин и Серый, а Ежик молчал, привычно опустив голову.

— Не виноваты? — возмутилась Заноза. — Вы не виноваты! А кто же тогда виноват?

— Е-е-жиков! — захныкал Пеструхин. — Это он все придумал. А мы здесь ни при чем. Мы хотели его остановить но он не слушал. Говорил, хочет отправить послание в космос.

— А а, Ежиков! — ухмыльнулась историчка. — Все к звездам тянешься? А учиться будет кто? Лермонтов? Достоевский? Маяковский? В шестой класс переходишь, а все еще читаешь по слогам! Не знаешь даже, когда началась история Древнего Египта, а все туда же — к звездам!

— Знаю! — неожиданно ответил Ежик.

— Что ты знаешь, господи! Что ты вообще можешь знать?!

— Знаю, когда началась история Древнего Египта!

— Поговори мне еще!

Но Ежик устало махнул рукой и поплелся к дому.

— Ежиков! Я, кажется тебя не отпускала! — взвизгнула Заноза. — Куда ты пошел? Вернись!

Но он ее уже не слышал.

Около самого подъезда Ежика догнал запыхавшийся Серый.

— Послушай — начал он задыхаясь. — Пеструхин обманул нас. Селитра — не секретное топливо, из нее удобрения делают. Давай его поколотим.

— Зачем? — равнодушно спросил Ежик.

— Как зачем? — удивился Серый. — Он же нас развел как лохов. У тебя ручку выменял, у меня значок. Говорил что ему эту селитру дядя с Байконура прислал, а сам ее на строительном комбинате наворовал.

Вместо ответа Ежик поднял голову к небу, смачно плюнул на звезды и, оттолкнув Серого, скрылся в темноте подъезда.

⠀⠀

Следующим утром на свалке собралась шумная толпа детей, старушек, школьного дворника, милиционера и четверых парней в красных костюмах спасателей. Причиной их беспокойства стала неизвестно откуда взявшаяся черная окаменелость неясного происхождения метров пяти в диаметре. Первым ее обнаружил дворник и сразу попытался разбить ломом. Однако инструмент не оставил на поверхности вещества даже царапины. Затем кто-то вызвал ребят из Службы спасения, которые решили вторгнуться в вещество с помощью отбойного молотка. Опять ничего не вышло.

К полудню прибыли капитан химических войск со своими специалистами, майор службы безопасности в штатском и лейтенант внутренних войск со взводом солдат. Бойцы быстро очистили свалку от унитазов плит и прочей рухляди, и поставили круговое оцепление. Уроки в школе были отменены. Малышей из детского сада быстро отправили по домам.

Что дальше? Майор попробовал прострелить черную поверхность из пистолета, но пуля отскочила как резиновая, задев при этом бедро стрелявшего. Пострадавшего увезли в больницу. Потом военные попытались применить динамит, но неизвестное науке вещество опять не поддалось. Черный объект как ни в чем не бывало продолжал сверкать полированной поверхностью, изумляя всех своей прочностью. Между тем Генеральный штаб потребовал от науки срочной экспертизы, чтобы выяснить природу неведомого вещества (и, не исключено, принять его на вооружение). Но что могли сделать специалисты, прибывшие на место аномального явления, если аномалия оказалось такой плотности, что даже кусочка, даже молекулы или атома невозможно было от нее отделить? Один секретный физик после приблизительных расчетов предположил, что энергии, способной разорвать это вещество, у нас просто не существует — ни механической, ни тепловой, ни ядерной. Поэтому ничего не оставалось, как выкорчевать полукруглую глыбу экскаватором и увезти на вертолете в засекреченный институт, расположенный очень далеко где-то в Средней Азии.

Несколько лет ученые пытались открыть тайну черного монолита, но так ничего и не добились: ни вторгнуться, ни сделать срез или соскоб им не удалось. В общем, все отчаялись. Странную глыбу поместили на склад и вскоре забыли о ней. Забыли настолько сильно, что когда пришло время закрыть институт по причине его отсталости и ненужности, загадочный объект даже не стали списывать. Прошло еще много-много лет. На месте бывшего института образовалась пустыня, и монолит исчез под песками. О нем забыли навсегда.

⠀⠀

А Ежик, Пеструхин, Сергеев и Заноза прожили самые обычные жизни, не оставив после себя ничего, даже крупинки пыли.

Прошло много тысячелетий. На поверхности планеты исчезла вода, а вместе с ней вся растительная и животная жизнь. Еще несколько тысячелетий продержались бактерии, но потом и они исчезли. Затем, под воздействием усилившейся солнечной активности, сгорела атмосфера. Напоследок, словно в агонии, отгрохотали землетрясения, изверглись тысячи вулканов, и Земля застыла, превратившись в сплошную серую пустыню под вечным звездным небом. Только странный черный предмет продолжал лежать на поверхности планеты, отражая космические лучи.

Его необычный блеск сразу привлек внимание прибывших на мертвую Землю инопланетян. Когда они сели на невзрачную и казалось, ничем не привлекательную планету, то немало подивились странной находке. Вскоре им стало ясно, что этот предмет создан разумом, причем совершенно непохожим на их.

«Гости» перевезли находку в свой мир и уже дома забравшись в ее недра, обнаружили там записку с коротким текстом. Они не только расшифровали и поняли смысл написанного, но и с помощью специальных хитроумных логических программ сумели выстроить всю хронологию человечества, всю вереницу исторических событий.

Этих нескольких слов когда-то очень давно выведенных рукой Ежика, а вернее буквенных комбинаций и форм оказалось достаточно, чтобы зафиксировать жизненный путь всех обитателей Земли — начиная от первой амебы и заканчивая последним живым человеком, а также просмотреть все их сны и переживания, воскресить тексты написанных людьми книг, увидеть нарисованные ими полотна и всяческие сооружения. Но из скопища промелькнувших перед инопланетянами человеческих жизней более всего их поразила жизнь автора послания, наполненная трагическими и светлыми ощущениями. Он, автор, так хотел встретиться с ними, опоздавшими всего на несколько вселенских мгновений!

⠀⠀

⠀⠀ Константин Ситников

Открытие профессора Ямвлиха

Он сидел на скамье в Аркадия-парке. Та скамья, оставшаяся еще от прежних времен, с львиными лапами, покрытыми серебристой краской, местами облупившейся, стояла у склона насыпного холма, полого внутри, где сто лет назад хранились бочки с вином для воскресного ресторана. Теперь же только круглый люк, прикрытый большим дощатым щитом, да осыпавшаяся каменная кладка с проржавевшими дверными петлями свидетельствовали о былом предназначении того холма.

На профессоре, несмотря на жару, было осеннее пальто; серая шляпа лежала сбоку, и седые серебристые волосы, мелкие, совсем невесомые, почти уже не скрывали большого розового черепа. Сложенные на коленях руки, опущенные плечи, какое-то почти бессмысленное выражение лица — все это так не походило на человека, которого я когда-то знал.

У меня было достаточно времени, чтобы разглядеть его. Пока Анюта собирала в жухлой траве кленовые листья, залетевшие к самому каналу, я исподволь наблюдал за ним. Анюта удивительно самостоятельный ребенок. Она может часами возиться с самыми незатейливыми игрушками. Я лишь приглядывал, чтобы она не подходила слишком близко к воде. Здесь канал расширялся, превращаясь в большой пруд, по берегам он сплошь зарос зеленой ряской; последние несколько дней выдались необычайно жаркими для конца сентября, вода испарилась, и вся прибрежная полоса была покрыта тонкой пленкой высохшей белесоватой тины; в воздухе стоял тот неуловимый, дразнящий запах, который у многих вызывает отвращение, а во мне неизменно будит какое-то горьковато-сладкое ностальгическое чувство.

Бог мой, думал я, каких-то два года прошло! Что стало с этим великим человеком?..

Я не решался подойти к нему. Он выглядел таким безучастным ко всему окружающему, что мне казалось немыслимым нарушить его уединение. Подбежала Анюта, держа в кулачке несколько кленовых листьев, спрятала личико у меня между коленей, затем глянула из этого укрытия одним глазом и тут же со смехом убежала за кусты шиповника. Я остался один с кленовыми листьями в руках. Оглянулся рассеянно и увидел, что профессор Ямвлих смотрит на меня.

То был, вероятно, самый полдень, солнце светило профессору прямо в лицо, но он, не щурясь, смотрел на меня своими серыми глазами из-под кустистых бровей… да, повторяю, не щурясь. Без удивления, без интереса. На мгновение мне показалось, что он не узнал меня Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Я подошел и, все-таки волнуясь, поздоровался. Всегда тяжело видеть, как время изменяет людей. Наверное, именно в такие моменты мы понимаем, что и для нас оно не стоит на месте.

— Вы меня не помните, Федор Порфирьевич?

Он долго смотрел на меня. Голова у него мелко тряслась, лицо — болезненно-неподвижное. Я вспомнил, каким он был раньше: огромный, стремительный, даже страшный; крупные черты лица, мясистый нос, выпуклые бешеные глаза, черные как смоль тяжелые блестящие волосы с невообразимо свободной прядью над огромным куполом лба, которую можно было зачесывать только размашистым жестом и растопыренной пятерней. Да, его всегда отличала широта движений и мысли, свойственная крупным людям и крупным ученым. Где теперь все это? Передо мной сидела старая развалина с седыми волосами и седыми, невесомыми, как паутина, бровями.

Он узнал меня — я понял это по выражению его глаз. У профессора была феноменальная память на лица, имена и особенно даты — этого, по-видимому, у него не смогло отнять даже безжалостное время. Левый угол его рта взволнованно задергался, и наконец он прошамкал:

— Дъа года надад… пеедаать задет… оотнотения неопедееннотей Гейденбега… Похему не пихьи?

Он спрашивал меня, почему два года назад, срезавшись на соотношениях неопределенностей Гейзенберга, я не пришел пересдавать зачет! Он хотел было сказать что-то еще, но не мог справиться с волнением, которое вдруг овладело им, — на глаза навернулись слезы. Я беспомощно огляделся. Какая-то женщина в синем пальто, стоявшая поодаль, в тени холма (лет сорока, с красивым усталым лицом; я заметил ее, только когда подошел к скамейке), увидев, что мы разговариваем, поспешила к нам. Должно быть, все это время она издалека следила за профессором. Бросив на меня быстрый и как мне показалось, сердитый взгляд, она решительно встала между нами.

— Махенька, — с радостным оживлением прошамкал профессор, — Махенька, эо мой пыхый ухеник.

— Хорошо, хорошо, Феденька, — торопливо сказала женщина. — Успокойся, тебе нельзя волноваться.

Она помогла ему подняться и снова бросила на меня быстрый пытливый взгляд. Теперь, вблизи, ее худое лицо показалось мне измученным, с той горькой складкой возле губ, которая придает женщине своеобразие жертвенной красоты; светлые, лихорадочные глаза; жесткий взгляд, который, без сомнения, мог отрезвить любого опьяненного желанием мужчину. Но больше всего меня поразила ее рука, поддерживающая профессора за локоть, — маленькая, жилистая, с голубыми венками до самых костяшек пальцев.

— Простите, как ваше имя? — отрывисто спросила она.

— Ивар.

— Вы часто приходите сюда?

— Я прихожу сюда с дочерью.

— Приходите завтра, — сказала она, заглядывая мне в глаза. — Поговорите с Феденькой… Федором Порфирьевичем. Это ему будет полезно. Но только завтра, хорошо? — И, не дожидаясь ответа, повернулась и повела профессора к выходу из парка. Через полчаса и мы с Анютой отправились домой.

⠀⠀

На другой день мы пришли сюда позже обычного. Шла уже вторая половина дня, теплая и солнечная. Мария Сергеевна (вчера я так и не мог уснуть, пока наконец не вспомнил, как зовут эту женщину; я видел ее пару раз, когда она приходила в институт) порывисто поднялась со скамьи мне навстречу.

— Вы ведь были знакомы с Федором Порфирьевичем? — негромко, но энергично проговорила она, до боли сжимая мои руки своими неожиданно сильными пальцами. И меня поразило, что она говорит о нем как о покойнике.

Профессор дремал на солнышке. Его кустистые брови обвисли, справа в уголке рта поблескивала слюна.

— Пойдемте. — Она повлекла меня по дорожке. — Не будем его тревожить. Он терпеть не может когда я его опекаю. Вчера, после встречи с вами, он весь вечер был возбужден. Я еще не знаю, это хорошо или плохо. Но он уже давно не говорил так много.

— Что с ним случилось? — спросил я и торопливо добавил: — Я — просто был одним из его студентов. Мы не были как-то особенно близки. Он даже никогда не выделял меня. Я хочу, чтобы вы об этом знали.

Она поглядела на меня с удивлением:

— Это не имеет никакого значения, Ивар. Простите, так, кажется? Главное, что он помнит вас. Два месяца назад у него был инсульт. Вчера, видя, как он оживился после разговора с вами, я подумала… Может быть вы согласитесь бывать у нас?

— Ну, если вы считаете, что это поможет.

— Я не знаю, — откликнулась она нетерпеливо. — А вдруг? В конце концов, если ему станет хуже, мы всегда можем прекратить эти посещения.

Я пожал плечами. Она снова бросила на меня быстрый взгляд, и на мгновение ее лицо смягчилось.

— Простите меня, ради Бога, что я использую вас… вот так прямо. Но вы не представляете, как я… как я люблю Феденьку.

Ее губы дрогнули. Она отвернулась, но уже через минуту справилась с волнением. Мы вернулись к скамейке, на которой дремал профессор. Анюта, с подозрительностью оглядев незнакомую тетю, ухватила меня за руку и потащила к сломанным каруселям на другом берегу канала; возле пузатого каменного мостика я подхватил ее на руки и в тот день уже не вспоминал о разговоре с Марией Сергеевной.

⠀⠀

Профессор жил неподалеку, в старинном двухэтажном доме с эркером и лепными лицами над фронтоном. Обычно он сидел в огромном рассохшемся кожаном кресле, укрытый по грудь цветастым мексиканским пледом; между нами стоял низкий журнальный столик, Мария Сергеевна суетилась с кофейными чашками и сливочником, а Федор Порфирьевич делал вид, что сердится на нее, и заговорщически подмигивал мне. Такими запомнились мне те вечера в доме профессора Ямвлиха.

Тогда я впервые и узнал об его открытии, хотя случилось это только несколько месяцев спустя. Я видел, что Мария Сергеевна давно хочет о чем-то поговорить со мной, но все не решается. Однажды (в тот вечер я пришел позже обыкновенного) она, вместо того чтобы провести меня из прихожей прямо в комнату, вдруг приложила палец к губам и кивком головы предложила следовать за собой. И через мгновение я вошел в святая святых — рабочий кабинет профессора. Стеклянные двери задернуты белыми драпри. Массивный письменный стол аккуратно прибран; старинный чернильный прибор, стопочка книг, стопочка писчей бумаги. Все на своих местах. Но тем не менее чувствовалось, что сюда давно уже никто не заглядывал. Мария Сергеевна зажгла настольную лампу под зеленым абажуром, затем выключила верхний свет. Мы сели в кресла.

— Ивар, вы еще не забыли физику?

Ее лицо оставалось в тени — я видел только руки, лежавшие на коленях.

Мне показалось, что это лишь прелюдия к серьезному и важному для нее разговору, и ждал продолжения.

Она порывисто встала, шагнула к шкафу и, нашарив поверх платья на груди ключик, отперла дверцу. Я увидел, что на полке за этой дверцей лежит только один листок бумаги. Мария Сергеевна взяла его и передала мне, а затем повернула абажур лампы так, чтобы круг света переместился в мою сторону. Потом вернулась на свое место, в тень, и стала нервно сплетать и расплетать пальцы. Я поглядел на листок:

— Что это?

На секунду движения пальцев прекратились, потом возобновились с удвоенной силой. Я снова поглядел на листок. Он был исписан математическими формулами. Судя по всему, из области квантовой физики. Формул было три. Я бегло просмотрел их, одну за другой, потом вернулся к первой. Она оказалась довольно оригинальной. Выражала энергию некоей микрочастицы через ее массу, скорость и еще какую-то физическую величину, которую я не помнил или не знал вовсе. При упрощении эти величины взаимно сокращались, и оставалось… что? Чистая энергия?

Я перечитал эту формулу и даже занервничал. Она была не просто оригинальна, а чрезвычайно проста и остроумна (а потому и оригинальна?). Нет, она просто сбивала с толку своей простотой. Какое-то беспокойство — несомненно, знакомое людям, занимающимся наукой, — овладело мной. Я всегда считал, что именно такое беспокойство (в сочетании с известным перфекционизмом), а вовсе не тяга к неизведанному, заставляет ученого делать открытие. Оно, это беспокойство, слишком неприятно и неотвязчиво, и единственный способ от него избавиться — это разрешить вызывающую его научную проблему… Да, но было в этой формуле и что-то такое… ну, какая-то несообразность. И теперь меня, признаюсь, стало почти раздражать, что я не могу эту несообразность постичь. Как будто мне математически доказали, что дважды два — пять; я знаю, что это не так, но ничего не могу поделать, потому что все приведенные доказательства логичны и неоспоримы. Но, черт возьми, если энергия не зависит ни от массы, ни от скорости (то есть в конечном счете от пространства и времени), то что это за энергия такая?

Вторая формула показывала, как энергия микрочастицы превращается в массу, при том не теряя в количестве. Это самым прямым и наглым образом противоречило закону сохранения энергии. Я перечитал ее, эту формулу, по крайней мере четырежды. Где же тут подвох, трюк? Но формула была опять же слишком проста, чтобы там могли скрываться потайные пружины фокуса. Оставалось признать, что никакого фокуса нет. Значит, что — поверить в чудо?

И тогда я погрузился в третью формулу. Третья формула профессора Ямвлиха описывала некий вид энергии (помню, что в ее выражении участвовали постоянная тонкой структуры «альфа» и плотность энергии магнитного поля «омега»). Эта самая энергия, не изменяясь ни качественно, ни количественно, превращалась в приближающуюся к бесконечности массу, причем эта масса, опять же не изменяясь ни качественно, ни количественно, превращалась в породившую ее энергию… превращалась в энергию в тот самый момент времени, когда происходило первое превращение энергии в массу!.. У меня закружилась голова. Наконец я поднял голову. Вероятно, мои глаза были ошалелыми.

— Это… это… — Мне не хватало слов. — Непостижимо!

А потом произошло то, что я буду помнить до конца своих дней. Мария Сергеевна резко поднялась, буквально выхватила листок из моих рук и, с торопливой бережностью спрятав его обратно в шкаф, тщательно, на полтора оборота ключа, заперла дверцу.

У меня возникло неприятное чувство, будто она ожидала от меня чего-то большего и явно ошиблась. И точно: открыв дверь кабинета, она встала на пороге и ждала, пока я выйду. На ее лице обозначилось явное разочарование.

Я приготовился возразить, но она с нетерпением остановила меня:

— Что вы еще скажете? Что вы еще можете сказать? Вы ничего не поняли. Ровным счетом ничего. А они? Они тоже будут восхищаться и говорить, что это непостижимо? — И далее произнесла горько, с сарказмом: — Академики! Для кого? Для чего?.. Феденька!.. Он всего себя!.. А вы?

Я стоял, как громом пораженный. А ее лицо вдруг стало злым.

— Сказать, в чем ваша беда? В недостатке воображения. И вы все в отменном здравии. Вы даже от жесткого излучения не умрете, только потому, что не можете потрогать его руками!

(Вы ведь знаете, конечно, какой бессмысленной бывает речь раздраженной женщины, когда она хочет задеть вас посильнее.)

Она ушла в свою комнату и хлопнула дверью.

— Что там, Машенька? — донесся обеспокоенный голос профессора (Невольно я обратил внимание на его несомненно улучшившуюся артикуляцию.)

— Ничего, дорогой. Ивар забежал на минутку, но он уже уходит.

О чем-то они переговарились еще, но я уже не слышал. Схватив с вешалки пальто, я слетел вниз и выскочил в сырой снегопад. Все во мне кипело.

⠀⠀

Через несколько дней она пришла ко мне.

Сама. Я отлично понимал, чего стоил подобный визит этой гордой женщине.

— Простите меня, я на минутку, — сказала она, стоя на лестничной площадке. — Федор Порфирьевич просил передать вам вот это. Он просил вас прийти, если вы можете. — И протянула мне какую-то книгу. — Простите меня, — повторила торопливо и сбежала вниз.

Я повертел книгу в руках. Ну, книга. Наверное, это лишь предлог, чтобы зайти. Профессор желает меня видеть Что ж, я приду, хотя бы для того, чтобы попрощаться. Какие могут быть обиды между взрослыми людьми? Приду.

Профессор принял меня в своем кабинете. Одет он был по-домашнему, но уже не в тот синий спортивный костюм, в каком я привык его видеть прежде, а в роскошный, будто из прошлого века, халат, свободно перехваченный мягким поясом с золотистыми кистями. За последние месяцы он почти уже оправился от последствий инсульта. К нему даже вернулась прежняя привычка растягивать губы и выкатывать глаза на собеседника, что всегда так катастрофически действовало на пришедших переэкзаменовываться студентов. И все же следы перенесенной болезни были заметны: он по-прежнему слегка приволакивал левую ногу, да и в речи его нет-нет да и проскакивало какое-то бульканье, будто он перекатывал под языком мелкий галечный камушек.

Итак, он тяжело опустился в кресло за письменным столом и заговорил:

— Я знаю, Маша показывала вам мои формулы. И она… э, погорячилась. Я хотел бы, чтобы вы поняли ее, ну, взглянули на это ее глазами. Нет-нет, не перебивайте меня! — поспешно сказал он, видя, что я собрался возразить. — Мне… э, мне надо поговорить с вами о другом. О моем открытии. Я вижу, вы недоумеваете, но вы сейчас поймете. Взгляните на формулы еще раз. Впрочем, тут в общем-то — одна формула.

Я уже давно заприметил этот несчастный листок, одиноко лежавший на письменном столе. Профессор пододвинул его ко мне. Но я не спешил. Хватит мне одного раза. Я не намерен снова выслушивать язвительные замечания о моих способностях, сколь бы справедливы эти замечания ни были.

— Простите меня, профессор, — возразил я вежливо, но решительно, — но мне кажется, что это лишнее. Вы лучше можете судить о вашей формуле.

Сказано это было, пожалуй, резковато. Он вдруг (а в тот момент я даже не мог догадываться почему) помрачнел. Его кустистые брови обвисли, как у старого печального бульдога.

— Вы правы, наверное, — проговорил он неприятным голосом. — Но все равно. Выслушайте меня, а там — совесть вам судья. Я теперь, правда, не представляю, как вам все это рассказать… Я надеялся на дружеского слушателя. Но — все равно! — повторил он с нажимом. — Слушайте: я вывел формулу Бога. Да-да, об этом надо было бы сейчас сказать не так в лоб, но вы меня рассердили!.. Так вот, молодой человек, формула, которую вы так упорно не желаете взять в руки, есть формула Бога. Я намеревался рассказать вам, как пришел к ней, постепенно, мучительно, но вам, видимо, это будет вряд ли интересно. Впрочем, вот, — продолжил он тут же. — Я занимался квантовой механикой. Именно — внутренней структурой микрочастиц, о которой не известно ничего, кроме того, что она определенно существует. В то время я еще работал в институте. У меня были свободными четверг и конец недели. И я заметил одну забавную вещь. Моя творческая энергия очень разумно распределялась между этими ленивыми днями, как я их называл, ибо в то время я мог позволить себе не заниматься никакой деятельностью, кроме мозговой. В четверг я обычно цеплял какую-нибудь идею, весь пятничный рабочий день она отлеживалась и дозревала в закромах подсознания, а в пятницу после двух… О, это были роскошные часы! Ощущение неограниченного — до понедельника! — океана времени. Именно в эти часы я и продвигался в своих исследованиях.

Так, дальше. В одну из таких пятниц предметом моих размышлений были те самые, несчастливые для вас, соотношения неопределенностей Гейзенберга. Неожиданно мне пришло в голову, как можно точно предсказывать поведение частиц, навсегда избавившись от самого понятия вероятности. Придя домой, я быстро набросал несколько формул. Идея заключалась в том, что каждой материальной частице сопутствует некая условная матрица, в которой изначально задано поведение частицы. Эти матрицы (я назвал их фантом-частицами) представлялись мне абсолютно идентичными между собой, но при этом с различной парадигмой поведения. И они прекрасно вписывались в квантовую теорию, придавая ей, как мне казалось, ту долгожданную завершенность, которой ей так недоставало. В этом благодушном заблуждении я пребывал до следующего четверга.

И вдруг… именно вдруг вся картина предстала передо мной совершенно в ином свете. Никакие это не идентичные матрицы! Это — одна-единственная частица, общая для всего микромира! Сначала она представлялась мне настолько малой, что ее нельзя обнаружить никакими наблюдениями, а можно прийти к ней только путем логических заключений. Но чем больше я размышлял над нею, тем больше приходил к выводу, что она вовсе не такая малая, какой казалась вначале. И тут началось!

Это было такое противоречие, что я боялся сойти с ума. Наступила ночь. А я не мог думать ни о чем другом, не мог спать, потому что, едва закрывал глаза, у меня в голове тут же начинала крутиться, разрастаясь до чудовищных размеров, эта фантом-частица Она словно стремилась поглотить меня. Я вскакивал и зажигал свет. Но стоило мне вернуться на свой диван (я устроился в кабинете, чтобы не беспокоить жену), как все начиналось сначала. Я понял, что не будет мне покоя, пока либо я не доконаю частицу, либо она меня. И тут, кажется, во втором часу ночи, меня озарило. Это — вовсе не частица! Или если это частица, то не имеющая ни границ, ни пределов! Она настолько мала, что она — нигде, и в то же время настолько велика, что она — всюду. Она плавала передо мной, и я видел ее всю, целиком и сразу. Это была последняя основа всего сущего и познаваемого. Но сама она лежала всецело за пределами бытия и познания. Она не имела ни границ, ни формы, ни определений. Ей нельзя было приписать не только телесных, но и духовных качеств — ни мышления, ни воли, ни деятельности. Это было замкнутое в себе единство, не нуждающееся ни в чем, даже в самом себе, лишенное самосознания. Оно безусловно было отлично от всего конечного и познаваемого. «Простое Единство» — так я его назвал.

— Представьте себе, — монотонно продолжил профессор Ямвлих, — эту бесконечно огромную и в то же время бесконечно малую частицу, которая пронизывает собой все сущее, но сама остается за его пределами. Частицу, которая в каждый момент времени целиком воспроизводит весь материальный мир, но сама не умаляется и не изменяется. Это — как переполненный кувшин, вода в котором переливается через край, переливается бесконечно! Эта частица, которая содержит в себе всю полноту развития мира, но сама остается к нему индифферентной!

Что дальше? Пятница застала меня в ужасном упадке сил, духовных и физических. Я был слишком возбужден, чтобы уснуть. Это, знаете ли, гипертоническое состояние: голова ходит где-то сбоку, перед глазами мельтешение черных мушек, а в подушечках пальцев — покалывающее онемение. Мерзкое, отвратительное состояние!.. В институт я не пошел… Помню эти внезапные приступы волнения и возбуждения. Я не мог найти себе места. Мысли сменяли одна другую. Я что, я доказал? Да, я математически доказал существование непознаваемого. Оно есть, но невозможно постичь, каково оно. Оно воздействует на материю (и скорость этого воздействия не знает предела), но обратного воздействия не происходит. Оно творит материю, но само при этом не убывает и не изменяется. Что это, спрашивал я самого себя? Что это, как не Бог? Я, человек, который всегда считал себя материалистом, научно доказал существование Бога? Да, так.

Сердце… сердце билось редко и сильно. Чтобы успокоиться, я подошел к окну. А был уже полдень, одуряюще жаркий июньский полдень. Оконная рама в кабинете открыта. Я вдыхал горячий, пахнувший пылью воздух (а каждый глубокий вдох отдавался болью в сердце), глядел на высокий тополь в парке за чугунной оградой и думал о том что на листке за моей спиной лежит доказательство бытия Божия… Да, Ивар, никогда прежде, за всю историю человечества, не было дано научное доказательство бытия Божия. И вот оно лежало на моем столе.

Словно окно в другой мир распахнулось перед моими глазами. Словно я проснулся или прозрел. Подобное чувство мы испытываем только раз в жизни — в юности, когда безумно, гибельно полюбим женщину. Я видел перед собой часть улицы, но перед моим внутренним взором вставала реальность иная. Она была вот тут, рядом, вокруг… Неизъяснимый восторг нахлынул на меня, и я им задохнулся. Вот оно, настоящее, живое бытие! Оно пронизывало собой все… Господи, восклицал я, Господи, неужели я нашел Тебя?.. Но тут у меня в глазах на мгновение потемнело кровь загрохотала в ушах — и вдруг черная волна, горячая и удушливая. Она хлынула, взламывая виски. Потом — ослепительная вспышка, и все… чернота небытия…

Профессор замолчал. Дверь кабинета оставалась приоткрытой, и было слышно, как на кухне Мария Сергеевна звенит посудой. Понятно, мое прежнее раздражение на профессора уже улетучилось Теперь я чувствовал себя виноватым.

— Простите, Федор Порфирьевич, — сказал я, глядя куда-то вбок. — Я нагрубил вам, простите. Но что же было дальше?

Он только махнул рукой, как бы отводя в сторону мои извинения. Вид у него опять сделался донельзя печальным.

— Вот вы сказали, что я лучше могу судить о моей формуле, — проговорил он со странной усмешкой. — Если бы вы были правы! Но, увы… После инсульта это часто бывает. Врачи говорят: что-то там в височной области, справа. Подумать только, несколько миллилитров взбесившейся крови, залившие крошечный участок мозга, и вот… Я не в состоянии прочитать даже простейшей формулы! Вы понимаете? Понимаете, что теперь это для меня — бессмысленный набор математических символов?! — Он схватил со стола листок, но затем неловко выронил его. Листок спланировал на пол перед моими ногами.

Я потрясенно молчал. Профессор вдруг как-то обмяк, щеки его тяжело обвисли. Кажется, мое присутствие стало его тяготить. Я это понял. Поднялся и, не прощаясь, тихонько вышел из кабинета.

Такова была моя последняя встреча с профессором Ямвлихом.

⠀⠀

И вот я снова в Аркадия-парке, Анюта присела на корточки у самой воды, наблюдая за плавающими у берега важными утками и забавными утятами. Ярко сияет майское солнышко, а на коленях у меня лежит свежая газета, раскрытая на последней странице, где помещают некрологи. Да, профессор больше никогда не придет сюда и не будет сидеть на этой скамье.

Сегодня я прихватил с собой книгу, когда-то (да не так уж и давно) врученную мне Марией Сергеевной от его имени. Это избранные труды Ансельма Кентерберийского. В ней отчеркнут один абзац, который мне очень нравится. Его содержание, как мне кажется, очень созвучно тому, что произошло с профессором.

Вот этот абзац:

«Если ты, душа моя, не нашла Бога твоего — как же быть тогда с тем, что Он есть то, что ты нашла и что ты помыслила Его с такой достоверной и истинной достоверностью? А если нашла — что это, что ты не чувствуешь того, что нашла? Почему не чувствует Тебя, Господи Боже, душа моя, если она нашла Тебя?»

⠀⠀

⠀⠀ Владимир Пузий

Почтальон в Волшебной долине

— Что-то вы сегодня поздновато, — проворчал Тирхад. Он оглядел меня с ног до головы, неодобрительно поджал губы и кашлянул: — Госпожа Джессика и так мне все уши прожужжала. Только ей об этом не говорите. Обидится. Да и ни к чему. — И когда я согласно кивнул, продолжил примирительно и уже привычно: — Ну, есть что-нибудь новенькое?

— Сейчас посмотрим, — ответил я в тон ему. — Думаю, что-нибудь да найдется.

Но сегодня искренне следовать правилам игры не получалось, и старик, похоже, это заметил:

— Вижу, молодой человек, у вас не все в порядке. Вы чем-то расстроены. Не из-за опоздания ли, а? Не бойтесь, никто не станет жаловаться. Мы же понимаем.

— Спасибо, господин Тирхад. Вы всегда были очень добры ко мне. На самом деле не хотелось бы, чтобы главный узнал. Могут лишить премиальных… ну, не мне вам рассказывать. А для меня премиальные значат очень много, потому что…

— Помню, помню, — прервал старик. — Вы рассказывали про эту вашу… как бишь ее? Розалинду, да?

— Мою жену зовут Розалия, господин Тирхад, — осторожно поправил я.

— Разумеется. Именно так ее и зовут. Помню, помню. — Он рассеянно постучал пальцами по набалдашнику трости. — Розалия.

Я поправил ремень сумки. Внутри нее зашелестели конверты, и это отвлекло старика от дальнейших разглагольствований.

— Вот, господин Тирхад, — сказал я, — это, похоже, для вас.

Старик цепко подхватил конверты, сунул под мышку бандероль и кивнул:

— Спасибо, молодой человек.

— Распишитесь вот здесь.

Поблагодарив его, я застегнул сумку и посмотрел на часы. Ого! Так быстро мы с ним никогда не заканчивали. Не раздражать — это главное. Но таких, как он, здесь два десятка. И все ждут.

Я попрощался и вышел, прикрыв за собой калитку. Запрыгнул в велосипедное седло (пытаясь при этом сохранить солидность: они очень не любят торопливости) и помчался дальше. Домики здесь, в долине, расположены на приличном расстоянии друг от друга, поэтому приходится пользоваться велосипедом. Меня это более чем устраивало: жмешь на педали, глядишь по сторонам — благодать! Но сегодня, видимо, день не заладился с самого утра.

Да, с самого утра… Будильник зазвонил на полчаса раньше положенного. Теперь я мог только благодарить за это судьбу, но поначалу разозлился: ехать на работу было еще рано, но, однако ж, поехал — и влип в автомобильную пробку. В которой и простоял полчаса. То есть практически опоздал…

— Добро пожаловать, молодой человек! — прогремело где-то у самой макушки тополя, что рос справа.

— Заждались мы вас, заждались! — громыхнуло в кроне могучего дуба, стоявшего по левую сторону дороги. — Ай, заждались!

Отвечать не имело смысла. Я лишь вежливо поклонился и поехал дальше.

До следующего домика добираться — что-то около четверти часа, если считать от первого громкоговорителя. А насчет зеркал не знаю, никогда всех не видел. Нет, молодцы все-таки эти братья Лэрроки, здорово придумали. Иногда мне кажется, что тут не обошлось без колдовства, хотя, само собой, ни о каком колдовстве не может быть и речи. Просто старики очень точно рассчитали и установили зеркала вдоль дороги так, что, сидя у себя на веранде, они видят, как спешит-торопится, жмет на педали припозднившийся почтальон.

Домик стариков заметен издалека: высокая тонкая жердь с красно-белым метеорологическим флюгером на конце растет прямо из крыши, возвышаясь над окружающими зарослями дикого винограда и яблонями.

— Калитка открыта, въезжайте! — сообщил громкоговоритель над моим ухом. Можно подумать, здесь когда-нибудь закрывали калитку!

Я оставил велосипед у заборчика и направился к веранде. Она тоже поросла диким виноградом, из-за чего две массивные тени становятся заметны, лишь когда подходишь очень близко. Я отвел рукой виноградные побеги и, склонившись, пробрался внутрь. Тени качнулись в креслах-колясках, шевельнули руками.

— Ну вы даете, молодой человек! — флегматично заявила левая тень. — Неужели проспали?

Я смущенно кашлянул и отвел глаза.

— Да нет, Ронуальдо, он был с женщиной, — авторитетно сообщила правая тень. — Ведь я прав, да?

— Во-первых, Мариний, говорить о присутствующем в третьем лице невежливо, — вздохнула левая тень. — Во-вторых же, если молодой человек, как ты выражаешься, был с женщиной, он, следовательно, проспал и…

Правая хохотнула:

— Я вкладывал несколько другой смысл в ту фразу. Но ты прав, Ронуальдо, говорить о присутствующем в третьем лице невежливо. Простите, молодой человек. А теперь расскажите наконец, что вас задержало.

— Если вкратце..

— А не надо вкратце, — прервала меня одна из теней. — Вы обстоятельно, не торопясь. Хотите чаю?

— Начинайте, — велел Ронуальдо Лэррок. Мариний же ничего не велел, он ушел за чаем.

Всегда, сколько привожу почту этим старикам, удивляюсь: как можно, обладая подобными размерами, двигаться столь бесшумно и ловко? Братья Лэрроки не просто толстые люди — они очень толстые. И похожи один на другого, как… не как две капли воды, а именно как Ронуальдо на Мариния. Иногда начинаешь думать, что их можно различить по голосу. И каждый раз, когда начинаешь так думать, понимаешь: ошибся, нельзя! Такое впечатление, будто они сами, просыпаясь утром, не помнят, кто из них кто, и попросту тянут жребий, выбирая имена.

Через пару мгновений Мариний явился на веранду, поставил на столик массивный металлический чайник, три кружки и вазу с печеньем.

Держа в одной руке увесистую кружку, а в другой не менее увесистое печенье, я принялся рассказывать. Вернее, выдумывать на ходу.

Да, день точно не удался.

⠀⠀

Ведь говорил же Бернару, что могут возникнуть проблемы такого рода! А он только махнул рукой и ткнул пальцем в окно. К окну я подходить не стал.

— Ты вообще понимаешь какая катавасия заварилась? — раздраженно спросил начохраны. — Обложили КПП со всех сторон, трубят, скандируют, привлекают прессу. Вот только газетчиков нам здесь не хватало!

И Бернар посмотрел на меня, как будто это я самолично пригласил газетчиков. А может, и вообще — тайный корреспондент «Нашего времени».

— Ну, чего молчишь, специалист? Давай, расскажи мне, как необходимо, чтобы ты сегодня отправился в долину. Ну!

— Все равно не пустите, — сказал я. — Хоть господа ученые и объяснили все с научной точки зрения, не пустите.

— Ерунда! — возмутился он. — Чушь собачья! Мне ж не известно, какие приказы я получу минуту спустя по вот этому телефону. — Начохраны указал на черный пластмассовый корпус дисковика. Затем взял с окна лейку, полил вазоны с традесканцией и пальму в кадке.

Я кашлянул: время-то шло.

— Долой! — скандировала за окном толпа. — Долой-долой-долой! Долой киборгов! Убийцам — нет! Мы требуем! Требуем!..

— Вот так, парень, — вздохнул Бернар. Похоже, крики толпы его немного успокоили. — Киборги, убийцы!

— Вы же сами знаете: они — не киборги, а биороботы. И не убийцы. Просто старые механизмы, которые могут… потенциально могут выйти из строя. Ну, в смысле, проявлять агрессивность.

— Короче, убивать, — подытожил начохраны. — Но гуманные люди не стали уничтожать биороботов, потому что биороботы — создания разумные, им тоже бывает обидно. Хоть и не бывает больно. И поэтому твоих «старых механизмов» изолировали. Так? Так, почтальон.

Ну, не совсем так, но я промолчал. Бернар и сам хорошо знал, что к чему.

— Вот таким образом обстоят у нас дела. — Начохраны налил себе воды из графина, выпил, поморщился. Налил еще. — Вернее, так обстояли. Потому что выборы-перевыборы на носу. Потому что общественность против. Потому что здешние научные исследования за три года не дали науке ни черта. Потому что вкладывать деньги в детские интернаты и дома для престарелых выгоднее, нежели в долину списанных биороботов. Потому что в конце концов есть еще такой невероятно важный фактор, как мнение избирателей. И поэтому господин президент в любой момент может поднять трубку и набрать мой номер.

И тут же зазвонил телефон. Он звонил резко и требовательно, по-хозяйски, но Бернар сначала расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, положил фуражку поверх стопки бумаг и только потом взял трубку.

— Да, — сказал он, а затем, изменившись в лице, выругался. — Это вы, Ормонд? Ну и что такого срочного выдал наш компьютер? Неужели… — Тут Бернар осекся и снова выругался. — Ладно, — проговорил он наконец, — ладно. Ормонд, благодарю вас. Если будут вопросы, перезвоню.

Ормонд (он же, за глаза, — Квазимодуль, Квази) — местный программист, один из немногих оставшихся в Центре. Интересно, что такого сообщил Квази?

— Ормонд кое-что подсчитал. — Начохраны взял со стола фуражку и стал вертеть ее в руках. — Короче, если в долине не появится почта, вероятность того, что «старики» взбесятся. — восемьдесят девять и три десятых процента.

Я в который раз посмотрел на часы и поднялся.

Бернар хлопнул меня по плечу, едва не усадив обратно:

— Удачи, почтальон! Вернешься — поблагодари Осмонда. Без его «статистики» черта с два ты б поехал — рассказывай мне хоть тысячу раз, что отвезти почту необходимо.

— А что же с версией…

— Придумаешь какую-нибудь ерунду. Скажешь, Розалинда родила — они поймут.

— Вообще-то ее зовут Розалия.

— Да, конечно. Извини. Ну давай-давай, поторапливайся. Придумаешь что-нибудь…

⠀⠀

Лэррокам я рассказал про автомобильную пробку, пробитую покрышку, внезапно закончившийся бензин. Про переучет на почте, из-за которого очень долго не мог получить нужную корреспонденцию. И в подтверждение потянулся за сумкой.

— Нет, молодой человек, вы меня расстраиваете, — сказал Мариний. — Неужели нельзя было опоздать по более интересной причине?

— Ты имеешь в виду женщину? — ехидно поинтересовался Ронуальдо.

— Не перебивай. А хотя бы и женщина. По крайней мере, интереснее. А между прочим, госпожа Джессика сейчас…

— Ну что, что госпожа Джессика?! Оставь ты ее в покое, прошу тебя, братец. В конце концов…

— Ваши письма, господа! — Чтобы отыскать нужные конверты, мне пришлось встать и подойти к перилам веранды. Здесь, в одиноких лучах солнца, пробившихся сквозь виноградные дебри, я сумел отобрать корреспонденцию Лэрроков. В том числе и две средних размеров коробочки, одна из которых оказалась помятой; внутри что-то дребезжало.

— За письма спасибо. — Ронуальдо взял конверты и спрятал их в одном из многочисленных карманов-складок своего комбинезона. — А пришли ли заказанные детали?

— Вот, — я протянул ему бандероли, — прислали. Но по-моему, в одной что-то сломалось. Слышите, как дребезжит?

Старики вскрыли коробочки и исследовали содержимое. Странно, как им удается видеть в такой темноте. Говорят, Лэрроков делали специально для подземных работ.

— Да все в порядке, молодой человек, — шумно вздохнул Ронуальдо. — Не переживайте вы так. Нормально. Ничего не сломалось. Благодарствуем. Где расписаться?

Они расписались, я отхлебнул напоследок чайку и распрощался.

От Лэрроков дорога вела к домику госпожи Марты. Но старушку я там не застал: на деревянной, выкрашенной в розовое калиточке висел клочок бумаги. «Ушла в гости. Буду поздно вечером. Оставьте, пожалуйста, письма на веранде. А меня найдете у госпожи Джессики — там и распишусь за них. Г-жа Марта».

Вот черт! — подумал я. Оставил письма и отправился дальше.

⠀⠀

Вопрос о пристанище для списанных биороботов возник всего три года назад. До недавних пор их считали самым удачным решением многих производственных проблем: мало ли где найдется работа, слишком рискованная дли жизни человека. Правда, существовала еще проблема себестоимости, но в некоторых случаях без биороботов просто невозможно было обойтись. Ну а кроме того, живые механизмы не просто походили на человека — они обладали человеческим разумом, питались как люди. Но главное, они были управляемы. И соответственно — послушны.

Первый биоробот настолько впечатлил широкую общественность, что никто не стал дожидаться окончания экспериментов. Ведь человечеству всегда требовался идеальный слуга, покорный раб. Это ясно, но эксперименты и испытания следовало бы довести до конца. Поэтому получили, что хотели. Состарившийся идеальный раб-слуга три года назад начал сбоить. Ну прямо как старик, которого выводит из равновесия любая мелочь: остывший чай, мятая утренняя газета, испорченный радиоприемник. Но если старый человек в худшем случае может испортить вам настроение, то биоробот способен на большее.

Первые два убийства списали на обстоятельства. После третьего газетчики насторожились. После шестого началась паника. Демонстрации, митинги, выступления в защиту и в знак протеста. Были и попытки уничтожить биороботов… Вся эта катавасия совпала с выборами президента. И нынешний (тогда еще кандидат) предложил: господа, убивать живые механизмы негуманно — они ведь живые; поэтому давайте-ка лучше мы их изолируем от общества и позволим доживать свой век. Ученые, к тому моменту погрустневшие, встрепенулись: «Давайте-давайте!» Ученых, как известно, хлебом не корми — позволь понаблюдать. Так появилась Долина биороботов, с небольшим исследовательским центром и службой охраны. Ну а сами живые механизмы считали себя обыкновенными старичками-старушками миллионерами на отдыхе. Всех все устраивало. Но ситуация изменилась, да еще как!

⠀⠀

Домик госпожи Джессики стоит в центре небольшого озера, на островке, соединенном с сушей тонким дощатым мостом; всякий раз, когда я въезжаю на него, он вибрирует и норовит скинуть меня в воду. Потом у дверей появляется хозяйка, упирает руки в боки, и весь оставшийся путь я проделываю под ее пристальным взглядом — до тех пор, пока не попадаю в зону поражения, то есть слышимости. Госпожа Джессика любит поговорить, много и долго, ей важен сам факт присутствия слушателя. Собеседники госпоже Джессике ни к чему.

Вообще-то я старуху недолюбливаю. Дело даже не в ее болтливости. Просто однажды она чуть было не сорвалась. Мы сидели и разговаривали, и вдруг госпожа Джессика встала и пошла на меня, медленно, угрожающе. И даже подняла руку для удара. Я сначала попытался спросить у нее, в чем дело, но старуха двигалась все так же молча. Тогда я поднялся из кресла, намереваясь… а-а, сам не знаю, что я собирался в тот момент делать. Короче, поднялся, а она возьми и остановись. И самым обыкновенным голосом сообщает: «На вашем плече, молодой человек, сидела эта проклятая муха, за которой я уже полдня гоняюсь! Зачем же вы ее спугнули?»

Когда я с перепугу рассказал про этот случай в Центре, там всерьез подняли вопрос о ликвидации госпожи Джессики. Даже моего мнения спрашивали. А я что, я сказал: все нормально. (Ну, на самом-то деле, конечно, если б без меня решили вопрос о ликвидации, я бы вздохнул с облегчением; очень не люблю подписывать смертный приговор — никому, даже биороботам.)

После того случая в наших отношениях с госпожой Джессикой, по сути, мало что изменилось. Вежливость почтальона, не желающего потерять работу, да болтовня одинокой старухи. Она, кажется, вообще не помнила о своей попытке убить ту самую муху, но я, бывая здесь, стал куда внимательнее.

— Что-то вы припозднились сегодня, молодой человек! — начала она. — Во времена моей молодости, замечу вам, никто себе такого не позволял. Помню, несколько раз опаздывали на работу — что было, то было, — но всегда страшно переживали из-за этого.

— Простите, не зависящие от меня обстоятельства.

Госпожа Джессика раздраженно отмахнулась:

— Оставьте это! Какие могут быть «не зависящие от вас обстоятельства»? При нынешнем-то уровне развития общества? Нет, я решительно отказываюсь вас понимать! Заметьте… Вы слушаете меня, молодой человек? — И когда я закивал, продолжила гневно: — Так вот, извольте наконец объясниться. И входите же в дом, не стойте на пороге, как истукан! Честное слово, иногда жизнь становится просто невыносимой!

Я оставил велосипед и последовал за старухой в дом, внимательно глядя по сторонам. Мы оказались в гостиной, обставленной роскошно, но безвкусно. Хотя, конечно, я всего лишь почтальон, мне сложно судить.

За огромным столом, накрытым дорогой скатертью, сидела еще одна старушка — госпожа Марта. Вообще-то она у нас вторая по опасности в долине, но выглядит вполне мирно. Мы поздоровались, я присел к столу и согласился почаевничать с ними.

Пока госпожа Джессика ставила на стол четвертый чайный прибор, я рылся в сумке, а госпожа Марта рассказывала о последних новостях.

— Вчера закончила очередную главу. Самую-рассамую печальную, где Моника теряет сына. Мы как раз собирались сегодня почитать ее, вернее, я собиралась почитать ее Джессике, но, знаете, тут…

— Тебе сколько ложек сахару, дорогая? — вмешалась хозяйка.

— Две, ты же знаешь. Так вот, о чем это я?

— О том, как ты закончила очередную главу.

Я подумал, не уточнить ли. Но не рискнул: это могло вызвать кое у кого излишнее раздражение. Пускай все идет своим чередом, там разберемся. Никуда от меня этот кружок конспираторов не денется.

— А как вы, молодой человек? Как ваша жена? Кажется, ее зовут Розалинда?

— Джессика, не хотелось бы тебя перебивать, но его жену зовут Розалия, — с мягкой улыбкой сказала госпожа Марта. — Или я ошибаюсь? — повернулась она ко мне.

— Нет, госпожа, вы не ошибаетесь. — В моей ответной улыбке было больше искренности, чем обычно. — Ее и в самом деле зовут Розалией. А что касается ее здоровья, то благодарю вас, она чувствует себя неплохо.

— Ваш чай, — промолвила хозяйка, пододвигая ко мне чашку.

Мы стали пить чай. Хозяйка проглядывала новые журналы, гостья в меру самокритично распространялась о достоинствах и недостатках законченной главы, я глазел по сторонам. Все как всегда. Вроде бы все как всегда. Ничего значительного. Кроме четвертого чайного прибора. Использованного.

Интересно, чем это госпожа Джессика обязана сегодняшним визитам соседей?

— К слову, дорогая, как там поживают твои золотые «конские хвосты»? — Госпожа Марта закончила критический обзор собственного творения, и ей стало скучно.

Хозяйка отложила в сторону свежий выпуск «Мира аквариумистики»:

— «Конские хвосты»? А я разве не говорила? Отнерестились, завтра или послезавтра должны проклюнуться малыши.

— Ты выпустишь их в озеро?

— О, не знаю! Это очень сложно решить. Биологическое равновесие может нарушиться. Я отправила письмо в редакцию, но ответа до сих пор не получила. Тебе же известно, все журналисты ужасные зазнайки, делают вид, будто заняты, а на самом деле только точат лясы с утра до вечера да катаются по командировкам. Недавно читала, как один такой пишет о пираньях: поверишь, ни слова правды! Ни единого словечка! Так, словно он вообще не имеет представления об этих рыбах. А взялся писать — вот ведь что обидно. Скажите, молодой человек, вы никогда не пытались сотворить нечто литературное? И правильно сделали, что не пытались: каждый должен заниматься своим делом. Вы — вовремя развозить почту, Мариний с Ронуальдо — мастерить свои механизмы, Марта…

Задремавшая было госпожа Марта вскинулась и, не открывая глаз, пробормотала:

— Конечно, конечно, я как раз собиралась сказать то же самое…

В ней что-то скрипнуло, звякнуло — она снова заснула.

— Одним словом, — продолжила госпожа Джессика, — каждый должен заниматься своим делом. Понимаете, своим! Но этого мало, вот в чем соль. Недостаточно просто заниматься своей работой — нужно еще и делать ее так, чтобы… чтобы…

Старуху иногда заедает — она просто-напросто отключается на несколько минут, застыв статуей музея восковых фигур. Вот как сейчас.

Я тихонько отодвинул стул и поднялся. Никогда не знаешь, сколько времени госпожа Джессика будет находиться в ступоре. А в последнее время с ней такое случается чаще и чаще. Мне оставалось только надеяться, что я успею.

В гостиную вело несколько дверей, и я выбрал ту, что расположена в дальнем углу справа. За нею, в длинном узком зале, старуха держала свои аквариумы. Из этой «рыбной комнаты» (я хорошо помнил план дома Джессики) был еще один выход — на лестницу, в спальные покои.

«Рыбная комната» поражала воображение. Вдоль стен выстроились стеллажи с аквариумами, и кого там только нет! Золотые рыбки (в том числе и любимые хозяйкины «конские хвосты»), цихлиды, миниатюрные щучки, сомики и даже пираньи. Но у меня не было времени глазеть на здешнее великолепие. Я поднялся в спальню старухи.

Почему именно сюда? Почему не помчался на веранду, не заглянул на кухню? Наверное, интуиция. И я не ошибся.

На кровати спал мальчик лет шести-семи, светловолосый, прилично одетый — сразу видно, из состоятельной семьи.

Я не придумал ничего лучшего, чем разбудить его. Подошел, осторожно тронул за плечо и сразу шагнул назад, чтобы не напугать.

Он поднялся, сонный, взлохмаченный, с красным отпечатком ладони на щеке.

— Кто вы такой? — спросил он чуть растерянно. — А, понял, вы почтальон! Который приходит раз в неделю, да?

— Ты угадал, дружище. Я почтальон. А вот ты кто будешь?

Он шмыгнул носом, но не ответил. И тут же дверь за моей спиной скрипнула — я обернулся, уже зная, кого там увижу.

Это я представлял себе много раз: как госпожа Джессика нападает на меня, а я обороняюсь. Поверьте, ничего для меня обнадеживающего в тех картинах не было.

Старуха стояла в дверном проеме и неотрывно глядела на нас. Потом шагнула вперед. Я выпрямился, инстинктивно закрывая собой мальчика. Но тот вышел вперед, сладко зевнул и будничным тоном спросил:

— Госпожа, скажите, пожалуйста, который час?

Старуха остановилась и ответила спокойно:

— Ты спал совсем немного. Не беспокойся, внучек.

— Понимаете, не хочу опаздывать, — объяснил мальчик. — Иначе влетит. А?..

— Подарок уже ждет тебя, — сообщила госпожа Джессика, и, клянусь, в ее голосе звучала самая настоящая нежность! Словно этот мальчик и вправду был ее внуком. — Я написала на листке, как нужно за ними ухаживать. И дам журнал — почитаешь. — Мальчик покраснел, и я догадался, что читать он еще, скорее всего, умеет плохо. — Вы отведете его, молодой человек? — обратилась она ко мне.

Я кивнул, хотя плохо представлял, куда это я должен, как она сказала, отвести ребенка. Хорошо, по крайней мере, одно: сейчас госпожа Джессика, кажется, не собирается никого убивать.

Мирно, словно члены добропорядочной семьи, мы спустились по лестнице в «рыбную комнату». Здесь хозяйка прихватила меня за локоть, не сильно, но властно.

— Молодой человек, я хотела бы… э, попросить вас… — Старушка замолчала, впервые за время нашего знакомства пытаясь подыскать нужные слова. — Проводите, пожалуйста, ребенка домой. Да… и не досаждайте ему расспросами. А главное — не ругайте его и не позволяйте, чтобы его ругали родители. Мне кажется, он пришел сюда тайком от них, понимаете?

Я, как мог, подтвердил, что, несомненно, понимаю всю деликатность возложенной на меня миссии.

— Это не обязанность, — уточнила госпожа Джессика, — это просьба. А то… знаете, когда они прощаются с тобой, всегда боишься, что они приходили в последний раз. И после этого становишься невероятно раздражительной: все просто валится из рук — жить невозможно! — Тут старушка помолчала, вздохнула и похлопала меня по плечу: — Ну, ступайте же, мальчику нужно торопиться.

— А как быть… э, с другими?.. — Похоже, я заразился от госпожи Джессики неспособностью связать два слова. — Ведь мне нужно развезти почту, я и так задержался.

— Не беспокойтесь, — заверила старушка. — Я им объясню, они поймут. Не сомневайтесь, поймут.

— А знаете что, — нашелся я, — давайте-ка мы договоримся так: я оставлю вам всю корреспонденцию, а вы ее постепенно разнесете своим соседям. Хорошо?

— Вы просто чудо! — И тут она порывисто обняла меня — обняла и… чмокнула в щеку. — Ну, ступайте!

Черт, то мгновенье я запомнил на всю жизнь: показалось, никогда еще я не был так близок к смерти.

⠀⠀

Попрощавшись со старушками, я усадил мальчика на багажник, забросил на плечо полупустую сумку и поехал. И что-то тяжко мне было.

— Куда мы? — спросил мальчик.

— К выходу из долины. Куда же еще?

— Нет. — Он пошевелился у меня за спиной, перекладывая из руки в руку целлофановый пакетик с двумя рыбками, подаренными госпожой Джессикой (рыбки напоминали миниатюрных восточных драконов желто-черного цвета). — Нет, нам не туда. Остановитесь.

Я выполнил его просьбу. Тем более что у обочины дороги как раз лежало упавшее дерево, на которое можно было присесть и поговорить. А нам непременно следовало поговорить. Я прислонил велосипед к стволу и опустился на поросшую бархатистым мхом кору.

— Устраивайся, — предложил я.

Мне ответили настороженным взглядом.

— Я опаздываю.

— По крайней мере, расскажи, куда тебя везти.

— Неужели не знаете? — удивился он.

— Как видишь.

Мальчик сел, но подальше от меня, не выпуская из рук пакетика с «драконами».

— А теперь давай по порядку, — сказал я. — Начни с того, откуда ты взялся и почему вообще находишься здесь, где находиться тебе в принципе… Эй, спокойнее! Никто твоих рыбок не отберет, я просто хочу знать…

— Зачем?! — Это походило на крик загнанного звереныша.

— Затем, что до сих пор был известен только один вход в долину. И вряд ли ты смог бы им воспользоваться.

— Если вы говорите про тоннель, то смог! — (Ого, а ведь он гордится этим!) — Ну, ясно, в Волшебную Долину просто так не попасть, нужно пройти испытание. Я его прошел. И поэтому заслужил подарок!

— Погоди! Как ты думаешь, где мы сейчас с тобой находимся?

— Шутите?

— Разве похоже?

(Пауза, в течение которой мои слова проверяются: не фальшивы ли.)

— Ну ладно, в Долине.

(Тест закончился успешно.)

— В Волшебной? — уточнил я.

— Ага, в Волшебной.

— Так, и ты пришел сюда, чтобы получить подарок?

— Ну да. Так все наши делают.

— Какие «наши»?

Он пожал плечами:

— Из интерната, конечно.

Вот именно — конечно! Можно было и раньше догадаться. С этим интернатом тоже хватило мороки. Его построили давным-давно, он считается одним из старейших интернатов для детей из хорошо обеспеченных семей. (Всегда удивлялся, почему богатые родители отдают детей в интернаты? Ну, речь теперь не о том.) Я уже упоминал, что, когда подбирали место для моих клиентов, решили, что долинка, окруженная со всех сторон отвесными горными склонами, подходит просто-таки идеально. Но в этом идеальном расположении имелась и одна закавыка: рядом, на северном склоне, стоял интернат. Вроде и не близко, но… Но договорились: детям, а точнее, их зажиточным родителям гарантировали безопасность. И вот теперь я сижу тут рядом с обормотом, ухитрившимся сбежать из интерната и попасть в долину. И ладно если б один: как выяснилось, «так все делают»!

— Ну хорошо, — произнес я примирительно, наблюдая за рыбками в блестящем на солнце пакете. — Хорошо, поехали к интернату. А как ты собираешься возвращаться?

Мальчик посмотрел на меня, словно на умственно отсталого:

— Через тоннель, а как же еще?

— И куда ехать?

Он показал. И мы поехали. Сначала молчали, потом я не выдержал:

— Слушай, расскажи, а зачем вы сюда ходите?

— Неужели не знаете? Нет? Мы ходим сюда к волшебникам, это-то вы понимаете? Первым был Ришар, он и нашел тоннель — ну, не искал, конечно, а просто заблудился. Сначала играл и потом потерялся. И никак не мог вернуться, перепутал направление… короче говоря, нашел Долину. И попал к толстякам. Вернее, они его сами нашли и позвали к себе, хотя Ришар был далеко от их дома. Ну, волшебники — вы же понимаете.

Я понимал.

— Толстяки подарили Ришару самокатку. Это такая машина, ее толкнешь, и она катится, пока на что-нибудь не наткнется.

— А если не наткнется?

— Так и будет катиться. Мы проверяли, сколько могли. А Ришар сначала не хотел рассказывать, откуда взял самокатку, но в конце концов проболтался. И тогда мы нашли тоннель и стали ходить в Долину.

— А не страшно было?

— Сначала страшно, но потом оказалось, что волшебники там только добрые. Чаем поят, угощают разными вкусными вещами, дарят подарки.

— И часто вы сюда наведываетесь?

Мальчик вздохнул:

— He-а, часто не получается. У нас воспитатели строгие, особенно одна, Злюка. Давайте поторопимся, а то скоро ее смена.

Мы поторопились и успели. Тоннель начинался в пещере на одном из склонов; мальчик вытащил из тайника фонарик, и мы отправились под землю. Вышли уже рядом с интернатом. Я проводил своего подопечного до лаза в заборе, пожелал удачи и пошел обратно, в долину.

⠀⠀

На КПП я, как и положено, отрапортовал, прошел беглый осмотр (все ли со мной в порядке, не пытаюсь ли чего утаить), а потом отправился к Квази. Надо ведь поблагодарить, как посоветовал мне Бернар.

Квази-Ормонд сидел за компьютером и скользил пальцами по клавишам. На мое появление он отозвался энергичным стрекотом и развернулся вместе с креслом в мою сторону: — Ну, как дела? Старые не буянят?

Я присел в свободное кресло.

— Старые? — переспросил. — Нет, не буянят.

А потом взял и выложил ему всю историю про интернат и «добрых волшебников». Сам не знаю почему: на КПП не рассказал, а тут — словно прорвало. Ормонд молча выслушал, еще больше сгорбил спину (за такую спину его и прозвали Квазимодулем), и дальше я услышал:

— Удивительно! Если то, что ты мне наговорил, — правда, то мы нашли пресловутый стабилизирующий фактор. Теперь…

Он повернулся к экрану, снова защелкал клавишами. А я положил руку ему на плечо:

— Подожди, не торопись. То, что я тебе рассказал, это действительно правда. Но никто, кроме тебя, не должен ее знать. Ну, подумай сам!

Он подумал (это заняло полминуты), потом энергично кивнул:

— Ты прав! Конечно, ты прав. Но… Хорошо, я просто буду учитывать это в своих вычислениях. Неофициальных. И сообщать тебе.

— Это уже идея получше.

— Значит, так и договоримся… — Его взгляд как-то затуманился. — Удивительно. Дети из интерната и старики биороботы! Кто бы мог подумать?

— А что с митинговавшими? — спросил я.

— Да разошлись по домам. Кушать-то всем хочется.

— Завтра опять явятся?

Он пожал плечами:

— Может, явятся, а может, нет. Посмотрим. В любом случае сейчас я собираюсь последовать их примеру. Слушай, ты ж на авто — подкинь меня, да?

⠀⠀

Дома все как всегда. Розалия сообщила мне, что заходила госпожа Никокириа, прибралась, посидела с ней и, отпросившись, убежала. Я в очередной раз пригрозил, что уволю эту госпожу ко всем чертям. Розалия попросила, чтобы я этого не делал.

Мы поели, я выкатил кресло с женой на балкон (она любит смотреть на закат, даже в городе, с грязными небоскребами и шумными улицами), поговорили о том о сем. Конечно, я рассказал ей про мальчика из интерната. Обсудили подробно. Потом Розалия попросила высадить ее из кресла на диван — начинался какой-то фильм. Она смотрела, я мыл посуду. Помыл, присоединился к ней. Фильм не понравился, переключили, поискали по каналам — ничего стоящего. Розалия стала читать книгу, я — работать.

Когда пришло время отправляться в постель, жена подъехала ко мне, едва слышно позвякивая креплениями кресла:

— Ты идешь?

— Да, сейчас уложу тебя. Но сам еще немного посижу, договорились?

Она легла в кровать, улыбнулась мне. Мы поцеловались.

— Ну, спокойной ночи. Не засиживайся допоздна, хорошо?

— Хорошо, родная.

Я погасил свет, тихонько закрыл дверь спальни и прошел к письменному столу. Письмо господину Тирхаду от сына было почти закончено, оставалось еще ответить на вопросы госпожи Джессики и непременно подготовить посылочку для братьев Лэрроков — въедливого Мариния и флегматичного Ронуальдо.

⠀⠀

⠀⠀ Анатолий Матях

Мидас^* четвёртого разряда

— Улитка!

— Улей!

— Ульяновск!

— Нет, Дима, мы договаривались: имена собственные не называть.

— А разве это имя собственное? Ульяновск — это город.

— Ульяновск — это собственное имя города.

— Ну… Тогда — усы.

— У… уловка, Маша, ну что ж ты молчишь?

— Я думаю, мам.

— Десять Девять… Восемь… Семь…

— Ухо!

— Уховертка!

— Ужимка!

— Утка!

— Утконос!

— Так нечестно! Мама, он мои слова добавляет, а сам не придумывает.

— Но слова ведь правильные.

— Неправильные!

— Машка, утконосы в Австралии живут!

— Не живут! Потому что так нечестно! Придумай слово сам!

— Дети, дети, не надо спорить! Ой, вот и папа… Приползло.

Василий Зайцев осторожно вставил ключ в замок, стараясь, чтобы щелчок никого не потревожил. Часы показывали четверть первого ночи. Кажется, с полчаса назад они тоже показывали четверть первого. Значит, время остановилось, и теперь, вместо того чтобы крутиться, как положено, Земля дергается туда-сюда, швыряя его, Василия, от стены к стене. Потрясенный этой догадкой, он испугался, что ночь никогда не кончится, но сразу же взял себя в руки. Бывало и хуже, твердо сказал он себе, глядя на раскачивающуюся дверь. Например, когда сосед устроил потоп и Димка простыл.

Василий повернул ключ на два оборота и толкнул дверь. Она не открылась. Может, это не его дверь? Или не его ключ? Но ведь ключ повернулся, значит — подходит. А может и дверь, и ключ — не его? Зайцев поднял голову, присматриваясь к ускользающей табличке с номером. Пятьдесят четыре, все в порядке. Он повернул ключ на три оборота в другую сторону, и теперь дверь с резким щелчком открылась. За ней стояла Наташа, уперев руки в бока.

— Ну? — грозно спросила она.

— Я… Хлюч. Он теперь в другую сторону открывается.

— Это еще почему? — удивилась жена.

— Она не кхрутится, а так — туда-сюда, туда-сюда. И когда туда, то нормально открывается, а когда сюда…

— Кто — туда-сюда? Что ты несешь?

— Земля! — воздев палец к небу, произнес Василий, стараясь не дышать жене в лицо.

— Ах, Земля! — протянула она сладким голосом, от которого Василий невольно поежился. — Ты где был?

— Я Мы… — Он попытался изобразить руками размер предполагаемого шкафа, который предполагаемо помогал нести предполагаемо куму, но задел вешалку, и оттуда с тяжким вздохом свалилась шуба.

— Что — мы? — Голос Наташи уже не был сладким, грозя сорваться.

— Не надо, — четко произнес Василий, поднимая руки.

— Удочка! — донесся из комнаты победный вопль Димки. — Мама! Твоя очередь!

— Да, теперь — моя очередь! — выкрикнула Наташа, отвешивая мужу пощечину. — Ублюдок ужравшийся! Упырь! Сколько же ты будешь пить мою кровушку? Упился до умопомрачения, увалень чертов!

— Неправда, — еле проговорил Василий, чувствуя внезапное просветление.

— У-убью! — заголосила жена, занося над головой итальянской породы сапог с тяжелой подошвой.

— Не надо, — снова выговорил Василий, но просветление уже превратилось в яркий белый свет, сменившийся полным мраком. Загулявший муж медленно сполз на развалившуюся по полу Наташину шубу.

Наташа ошеломленно стояла с орудием возмездия в руках. Глаза Василия были закрыты, он лежал на спине, но руки и ноги совершали странные движения, словно он куда-то плыл.

— Васенька! — всхлипнула Наташа и уронила сапог.

Василий издал булькающий звук и поплыл быстрее.

Теперь уже и голова его стала биться о пол.

— Васенька, зайчик мой! — заплакала жена падая перед ним на колени. — Что ж я наделала?

Руки Василия дернулись и замерли. Ноги еще продолжали елозить по полу, сминая дорожку но вот остановились и они.

— Васенька! Родной! — выговорила Наташа сквозь плач. — Я все прощу! Я что угодно сделаю, только скажи что-нибудь!

Глаза Василия на мгновение открылись, и он четко произнес:

— Не надо.

Затем помрачение превратилось в глубокий сон.

⠀⠀

— Ох, мама! — стонал он утром, хватаясь за голову. — Ох-ох! Больше никогда пить не буду Ни капли в рот не возьму.

— Болит, милый? — искренне сочувствовала жена.

— Ой раскалывается!

— Может, мне за пивом сбегать, пока дети спят?

От удивления Василий на секунду даже забыл о головной боли и приподнял голову над подушкой.

— За пивом? Ты принесешь… пива?

— Ну как же я могу смотреть на твои мучения? — Она надеялась, что пиво поможет. Ведь помогало же раньше. Правда, тогда не было сапога. — А пока я тебе водички дам. Попей, полежи, а я в магазин сбегаю.

Потрясенный Василий рухнул на подушку, скривившись от нового приступа жестокого бодуна. Что с ним было вчера, он не помнил…

Из кухни вернулась Наташа со стаканом в руке. Василий приподнялся на локте, чувствуя ужасную слабость, взял стакан и с удовольствием отхлебнул. «Жигулевское», решил он, причем свежее.

Наташа возилась в прихожей, натягивая злосчастные сапоги.

— Ты куда?! — заметно приободрившись, крикнул Василий.

— В магазин. Ну, за пивом же.

— А это? — Он поднял стакан с желтой жидкостью, покрытой тонким слоем белой пены. — Больше нету?

— Это вода.

— Как?! — Василий озадаченно уставился на прозрачные грани, за которыми на стенках роились пузырьки. Понюхал жидкость в стакане, затем сделал новый глоток. Пиво как пиво! — Наташ, а это пиво. — И отхлебнул еще раз. — «Жигулевское».

— Какое пиво? — Жена вышла из прихожей в одном сапоге держа второй, тот самый, в правой руке.

— Ну ты шутишь?

— Это — вода, я из крана… — И тут, различив цвет жидкости в стакане она осеклась и подозрительно глянула на мужа. — А ну-ка, дай посмотрю. — Осторожно понюхала, а затем сделала маленький глоток. — Ой, Вася! И вправду — пиво. Откуда?

— Разве у нас в кране пиво? — саркастически спросил Василий, заметно веселея.

Наташа умчалась на кухню. Оттуда послышался плеск, и через минуту она вернулась с банкой воды.

— Вот что у нас в кране. А где ты взял пиво?

— Вода, — разочарованно протянул Василий, глядя на банку. — Дай хлебнуть.

Наташа передала мужу банку, но как только его рука охватила ее, вода там словно вскипела. От неожиданности Василий едва не выронил банку, но вода уже перестала бурлить, выдав на-гора хороший слой пены и приобрела янтарно-желтый цвет.

— Ох! — только и сказала Наташа.

— Пиво, — обреченно констатировал Василий, продегустировав продукт — «Жигулевское».

⠀⠀

Пиво получалось практически из любой жидкости, когда Василий брал в руки банку, чашку или бутылку. Из сырой воды получалось «Жигулевское», из кипяченой — светлая «Оболонь». Чай превращался в «Оболонь» темную, а кофе — в темное пиво, судя по всему, чешское. Из пастеризованного молока выходил светлый «Янтарь», из кипяченого — темный. Из «Пармалата» получалось что-то ужасное, но тоже, несомненно, пиво. Поначалу это забавляло Василия, пока он не убедился, что превращение вовсе не зависит от его желания. Когда он случайно задел дорогой английский шампунь, тот выстрелил крышкой и превратился в ирландский эль. И вскоре Василии уже не мог избавиться от запаха пива. Казалось даже, что он потеет пивом.

Но на работе его фокус с превращением воды в пиво имел бешеный успех. Приходили даже мастера из соседних жэков или просто смутные знакомые, чтобы подивиться и, само собой, угоститься. Был испорчен любимый аквариум главного инженера Инны Степановны, вода в котором превратилась в вариацию «Жигулевского». а барбусы — в сушеных окуньков Инна Степановна тотчас же востребовала компенсацию, заставив Василия обнять сорокакубовый чугунный бак Совершив это объятье Василий едва держался на ногах (все-таки чудесная метаморфоза не проходила бесследно!), а главный инженер в сопровождении бака поменьше и двух маляров куда-то укатила на грузовике. Но разочарование, причем истинное, ждало впереди. К вечеру управдом Михаил Сергеевич смекнул, что пиво без водки — это выброшенные на ветер деньги и, хотя деньги никто не выбрасывал, вскорости вернулся с полуторалитровой бутылью самогона. Сообразили закуску Михаил Сергеевич самолично разлил самогон по пластмассовым стаканчикам и провозгласил тост — За чудотворца!

Все дружно запрокинули стаканчики и бешено завращали глазами в поисках, чем запить и закусить. Водопроводчик Фомин оказался проворнее слесаря Сидорова, выхватив у того помидор прямо из-под алчущей длани. И лишь Василий Зайцев сидел неподвижно, с тихим ужасом глядя на свой стаканчик. Там вместо самогона пенилось пиво.

— Ты что? — осторожно спросил Фомин.

— Пиво, — горестно произнес Зайцев и опрокинул содержимое стаканчика себе в рот — «Балтика» номер шесть, — добавил он после некоторого молчания.

В конце концов ему все-таки удалось напиться самогона, по-ковбойски хватая стаканчик зубами Напился он так, что следующим утром не помогало даже пиво, да Василий на него теперь и смотреть не мог.

⠀⠀

Итак, дар Божий превратился в настоящую проблему. Стоило взять рукой любую посудину с любой жидкостью, и… Перчатки, а также строительные рукавицы не помогали. И Василий решил обратиться к врачу.

— Ты что? Какой же врач от этого лечит? — возразила Наташа. — Ты же чудом станешь, похлеще чернобыльского теленка Затаскают только везде.

Василий представил как его заставляют делать ударными темпами пиво для всей страны, и вынужден был согласиться.

— Лучше к бабке сходим, — вздохнула Наташа. — Может, отговорит, может — посоветует…

Бабка Варвара долго катала куриное яйцо по макушке Василия, затем мастерским движением разбила яйцо о край стакана. По комнате разнесся резкий запах просроченного пива, и она зацокала языком:

— Мощная хворь, ой мощная! Рентгенов тридцать будет.

Наташа благоговейно посмотрела на стакан, вспоминая свою неудачную шутку насчет чернобыльского теленка.

— А что же делать? — спросил Василий.

Бабка пригляделась к темному содержимому стакана, в котором плавали какие-то хлопья, подумала немного и изрекла:

— Это тебе жизнь в голову дала. Ежели отымет…

— Это я ему в голову дала, — всхлипнула Наташа, — сапогом.

— Чего?! — удивился Василий.

— Ну… Тогда ты вечером пьяный пришел, я тебя сапогом и врезала.

— Как жизнь дала, так и отымет, — назидательно произнесла бабка Варвара. — Сымай сапог, доченька, отымать будешь.

— Как? — всполошилась Наташа. — Сапогом?

— Именно им. Думай, что тогда думала, говори, что тогда говорила, и бей в то же самое место.

— Эй! — возмутился Василий. — А моя голова?

— Голова — кость, что ей сделается! — рассудила бабка Наташа, сняла сапог и подошла к Василию, усевшемуся на высокую бабкину кровать. — Упырь! Увалень ужравшийся! — дрожащим голосом выкрикнула Наташа и резко опустила сапог на голову мужа.

— Ох ты! — заморгал он. — А ну-ка, стакан!

Вода в стакане снова забурлила и стала пивом.

— Сильнее надо, доченька, сильнее! — посоветовала бабка.

— Ублюдок! Упырь! Сколько ж моей кровушки! — взвизгнула Наташа, замахиваясь сильнее.

На этот раз Василий моргал дольше, скрежеща зубами, но вода опять превратилась в ненавистный напиток.

— Не так надо — вздохнула бабка и забрала у Наташи сапог, — дай-ка, покажу. — И далее без лишних слов крепко приложила им Василия по темени. Тот опрокинулся на спину, хрипя и суча руками.

— И тогда так же было — в ужасе произнесла Наташа.

— Видишь, работает! — засуетилась бабка, надевая на шею Василия маленькую иконку Богоматери.

Спустя некоторое время Василий очнулся и сел.

— Голова не болит, касатик? — поинтересовалась бабка Варвара.

— Есть немножко, — хмуро отозвался он.

— Стакан возьми.

Василий взял обеими руками стакан с водой. Но ее цвет не изменился.

— Вода! — радостно сказал он и сделал глоток. — У-у-ух! — еле проговорил затем, выпучив глаза.

Бабка забрала стакан, понюхала и, обмакнув палец, лизнула.

— Восемьдесят три градуса, — оценила профессионально.

— Что там? — спросила Наташа.

— Сс… Самогон! — наконец отдышался Василий.

— Правее надо было брать, — заключила бабка задумчиво. — Дай-ка дочка, сапог…

На этот раз Василий лежал без памяти почти полтора часа. Пока шло время, бабка научила Наташу вязать крючком и составлять отворотное зелье на случай супружеской измены.

Когда же он открыл глаза, то взгляд его был необыкновенно ясным. Бабка сунула ему в руки очередной стакан, и вода там так и осталась водой.

— Вот и ладушки — подытожила бабка откидывая кружевное покрывало с новенького кассового аппарата. — С вас, голуби мои, триста рубликов всего лишь.

⠀⠀

С тех самых пор Василий стал трезвенником и действительно не берет в рот ни капли спиртного. Вода, к которой он прикасается, так и остается водой, чай — чаем, а молоко — молоком. И только спиртные напитки в его руках превращаются в обыкновенную воду.

⠀⠀ Анкл Ривер

Честь воина^*

Пышущий молодой силой могучий охотник Ксенон, гордый и высокий, стоял перед троном царя Филандера, сделанным из бивней мастодонта. Прошлой луной кронксы совершили набег на племя плунов, и теперь их, крон-ксов, ждало возмездие.

— Присоединишься ли ты к идущим в набег воинам? — спросил Филандер и поерзал на троне (бивни мастодонтов делали трон скорее внушительным, чем удобным).

— Да, — ответил Ксенон. Его обтянутый шкурой мастодонта лук был длиной с рослого воина, а толщиной почти равнялся крепкому запястью владельца. Никто другой не мог согнуть этот лук а уж тем более пустить из него стрелу.

— Прекрасно — сказал царь, чья широкая грудь все еще бугрилась мышцами и лишь слегка обвисшая кожа выдавала его сорокалетний возраст. — Ты проявил себя отличным охотником. Посмотрим, каким ты станешь воином.

Ксенон почувствовал, что не все воины племени в нем уверены. Какой-то холодок сомнения. Но он знал, что сильнее любого из них. Почти все они ходили с ним на охоту, но именно Ксенон добыл огромного зверя — того самого, на чьих бивнях сейчас сидел Филандер. Поэтому ни у воинов, ни у царя нет повода сомневаться в мужестве Ксенона.

⠀⠀

Отряд выступил к деревне кронксов. Ксенон ощущал на своих широких, бронзовых от загара плечах горячее доисторическое солнце, палящее с чистых небес. Поблескивали пурпурные и оранжевые скалы. Овражистые склоны холмов поросли колючим кустарником.

Жизнь плунов, кронксов и других племен в этом мире была суровой. Здесь ты или силен или мертв — другие варианты практически исключались.

Царь Филандер шел рядом со своими воинами, большинство из которых, подобно Ксенону, было много моложе его — лишь двое седых жилистых мужчин не уступали царю в возрасте. Отряд оказался велик: по холмам и низинам шагали тридцать воинов. Каркали вороны, кружили птеранодоны. Аромат разогретой солнцем сосновой хвои смешивался в ноздрях Ксенона с вонью скунсового медведя.

Через некоторое время отряд плунов поднялся на вершину хребта над деревней кронксов. Воины присели, прячась за бурыми валунами. Похоже, часовые кронксов их не заметили. Сверху было хорошо видно, как женщины кронксов перед своими хижинами обрабатывают шкуры и растирают волокнистые корни сендора, превращая их в сладкую питательную кашицу. По деревне носились голые ребятишки. Полдюжины мужчин стояли на краю деревни, что-то обсуждая. Уж не упиваются ли они успехом своего набега? А может готовятся к следующему? Что ж, плуны приготовили им сюрприз.

Ксенон бесшумно упер лук в землю. Теперь могучая рука охотника согнула его. На другой конец лука Ксенон надел петлю тетивы, а затем из длинного колчана, сделанного из шкуры выдры, вынул стрелу с ярко оранжевыми перьями птицы флай, установил ее и натянул тетиву. Мышцы на груди напряглись — Ксенона переполняла жизненная сила. Прицеливаясь, он держал свое оружие совершенно неподвижно, зная что никто из воинов плунов не сможет удержать вот этот лук, когда он полностью натянут, у них от напряжения задрожат руки.

Ксенон тщательно прицелился и разжал пальцы. В яркосинем небе мелькнула стрела Наконечник ударил воина-кронкса точно в сердце Враг схватился за грудь. Стрела пронзила его насквозь, Она была длиной почти в рост воина, и потому задержала его падение, уперевшись в землю. Воин пошатнулся, медленно наклонился вбок и рухнул.

Ксенон поднял руки над головой — лук в левой руке новая стрела в правой, — готовясь выстрелить опять. Рядом стояли его соплеменники. Ксенон не сомневался, что все они видели, как точно поразила врага его стрела. И тут — вместо чувства радости и возбуждения — он ощутил стыд.

Да стыд, а затем его будто окатила волна — волна презрения к самому себе. Как мог он, будущий воин, поступить настолько трусливо: убить другого человека с расстояния? Ведь тот воин не знал, что Ксенон здесь, и не смог сразиться с ним, а он, Ксенон, не взглянул противнику в глаза!..

⠀⠀

Получилось!

Джек Спрул вышел из игрового мира, преисполненный тем триумфом, который не довелось испытать его игровому суррогату.

Сложность игрового мира возрастала, разумеется постепенно. Каменистые холмы, скалы, трон из бивней мастодонта, карканье стервятников — эти и другие образы и звуки первыми достигли убедительного уровня правдоподобия. А вот, скажем, ощущения в руках, натягивающих лук, или запах скунсового медведя, или знания о предметах игрового мира, не существующих в физической реальности игрока, появились позднее. Но теперь Джек добился нового уровня реальности игрового мира. Его Ксенон ощутил стыд, потому что культура этого игрового мира заставила бы его отреагировать именно так!

И все-таки психология игры пока еще оставалась грубоватой, упрощенной. Джек над ней поработает. Почему Ксенон не помнил, что так поступать нельзя? Почему Филандер не познакомил его с правилами военной морали? Джек не сомневался, что в общем контексте это логично. У него имелись ответы на эти «почему»: молодой мужчина опьянен своими физическими возможностями; в примитивном обществе людям и в голову не приходит навязывать кому-то стандарты поведения. Но игрой Джек займется потом. Главное — он добился прорыва: контекст передавал заложенные в него эмоции, которые даже смогли застать игрока врасплох. Ксенон ощутил не ожидаемый триумф, а стыд из-за собственной трусости, потому что убил воина, не взглянув ему в глаза. А Джек, пребывая в игровом мире, почувствовал его эмоции — стыд, удивление, презрение к самому себе.

Механизм этой функции основывался на психологии правонарушений: люди, чье поведение общество считает преступным, склонны воспринимать эмоции окружающих как отвращение или любой другой вид неодобрения; а вот те, кто противопоставляет себя обществу в меньшей степени, воспринимают эти же эмоции как нейтральные или даже одобрительные. Что еще? Любой человек реагирует на невербальные подсказки. Поэтому дальнейшие исследования выявили и отношения между самооценкой и контекстом — надо не навязывать поведение, а подталкивать его в том или ином направлении.

Это, в свою очередь, привело его к исследованию архаичной концепции предзнаменований и символики. В критический момент облако заслоняет солнце. Внезапно начинают петь птицы. Индивидуальная чувствительность к обратной связи различна. И эмоционально-зависимая обратная связь, тонкая или навязчивая, может быть встроена в игру.

Ксенон не обязан сознавать, что когда он выпустил стрелу, температура упала на несколько градусов, или что солнце стало чуть менее ярким, или, что ребенок кронксов заплакал, едва стрела попала в цель. Он даже не обязан замечать напряженные позы или неодобрительное выражение стоящих рядом соплеменников. Еще лучше, если он будет видеть их периферийным зрением и его ноздрей достигнет лишь легкий запах гнили, а не вонь разлагающихся трупов.

Джек отправил по электронной почте короткое сообщение Шейле Гриджалве, своему агенту и верному другу: «У меня получилось! Давай это отметим». Он не стал пояснять, что именно у него получилось. Шейла знала что Джек работает над эмоциями контекста, и понятно, никто из них не хотел, чтобы некий кибервор украл у Джека успех.

Час спустя Шейла прислала ответ: «Замечательно. Как насчет сегодня в семь в «Римроке»?»

Джек выслал подтверждение и позвонил в кафе «Римрок», чтобы заказать столик. Хотя «Римрок» и назывался кафе, на самом деле это был ресторан довольно высокого класса. Элегантный декор. Превосходная кухня. Не дешевый, но и не экстравагантный. Джек и Шейла знали, что успех Джека может принести славу и богатство. Они это отметят — если это сбудется.

Но у них и сейчас есть что отметить, с удовольствием подумал Джек, переодеваясь к обеду (последнее означало лишь новые джинсы, отглаженную рубашку и начищенные ботинки). Да, за последние несколько лет реальность добралась и до мира Джека, но он и сейчас жил во все еще неформальном мире. Кстати, вот еще забавная реальность нынешнего игрового мира: некоторые игроки постоянно пребывали в киберпространстве и их тела начинали напоминать дохлых рыб. Другие же, и среди них Джек, отреагировали противоположным образом. Ощутив тугие мускулы натягивающего тетиву Ксенона, Джек уже не мог жить в своем слабеющем с годами теле. Именно проживание в таких, как у Ксенона, телах во время игры подталкивало Джека в его сорок три года оставаться в лучшей форме, чем когда-то он был в двадцать… В немалой степени это навело его на мысль включить в игру воинов постарше и сделать царя Филандера еще крепким мужчиной с выраженной мускулатурой под слегка дряблой кожей. Пусть дети, которые купят эту игру, и не будут особо обращать внимания на более возрастных персонажей, но и возражать против них тоже не станут. Это добавляло атмосфере игры правдивости и дети ее оценят не хуже любого игрока постарше.

В общем, сейчас Джек чувствовал себя в прекрасной форме — и физической, и эмоциональной. Он стоял перед зеркалом и причесывал свои все еще густые волосы с редкой сединой — редкой ровно настолько, чтобы придавать ему солидность. И тут мелькнула мысль: «Вознаграждение. Позитивная развязка. Точно!»

Джек снова нырнул в игровой мир, хотя меньше чем через час ему надо было идти на обед… Ну ладно, забудем на время про психологический фон: почему Ксенон не передумал и все-таки сделал выстрел, и почему его никто не остановил. Да-да, это отложим на потом. А сейчас, именно сейчас, Джек хотел продемонстрировать Шейле некий способ, при помощи которого персонаж игры мог превратить негативную эмоциональную ситуацию в позитивную.

Сценарий остался все еще недоделаным, когда Джек выключил компьютер и слегка всклокоченный и вспотевший бросился к своему старенькому «датсуну». Он даже задумался над тем, что заставило его вспотеть — умственные усилия или же физические действия игрового персонажа, каким-то образом передавшиеся ему. Что ж пусть сценарий еще сыроват, зато уже есть нечто, что можно показать Шейле.

Теперь игра не заканчивалась в позорный для Ксенона момент — игрок, когда Ксенона охватывал стыд, слышал: «Поздравляю. Ты только что обнаружил один из ключей к этому игровому миру. Значит, ты готов подняться на следующей уровень». После этого сценарий мог развиваться по многим направлениям, но игрок — он же Ксенон — теперь уже понимал, что для победы в игре он должен побеждать других воинов только в честной схватке и глядя им в глаза.

Несомненно в таком виде игра понравится Шейле намного больше. Честно говоря, Джек тоже был удовлетворен: игра содержала эмоциональный контекст и заодно предлагала игроку позитивное вознаграждение, к которому он должен стремиться.

Прохладным предзимним вечером Джек ехал по улицам Эйс-Хай, где движение лишь недавно стало таким плотным и быстрым. В городке с десятью тысячами жителей уже зажглись огни, но звезды над головой сияли так ярко, что Джеку показалось, будто он видит небо своего игрового мира.

⠀⠀

Шейла ждала Джека в вестибюле «Римрока». Ее густые черные волосы были тоже, как и у Джека, слегка тронуты сединой: они аккуратно спускались на зеленую блузку, которую Шейла надела для сегодняшнего вечера.

— Надеюсь, я не заставил тебя ждать? — спросил Джек.

— Я тут всего минуту. Что, снова охотился на мастодонта?

— Разве я так плохо выгляжу? — улыбнулся Джек и пригладил ладонью растрепавшиеся волосы.

— Как раз наоборот. Ты похож на человека, которого озарило вдохновение.

— Спасибо А ты как всегда, выглядишь замечательно. Что семья?

— Все хорошо.

Джек поймал взгляд Элис Мерриуэвер. Элис — умелый менеджер «Римрока», чуть младше Шейлы и Джека, знала их обоих.

— Ваш столик уже готов, — приветливо сказала она. — Релленос сегодня бесподобны.

— Спасибо.

Они прошли следом за Элис к столику, за которым Шейла предпочитала сидеть, когда встречалась с клиентами. Если она приходила сюда с мужем Сэмом и четырехлетней дочкой Аидой, то они занимали другой столик. Профессиональная память Элис произвела на Джека впечатление.

Официантка Фрэнсис тоже знала Джека и Шейлу. Она принесла им тортиллы и салсу, не забыв, что Шейла предпочитает воду безо льда. Шейла заказала чили-релленос, а Джек — сборное блюдо, включающее и релленос. Еще они заказали графинчик фирменного красного вина, даже не выясняя, какого оно сорта, поскольку знали, что Элис предложит им вино замечательного качества.

— Итак, что у тебя есть для меня? — спросила Шейла, когда Фрэнсис ушла на кухню с их заказом, и макнула кусочек теплой хрустящей тортиллы в салсу. В «Римроке» готовили свою салсу, каждый день свежую.

Джек стал рассказывать о своем прорыве.

— Эмоции контекста. Мне удалось добиться, чтобы игра передавала игроку чувства, которые персонаж испытывает в своем мире, независимо от того, ощутит или нет игрок эти эмоции сам.

И далее Джек поведал Шейле о Ксеноне, его луке и о том, как он почувствовал стыд, когда, невидимый для вражеского воина, убил его с расстояния. И далее: честь воина — это сразиться с другим храбрым воином лицом к лицу!

— Царь Филандер! — рассмеялась Шейла.

Джек кивнул и тут же покраснел:

— Я изменю и это. Там еще многое следует улучшить.

— Нет. Оставь как есть. Большинство игроков этого не поймет. А те, кто поймут, получат особое удовольствие.

Джек немного застенчиво улыбнулся и стал снова рассказывать об эмоциональной реальности игры.

Фрэнсис принесла им вино.

— Фрэнсис, а где сегодня Гэри? — обратилась к ней Шейла.

Джек знал, почему Шейла любила разговаривать с клиентами именно за этим столиком Тут было спокойно уединенно и в то же время отсюда открывался приятный вид на зал ресторана: обшитые деревом стены, не темно, но и не слишком светло, вдоль стен — картины местных (до недавнего времени) художников, за столиками — преимущественно местные жители, чья внешность подкрепляла присущую ресторану атмосферу Юго-Запада. Другая причина, почему Шейла, как и Джек, любила этот столик, заключалась в том, что отсюда был хорошо виден Гэри Камминс, который здесь, в «Римроке», с октября по апрель каждый вечер со среды до субботы, играл на классической гитаре. Расстояние тоже было в самый раз: вполне, чтобы и слышать музыку, и вести деловой разговор.

Вот Шейла и спросила теперь о Гэри.

— О, так вы не знаете? — удивилась Фрэнсис. — Ему пришлось уйти. Он ведь ходит пешком, сами знаете. И в прошлую пятницу его ограбила и избила банда подростков. Было уже темно, хотя всего лишь половина шестого. Они сломали ему гитару.

— Какая подлость! — воскликнула Шейла. — Мерзкие трусы!

Джека тоже потрясла эта новость.

Еще десять лет назад Эйс-Хай был сонным шахтерским городком. Четыре года назад он стал раем для местных художников. А три года назад его «открыли». Вместо четырех галерей появилось сорок. Внезапно выросли шесть магазинов самообслуживания. Новые «тойоты» и «вольво» почти сравнялись по количеству со старенькими «фордами» и пикапчиками «шевроле», и на бамперах некоторых из последних уже красовались наклейки «Убей яппи для Иисуса».

Частные магазинчики, пять лет отчаянно пытавшиеся сохранить жизнь на Мэйн-стрит после того, как на шоссе появился универмаг (всего в полумиле от границы города, чтобы не платить городские налоги), в прошлом году разорились или лишились помещений, когда арендная плата подскочила в шесть раз.

Патриарх семьи испанских старожилов — за избиение мастерком городского инспектора — сейчас сидит в тюрьме, ожидая суда. Старик возводил в нижней части своего покатого дворика двухфутовую каменную стеночку, чтобы ливни во время летних гроз не смывали землю. А инспектор явился к нему с постановлением, требующим снести стену, потому что на ее постройку не получено разрешение.

Четыре года назад в Эйс-Хай никому и в голову не приходило, что для обустройства своего дома или двора требуется особое разрешение. Зарплаты были низкими, стоимость жизни невысокая. Соседи дружелюбны. В редких уличных актах насилия участвовали люди, знавшие друг друга, да и то эти драки начинались по причине пьянок. Еще пару лет назад, за год было всего два инцидента, связанных с бандами. А за последние полгода произошло столько случаев поножовщины, стрельбы, ограблений и нападений на людей и собственность, что их число уже никто не мог подсчитать. И это было страшно.

Когда пятнадцать лет назад Джек поселился в Эйс-Хай, городок казался идеальным убежищем от свихнувшейся цивилизации. Пока где-то вдалеке цивилизация продолжала еще больше сходить с ума, Джек сумел более или менее устроиться здесь и стал зарабатывать на жизнь, а городок показался ему еще лучше. К тому же тут появились некоторые весьма интересные заведения культуры, а вместе с ними и интересные люди, не говоря уже о хороших ресторанах. И хотя подобные Джеку беглецы от цивилизации вместе со старожилами ворчали о «калифорникаторах», он стал одним из многих, кто нашел среди новичков друзей, а их приезд увеличил его профессиональные возможности. Шейла, которая и в самом деле переехала сюда из Калифорнии, стала для Джека лучшим шансом на пути к успеху. Но теперь!..

Джек ощущал ярость. И страх. Но Шейла была права! В чем проблема этих панков? Они — трусы!

Гэри Камминс был старше Джека и Шейлы и выглядел соответственно. Джек немного знал историю Гэри. Ему дал рекомендацию в Уэст-Пойнт тогда новоиспеченный сенатор, а ныне кандидат в президенты. Во Вьетнам Гэри попал армейским капитаном. Вернулся, утратив иллюзии и преисполнившись отвращением. «Военные лидеры нашей страны уважают принцип, заключающийся в том, что свобода Америки требует подчинения армии гражданскому правительству, — сказал как то Гэри Джеку. — Я и сейчас уважаю этот принцип, но, когда политики после Вьетнама стали настолько коррумпированными, я не смог больше служить».

Подробностей Гэри не рассказывал, но Джек знал, что после Вьетнама он ушел в отставку так быстро, как только смог. Принимал ЛСД. Выращивал марихуану. В семидесятые годы некоторое время прожил в глуши, месяцами не видя других людей. Много играл на гитаре. Сейчас Гэри чуть больше пятидесяти, но выглядит он значительно старше.

В «Римроке» Гэри хорошо кормили в те вечера, когда он выступал. Для выступлений у него была хорошая, чистая одежда. И все-таки, как подозревал Джек, чаевые в «Римроке» были для Гэри единственным постоянным доходом. То есть жил он очень скромно.

«Как могли подростки напасть на такого как Гэри?»— думал Джек. Если у них и были причины ненавидеть мир, а Джек верил, что таких причин имелось более чем достаточно, то в этом виноват явно не человек вроде Гэри Камминса. Он шел на работу, чтобы зарабатывать то немногое, что мог. Напавшие на него подростки наверняка знали, кто он такой. Каждый раз он ходил на работу пешком, а гитара, которую ему сломали, наверняка была его единственной ценностью.

— Какой позор, — сказала Шейла, когда Фрэнсис отошла к другому столику.

— Такое может испортить хороший обед, — проговорил Джек, уловив ее гнев, и гут же покраснел: он подумал о себе, тогда как Гэри потерял намного больше, чем хороший обед.

Джек стал анализировать свою эмоциональную реакцию. Потом вспомнил о Ксеноне, о собственном опыте пребывания в облике Ксенона, полного физической агрессии, во многом благодаря которой созданный электроникой персонаж казался реальным — настолько реальным, что Джек ощущал его в игровом мире своим — именно своим, а не чужим! Изначально невежественный в отношении моральных последствий своей агрессивности Ксенон — вот изюминка! — был уже восприимчив к нравственным императивам. Но может быть это — лишь особенность игрового мира? Или это более присуще моральным устоям Джека, чем заложенному в Ксенона потенциалу? Так или иначе, но Джек верил, что причина, из-за которой слепая агрессивность Ксенона сменяется стыдом из-за осознания собственной трусости, кроется в том, как Ксенон проявит эту агрессию.

Разумеется, тут не обошлось и без того, что можно назвать подобием кровной связи: ведь Ксенон был Джеком в игровом мире. А Джек влиял на его мыслительные способности, равно как и Джек использовал опыт своего пребывания в личности Ксенона (например, появившаяся убежденность Джека в том, что надо поддерживать собственную физическую форму). Чем более реальным становился создаваемый Джеком игровой мир, тем более реальными становились отражаемые в обоих направлениях чувства.

Но ведь и подростки, превратившие еще не так давно сонные улицы Эйс-Хаи в коридоры страха, тоже люди и, значит, испытывают всевозможные людские эмоции. Поэтому Джек считал, что кричать об их агрессивности глупо и бессмысленно. Во многом именно эта их агрессивность казалось бы, нетипичная для этих мест Юго-Запада и вдохновила Джека создать личности воинов в его игровых мирах.

— Должен быть способ — пробормотал он.

— Для чего? — спросила Шейла.

Кто-то другой, может быть, и удивился бы, но Шейла и прежде видела Джека, когда его охватывало вдохновение. Она переехала в Эйс-Хай всего три года назад, во время большого наплыва яппи. Шейла и ее муж Сэм поступили так, решив, что городок в Нью-Мексико, напоминающий тот, откуда сорок лет назад уехали родители малыша Сэма, окажется более безопасным местом для их маленькой дочки, чем Южная Калифорния. Тогда они еще разделяли предрассудки горожан по отношению к жителям глубинки, но, во многом благодаря Джеку, вскоре сумели от них избавиться. В том числе и потому Шейла сделала Джека своим клиентом Обе стороны оказались довольны результатом.

— Честь воина, — проговорил Джек. И опять: — Честь воина… Ведь они во что-то играют? Какую музыку они слушают? Ну, организуй рок-группу. Назови ее «Электрические луддиты». Пробейся на ТВ… Все так, но готов поспорить: они играют и в игры, во всяком случае, в некоторые из них. Они не станут думать иначе, поскольку они такие какие есть. Но я уверен, что они перестанут совершать поступки, которые сочтут трусостью. И значит, должен быть способ — способ показать им, что такое честь воина! Ради Гэри.

Джек размышлял и Шейла ему не мешала. Теперь он знал, где корни его игрового сценария. В древности, как известно, велись настоящие дебаты о том, морально ли использовать лучников на войне. Тогда многие считали трусостью и бесчестием убивать врага с безопасного расстояния, откуда лучнику не надо смотреть в лицо противнику. Но разумеется, все кончилось тем, что народы, лишенные подобной щепетильности, победили тех, кто воздерживался использовать лучников на поле битвы. И все-таки Джек решил, что современные люди могут что-то извлечь из уроков истории. Рыцарство. Круглый Стол. Кодекс самурая. Уверенность в том, что высшая честь — это достойное поведение, а не убийство врага.

Вот психологические предпосылки. Подростки из уличной банды избивают таких, как Гэри, потому что слишком отчуждены от общества, но в равной мере и потому, что не знают, как реализовать достоинства, которые у них могут быть. Например, мужество. Это несомненное достоинство — его уважает любой, кто ощущает в себе энергию воина. Вот он — стартовый толчок! Стало быть, нужно встроить в игру связь между честью воина и миром, где живут подростки, которые могут играть в эту игру, а также фантастическим миром древности, заложенным в сценарий игры.

Что совпадает, а что отличается в древнем и современном контекстах? Джек прочертил на салфетке вертикальную линию. Совпадают агрессия сама по себе, упоение силой, радость от успехов ее применения., и мужество как достоинство. Не видеть во враге такого же человека, как и ты, — что ж, наверное и это совпадает. Но причины тут разные. Современная враждебность отличается от племенной заквашенной на замкнутости, но конечный результат очень похож.

Джек подумал о позитивных принципах своей игры, о том, что придает игроку ощущение успеха и продвижения вперед. Почему для плунов важно сражаться, глядя противнику в глаза? Мужество? Да. Честь? Да. Но не сами по себе. Схватка с противником, которого ты можешь уважать, увеличивает у воина чувство чести и собственной значимости. Игрок, равно как и персонаж, за которого он играет, способен понять этот принцип. А это понимание сделает игру более захватывающей и, конечно, более трудной, тем самым повысив удовольствие от нее.

Подошла Фрэнсис с кувшином воды и наполнила бокалы Джека и Шейлы, причем сделала это так, чтобы в бокал Шейлы не попали кубики льда. Шейла улыбнулась. Джек этого даже не заметил.

Наброски Джека начали обретать форму. Что общего у отряда плунов с современной уличной бандой подростков? Физическая агрессия, разумеется. Но также и размер группы, где все друг друга знают. Персональность. Ксенон хочет, чтобы его воинские достоинства были признаны. Кем? Значит, нужно ввести в игру персонификацию для тех воинов его отряда, с чьим мнением Ксенон будет считаться. Например, царь Филандер.

Но — нет. Джек резко зачеркнул эту, только что записанную им, идею. Салфетка порвалась. Он перевернул ее и стал писать на обратной стороне. Итак, начнем с нескольких других молодых воинов. Придадим им качества, которые Ксенон уважает: упорство, выносливость, мастерство охотников. Таких, чье мнение о чести важно для него.

«Крутой парень — но невозмутимый», — написал Джек. Потом: «Еще более крутой — его секрет в самоуважении». Да, подростки на дух не выносят нравоучений. Тут очень важно понять различие между обучением и промывкой мозгов. Прекрасно, если игроки, пусть поначалу немногие, захотят победить в этой игре. Разве не захочет игрок, живя в современном обществе, где все летит в тартарары, подхватить и развить историческую концепцию чести воина, на основе которой столь многие общества построили цивилизации? Джек должен попытаться — ради Гэри…

Фрэнсис принесла их заказы. Джек даже смог оценить, насколько вкусной оказалась еда.

⠀⠀

— Честь воина, второй уровень, — объявила игра.

Взлохмаченные волосы Джека напоминали воронье гнездо, но ему было все равно. Он знал, что делать дальше. На втором уровне электронная личность Ксенона должна получить дополнительную информацию, связанную как с его древним миром, так и с современным миром Джека.

— …Ты проявил себя великим охотником. — сказал царь Филандер. — Посмотрим какой из тебя получится воин.

Да, в нем были уверены, но вместе с тем Ксенон ощутил исходящий от других воинов племени некий холодок сомнений. Кортез — крупный, как Ксенон, и твердый, как кремень Филон — худощавый, но настолько выносливый, что может измотать самого Кортеза. И все-таки Ксенон знал, что сильнее любого из них. Почти все они ходили с ним на охоту, но именно Ксенон добыл огромного зверя — того самого, на чьих бивнях сейчас сидел Филандер. Поэтому ни у воинов, ни у царя нет повода сомневаться в мужестве Ксенона.

Отряд выступил к деревне кронксов. Физические и визуальные ощущения на втором уровне остались прежними: жаркое солнце, каменистые изрезанные склоны холмов, кружащие в небе птеранодоны, запахи сосны и скунсового медведя. Но когда Ксенон поставил стрелу на тетиву, он вдруг расслышал легкое покашливание Филона. Совсем негромкое, чтобы не вспугнуть часовых кронксов, но достаточное, чтобы сообщить Ксенону, пока не пущена стрела, что он что-то делает неправильно.

Ксенон уже знал почему кашлянул именно Филон. Не из-за слабости. Кортез был сильнее его, почти столь же силен, как и Ксенон. Но на выжженной солнцем тропе под иссушающим ветром Филон продержится дольше любого из них, и Ксенон это знал тоже. Филон обладал воинским духом чести плунов. Это было известно всем. И когда Филон кашлянул, Ксенон уже натянувший тетиву лука до предела, все понял.

⠀⠀

— Поздравляю! — объявила игра. — Ты отыскал ключ к третьему уровню «Чести воина».

⠀⠀

⠀⠀ Кирилл Берендеев

Заключённый

— Простите. — Он отвел взгляд и стал глядеть себе под ноги. Пальцы принялись теребить пуговицу старенького плаща. — Вы не могли бы мне помочь?

— Если смогу, то конечно, — ответил я остановившись.

— Извините… — Он явно не знал, как лучше сформулировать свою просьбу. — Я… э… немного запутался, заплутал. — В его речи прорезался южный акцент. — Вот… — коротко продолжил он и смущенно замолчал.

— Вам какой номер дома нужен? — спросил я, но мужчина вздохнул и покачал головой.

— Нет. Мне бы выйти к метро.

Я пожал плечами:

— Нет ничего проще. Сам туда направляюсь. Идите за мной, если угодно.

— Конечно. Спасибо.

— Тогда нам туда. — И я махнул рукой вдоль бесконечной вереницы черемушкинских пятиэтажек.

Мужчина кивнул, хотел что-то сказать, но не решился и послушно зашагал следом, точно выведенный на прогулку ребенок.

— Да, я совсем забыл представиться, — неожиданно произнес он. — Нехорошо как-то. Меня зовут Нодар.

Я опять пожал плечами, но — что делать! — назвал свое имя.

Потом он вопросил каким-то бесцветным голосом:

— А вы хорошо знаете этот район?

— Я здесь родился и прожил первые пятнадцать лет жизни. Ну а дальше, волею обстоятельств, переехал.

Нодар (кажется так он назвал себя?) вдруг резко остановился, вынуждая меня сделать то же.

— И далеко? — спросил он. — Куда переехали?

— Загнали меня в Строгино. Да, далековато. Неудобно стало добираться.

— Значит вы один живете, — неожиданно утвердил он.

— Как перст.

— И значит, хорошо знаете Москву?

— В общем-то нет. Ту часть где живу или работаю, — да, хорошо, а больше почти нигде и не бываю. — Странно, я произнес это довольно резко, сам не понимая на что злюсь, и зашагал вперед. — Город слишком большой, сами знаете.

Нодар согласно кивнул и поспешил за мной. Догнал и пошел рядом. Через полминуты, верно, он как показалось, снова хотел о чем то спросить, но тут вскрикнул и резко остановился. По инерции я сделал еще пару шагов, затем резко обернулся. Он стоял, раскинув руки, точно пытался охватить что-то огромное, видимое только ему одному. Тело его откинулось назад и было непостижимо, как он умудряется сохранять равновесие в такой неестественной позе. Лицо сморщилось, скривилось. Секунда и он инстинктивно отступил на полшага — скорее из-за боязни упасть. Пальцы как-то странно теребили воздух, а руки делали не менее странные движения словно пытаясь найти нечто, ускользавшее от взгляда.

Этот дурацкий аттракцион длился уже секунд десять. Наконец я открыл рот, чтобы спросить своего попутчика, в чем дело, но тут он отступил еще на шаг, а затем пригнулся и, выставив вперед левое плечо, резко подался вперед. Точнее бросился. На лице — выражение отчаяния и вместе с тем безысходной решимости.

Бросился — и будто наткнулся на невидимую стену. Наткнулся — и медленно осел на сухую траву.

— Все — прошептал, закрыв лицо рукавом помятого плаща. — Ну разумеется, все.

Я поспешил подать ему руку но, он поднялся сам. И печально произнес, отмахнувшись от меня:

— Не могу.

— Чего не можете? Вам плохо?

— Разумеется, как же еще! Я не могу выйти из этого места… из этого микрорайона. Как стена какая!.. Вот, смотрите. — И тут он приподнял руку а затем с размаху шлепнул ладонью. Ладонью по воздуху!

Наверное, я оказался единственным человеком на планете, кому довелось постичь в реальности, а не из китайской притчи, что означает хлопок одной рукой. То есть увидеть сей процесс в действии. Звук был такой, будто ударили по мягкой обивке дивана.

Я… ну что я? Нодар и я — мы как бы оказались разделены некой преградой, потому что его рука неожиданно замерла на полпути между нами. Подушечки пальцев сплющились, точно вжатые в стекло. Я помахал рукой перед ними, его пальцами. Никакого сопротивления. То есть никакой преграды. Тогда я сделал шаг к нему, Нодару и, сделав этот шаг, оказался рядом с ним. Уже там, рядом с ним пошарил рукой по воздуху, пытаясь обнаружить это «нечто». И опять ничего. Все как всегда — никакой мистики. Если не считать того, что я только что увидел собственными глазами. Так и сказал:

— Непонятно! Я просто не в силах поверить.

— А я?! — измученно вскрикнул он и устало прислонился лбом к невидимому барьеру, стоявшему у него на пути.

⠀⠀

Находиться в таком положении человек явно не может. Нодар должен был бы упасть, но тем не менее по-прежнему оставался в вертикальной положении.

— Бред какой-то — пробормотал я, не в силах отвести взгляд от этого странного человека. — Абсурд.

— Вот именно, — подтвердил он с иронией. — Между тем я второй день здесь кантуюсь.

— Второй день?

— Да Никак не могу выйти из этого проклятого района. Стена, барьер… не знаю, как назвать, — оно всюду стоит, я вчера все тут обходил, проверял, не кончается ли оно, нет ли прохода.

Сказанное просто не укладывалось в моей голове. Действительно бред. И ведь не пьян он, этот южанин, и на сумасшедшего никак не тянет!

— И как же вы перекантовались до сегодняшнего утра?

Он пожал плечами:

— Почти как на вокзале. В конце концов, мне не привыкать: до того, как тут, в Москве, я женился и завел семью, полжизни провел в дороге, всю страну исколесил. Значит, просто устроился на чердаке вон той «хрущобки». Там более или менее тепло и не дует. Хорошо еще, что замка на входной двери не оказалось. И бомжей, — после паузы добавил он и поежился. — Что-то холодает сегодня.

— Да, вчера было значительно теплее. Октябрь все-таки, вот и на завтра обещают замо… — Я не договорил и пристально посмотрел на этого человека, так сказать, южных кровей, представив, каково ему будет тут дальше. — А вы подкапываться не пробовали? — спросил сочувственно. — Или в высоту?

— И то и другое бесполезно. Я даже спускался в люк под землю, но и там уперся в барьер через десяток метров. Да и на дерево залезть пробовал — разумеется, когда достаточно стемнело. В общем, все испробовал. Бесполезно! — Он помолчал и тихо добавил: — Знаете, если вы никуда не спешите, то пойдемте в тепло. А то я начинаю замерзать.

Вслед за Нодаром я прошел в один из подъездов той пятиэтажки, чердак которой он использовал для отдыха и ночлега. Мы поднялись на пролет между этажами и устроились на подоконнике.

— Обидно еще и то — начал Нодар, — что здесь ни один таксофон не работает, а у местных… как это у вас говорится? — зимой снега не допросишься.

— Вы хотели позвонить жене?

Он кивнул и замолк, и потому я продолжил.

— Может быть мне попробовать позвонить?

Вздрогнув, он искоса глянул на меня. Потом снова уставился в пол, еще больше ссутулился, как-то весь обмяк, его помятый темный плащ стал будто на несколько размеров больше.

— Вы первый, кто тут заинтересовался моей персоной, — услышал я его глухой голос. — Остальные или спешили удалиться, или…

Я ожидал продолжения, но такового не последовало. Пауза слишком затянулась и мне это надоело.

— Так что, позвонить вам домой? Давайте номер.

— Нет подождите! — тут же ответил он резко. — Лучше я сам как-нибудь. Нина она может… как бы это сказать? Словом, она может вас неправильно понять. Например подумает, что я тут с кем-то, понимаете?

— А вы сами ей сможете объяснить?

Видимо мой вопрос задел его за живое:

— Это уже мои проблемы! — вновь резко произнес он, потом замолчал, но вскоре опять заговорил, теперь уже тихо: — Постараюсь… У нас же дети. Девочка и мальчик, еще маленькие, шести и четырех лет. Знаете, дети в таком возрасте все быстро забывают, меньше чувствительны к подобным драмам… Да, наверное, так оно и лучше.

Я не понял:

— Вы о чем?

— О чем? — Нодар горько усмехнулся: — Нина подумает что я ушел к другой, вот чего я больше всего боюсь. Знаете ли, молодой человек… Хотя, зачем я вам это объясняю?

И вновь долгое молчание. Он провел пальцами по вьющимся волосам, местами в них уже пробивалась седина. Все так же глядя в пол и покачивая головой, он заговорил:

— Мне сорок семь. Немало, а точнее много. А Нине только двадцать девять. И это… ну, то, о чем я хочу сказать, было очень давно, задолго до нашего с Ниной знакомства. И все — сейчас ничего такого уже нет: слишком поздно. Да, все уже позади, это — далекое-далекое прошлое. — Он сменил позу и продолжил: — Нет, конечно, к чему отрицать: она, Лана… да, ее звать Ланой… она позвонила мне три дня назад. Сначала трубку взяла Нина, и Лана дала отбой. В другой раз к телефону подошел я; мы поговорили минут десять, и я понял, что говорить нам, собственно не о чем. Кажется, она тоже это поняла; правда, зачем-то предложила встретиться как-нибудь на днях, но о свидании мы так и не договорились. А Нина, она, должно быть догадалась, с кем я беседовал, и вот теперь может счесть мое исчезновение логичным завершением того самого телефонного разговора. Понимаете? Дело в том, что… какой-то у нас сейчас плохой период: ночи мы проводим порознь, я сторонюсь собственной супруги, с утра до вечера на работе. В выходные, если по магазинам, то я в один, а она в другой. — Нодар помолчал и затем продолжил другим тоном: — Ваша помощь в этом деле ни к чему. Думаю, будет лучше, если я сам во всем разберусь, а тем более, если Нина поймет меня — то, что я хотел бы ей рассказать. И тогда мы сами сможем найти выход из создавшейся ситуации. Обязательно найдем, — повторил он как заклинание. А через некоторое время добавил: — Знаете, я совсем забыл вам рассказать. Вчера вечером я пытался дозвониться до дома, до Нины. Испробовал все таксофоны, пока не выяснил, что ни один не работает. Потом заходил в несколько квартир. Тут кстати, не у всех телефоны, у некоторых — спаренные, и в одной из квартир я так и не дождался когда линия освободится. Ах да что же я все об этом? — Он махнул рукой, и его пальцы на излете этого жеста ударились о батарею.

— Так о чем вы хотели мне рассказать? — напомнил я ему.

Нодар растирал ушибленные пальцы и некоторое время молчал, глядя на двери квартир, расположенные ниже нас. Затем повернул ко мне голову:

— Простите, у вас закурить не найдется?

Я пошарил в карманах и вынул непочатую пачку «Ротманса». Подал южанину. Тот быстрыми, нервными движениями сорвал прозрачную обертку, открыл крышечку и, пошуршав фольгой, достал сигарету.

— Я хотел рассказать вам об одной случайной встрече. Да, вчера вечером… Так вот. Спать тут ложатся рано, часов в десять улицы пусты, редко кого встретишь. Кажется, в большинстве спальных районов так. Вот и… К тому моменту я уже до предела был измотан этим происшествием, а тут еще ночь на носу — в общем, путешествие среди пустынных улиц меня окончательно доконало. Поэтому и обрадовался, когда из подъезда мимо которого я проходил, появился полноватый мужчина в летах с приятной наружностью. Не знаю, что на меня нашло, но я подошел к нему буквально как к родному брату, затеял беспредметный разговор, а затем выложил ему все, что тут со мной приключилось Да как будто что нашло! — Нодар покачал головой. Сигарета в его руке потухла, но на это он не обращал внимания.

— И что же мужчина? — напомнил я ему.

— А! В этом-то вся странность, — будто опомнился он и продолжил: — Когда я перешел к делу, то есть рассказал, что с самого утра не могу выбраться из этого микрорайона и уехать домой, точно непонятная сила меня тут держит, он, тот самый мужчина как-то странно взглянул на меня, усмехнулся и попросил разрешения пройти, поскольку я загораживал ему дорогу. И тогда со мной случилась прямо-таки истерика или что-то в этом роде. Я кричал, в чем-то его обвинял — человека, которого впервые видел, — требовал чтобы он меня отпустил домой. В конце концов я вцепился ему в ворот пальто и несколько раз основательно встряхнул… Черт знает, что я тогда испытывал… А тот мужчина, он спокойно, легко отстранился от меня и негромко сказал: «Значит, составишь компанию». И ушел. Преследовать его и выяснять смысл сказанного я был уже не в силах, постоял еще немного и отправился искать подходящее место для ночлега. И знаете, в тот вечер я так и не понял что он имел в виду, — будто пропустил его фразу мимо ушей Да, наверное и хорошо, что пропустил.

— В квартале живет тысяч десять человек, — сказал я. — По самым скромным подсчетам. Поэтому…

Нодар поднял на меня удивленный взгляд. Посмотрев в его глаза я замолчал.

— Я не подумал об этом, — тихо произнес он. — Но я знаю, где живет этот мужчина, знаю его дом и подъезд. Если покараулить.

— Да вы с ума сошли! Может, вам неделю ждать придется, может, больше. К тому времени от этого вашего барьера не останется и следа. Ведь столько времени прошло!

В ответ лишь легкое покачивание головы.

— Не понимаю. Вы что, хотите сказать, что барьер здесь давно? И надолго? Так? — ошарашенно спросил я.

И помню в этот миг подумал как хорошо, что я не разъезжаю по Москве. Только с работы и на работу по выходным — в близлежащие магазины или на рынок. Иногда к соседям. Известные тысячу раз проверенные маршруты. На них меня ничто не поджидает. Ничто, к счастью, не поджидает и здесь, в Черемушках. А ведь кто с уверенностью скажет что, оказавшись в чужом районе города, вы попросту не рискуете не вернуться обратно?

— Очевидно, барьер существует тут не один год, — тихо продолжил Нодар. — Я думаю, тот мужчина просто вышел подышать свежим воздухом Наверное, успел привыкнуть к своему положению примирился с неудобствами, научился их не замечать. Потому и не обратил на мою истерику никакого внимания. Не я первый, не я последний.

— То есть он здесь не один. Так?

— Скорее всего да. Я полагаю, здесь нас, — он выделил слово «нас», — наберется может, с пару десятков. Попадаем внутрь и всеми силами пытаемся выжить.

Он вновь замолчал. Молчал и я. За окном на большой скорости проехала машина, взвизгнула тормозами перед поворотом.

— Знаете, наверное, вам и в самом деле стоит поискать таких же, как и вы, — выразил я вслух то, о чем подумал.

— Заключенных?

— Пусть так. Может, они помогут вам с размещением, что-то посоветуют, поддержат деньгами.

— Я не хочу.

— Послушайте, сейчас середина октября, через месяц наступит зима. Я не думаю, что вам удастся пережить ее на чердаке. А если опять будут тридцатиградусные морозы? В микрорайоне больше десятка магазинов, от продовольственных до контор по продаже оргтехники, «почтовый ящик», две или три школы, несколько детских садов, мастерских служб быта. Можно устроиться без проблем на работу, я имею в виду. Вон, за окнами идет стройка. Купить квартиру.

— У меня нет таких денег.

— Или обменять. Вполне реально, уверяю вас.

— Вот раньше я действительно зарабатывал много. А теперь наше хозяйство содержит фактически одна жена, а мне еще и зарплату частенько задерживают.

— Чем вы занимаетесь?

— Литомониторингом.

— Это как-то связано с компьютерной техникой?

— Нет. Больше с экологией.

— Но вам в любом случае надо позвонить жене. Хотя бы для того, чтобы она сейчас не переживала, не обзванивала больницы и морги. Вы только ей сразу скажите о переезде, тогда она…

— О переезде?

— А где вы будете жить? По-прежнему на чердаке? Ведь те, кто попал сюда, поначалу тоже пытались вырваться, и не меньше вашего. А результат? Живут же! Короче говоря, есть выход.

— Это не выход.

— И что же тогда делать, по-вашему?

— Ничего! Я хочу вернуться домой, неужели не понятно?

— А я вам что предлагаю? Если гора не идет к Магомету… Повторяю, вы здесь непременно сможете устроиться на работу. Ну и с жильем что-нибудь придумаете. Снимете или обмен опять же.

— А Нина? Что, если и она застрянет тут? Вы об этом подумали?

— Ну а она то почему? Она тоже здесь работу найдет, не сомневайтесь. Возможностей для этого предостаточно.

— Прекратите немедленно! — вдруг произнес он твердо. И добавил: — Надо попробовать вернуться домой.

Я понял, это какой-то замкнутый круг. Тем более, когда вскоре услышал следующее:

— Сперва надо понять все это. Понять! Этот механизм. Что это такое, что? А значит, надо встретиться с тем самым мужчиной. Просто спросить его, надеется ли он?

— На что надеется? — решил уточнить я.

— Да на что угодно. Скажем, на искупление грехов.

Теперь уже мое собственное недоумение оказалось причиной очередной паузы в нашем явно ненормальном разговоре, проистекавшем октябрьским вечером на подоконнике между этажами черемушкинской «хрущобки».

Да, именно: по моему недоуменному лицу Нодар догадался, что ход его мыслей мне непонятен, и поспешил пояснить:

— Ну скажите на милость, почему я оказался здесь запертым, изолированным? Как, за что, по какой причине? Ведь должна же быть причина! Да, должна — всё объясняющая, всё ставящая на свои места, подо всем подводящая черту, не так ли?

— Да? Я как-то не подумал, — вышло у меня растерянно.

— Причина быть просто обязана. Вы это прекрасно знаете, ибо и вам, и мне эту истину вдалбливали с детства: ничто просто так не делается, всему есть основание. Короче говоря, причина и следствие. И тогда на все найдется ответ. Это аксиома нашего земного существования. Так? Так… Вот этими умственными поисками я и занимался здесь сегодня с самого утра. Сидел на чердаке и сопоставлял.

— И что… э, сопоставилось?

— Итак, — продолжил Нодар, — выяснилось что я — такой — здесь не один. Значит, согласитесь, я совершил нечто против определенных правил. Правил, конечно, не этого микрорайона или всего города, а против каких-то общих, но неизвестных мне норм. Или напротив, очевидных всякому? И, как следствие, попал в ту категорию людей, что собраны здесь волею судеб… или, не знаю, некой высшей волей. Мистика? Да и нет. Какая мистика, если статистика? — Он горько усмехнулся и сказал уже резко: — Значит, пока я не пойму, почему и за что… понимаете — почему и за что — я едва ли смогу отсюда выбраться. А чтобы понять это, мне необходимо найти того человека и еще раз встать у него на пути — чтобы он выслушал меня, понял и дал ответ. Он совершил какой-то грех, ведь я тоже грешен.

— Грешен всякий человек — заметил я, как мне показалось, вполне резонно. — Никто не составляет исключения. Поэтому ваш довод…

— Ах! — чисто по-кавказски вскинул руку Нодар и резко развернулся ко мне. — Я говорю сейчас о Нине. Может быть, за это, за мою поездку сюда, нам полагается разлука, как епитимья или… Нет, так всё, что угодно, можно считать. Хотя бы и то, что я приезжий, как теперь принято говорить лицо кавказской национальности.

— Господи, о чем вы? — вырвалось у меня. — Опять же бред! Что, именно против вашего присутствия взбунтовался этот микрорайон? А кстати, откуда вы родом?

— Издалека. Из Шуахили. Это в Аджарии. Маленький городок на трассе между Батуми и Гюмри. Да и в Москве я теперь живу совсем не близко от этого чертова района в Измайлове. Что же заставило меня поехать сюда? Может быть, предчувствие неизбежного?

— Чего — неизбежного? — опять не понял я. — И почему обязательно грех? Почему должна быть одна-единственная все объясняющая причина? Почему бы не быть некоему феномену… ну, чему-то нам еще не понятному, и только в этом, как вы сказали, чертовом микрорайоне Москвы? Да, кстати, а вы здесь раньше бывали?

— Послушайте, вы сами не верите в то, что говорите! — устало произнес Нодар.

— Я не верю в грех. Какой бы то ни было: прелюбодеяние, нарушение территориального табу, осквернение субботы. По мне, все это не более чем религиозный мистицизм. Я лишь выдвинул версию, согласен, глупую, но я же и не настаиваю на ней.

— Конечно, поскольку она вас напрямую не касается, — прослышалось явно ироничное.

Тут уж во мне шевельнулась ирония:

— Вам стоило бы поискать реальный выход из ситуации а не травить себе душу теософией. А то у вас Бог какой-то странный — совсем языческий бог, жестокий и необычайно скорый на расправу.

Нодар поднял голову Странный блеск мелькнул в его глазах, мелькнул и тотчас исчез.

— Может быть это испытание? — едва слышно произнес он. — Испытание расставаньем… Ведь как логично получается! Вчера, то есть позавчера уже, мне звонит Лана, а на следующий день мне почему то приспичило отправиться сюда — сюда, в Черемушки, где когда-то, впервые после стольких лет я вновь столкнулся с ней. Мистика? — Тут он пробормотал несколько фраз, из которых мне удалось разобрать последнюю: — И теперь придется доказывать и еще раз доказывать то, что прежде называлось верностью.

— И в эту версию вы верите? — спросил я, усмехнувшись, но, кажется, моей усмешки Нодар не заметил и лишь кивнул. Этот его кивок был столь убедителен, что я не нашелся, чем возразить. Посмотрел на часы. Он заметил мое движение и поинтересовался, сколько времени.

— Полвосьмого, — ответил я и добавил как бы в оправдание: — Уже темнеет.

— Значит, вы уходите, — произнес он, помрачнев. — Значит, вы мне не поверили.

И тут я не выдержал.

— Конечно, не поверил! Это же форменное сумасшествие, все, что вы мне наговорили. Бред да и только! Я понимаю, вам сейчас нелегко, вы попали в серьезную переделку, действительно что-то необъяснимое Но это же не повод опускаться до такого! Надо искать, как вы предлагали сами, тех, кто тоже здесь застрял. Но уж не для того, чтобы стращать их своей внезапной религиозностью и призывать к покаянию. Ни один из них, я убежден, услышав вас, не разорвет на себе рубахи, и не воскликнет «Грешен, mea culpa^[86]! Или, или! Лама савахфани»^[87] Вы получите в ответ то же, что и в прошлый раз. И изгоем проживете оставшийся век, без семьи, без друзей, без крыши над головой.

И тут уже явно не вникая в мои слова, он вскрикнул — вернее, буквально выбросил из себя то имя, которое, судя по всему не давало ему покоя все эти два дня.

— Лана! — И опять: — Лана!

В наступившем затем молчании стало слышно, как едва гудит лампа дневного света пролетом ниже Я ожидал что после этого выкрика Нодара двери квартир распахнутся, на лестницу выскочат разгневанные жильцы и потребуют чтобы мы немедленно ушли. Странно: ничего не произошло. Только лампа по-прежнему тихо гудела пролетом ниже.

— Это Лана, — вдруг быстро заговорил Нодар. — Лана, она, Лана Броладзе, я уверен в этом! Почему же я сразу не понял?

Он умолк (к этим его внезапным паузам после эмоциональных всплесков я, кажется уже привык), но вскоре продолжил:

— Мы знакомы давно с той поры, когда еще учились в Тбилисском университете. Вместе учились, да по одной специальности — геологическая съемка, поиск и разведка. Вместе учились, вместе сдавали экзамены, затем, получив дипломы, вместе уехали в поле. Ах, поле! Палатки, песни под гитару у костра. Всегда вместе…

Опять пауза.

— А потом? — осторожно спросил я.

Он усмехнулся.

— «Потом» не было! Прошло не так много времени, и романтика кончилась. Куда-то все утекло, испарилось. Наше последнее свидание было просто омерзительным: взаимные упреки, оскорбления, больше ничего. В общем мы поклялись никогда более не встречаться. И не сдержали этого обещания. Прошло два года, я уже переехал в Москву, на новое место работы. Очень удачное, кстати. Появились деньги. Снял неплохую квартиру, затем купил машину, «Жигули». И в это время снова встретил Лану. Здесь, в этом микрорайоне. Слышите, именно здесь!

— Она тут жила?

— Мне так и не удалось это узнать. Она старалась поменьше говорить о себе и побольше спрашивать меня. Но все-таки кое-что вытянуть мне удалось. С прежней ее работой, там в Грузии, было покончено раз и навсегда. Лана подпала под реорганизацию, лишилась места и тогда решила искать работу в Москве. Приехала сюда, и вот, как в сказке, через месяц или два, столкнулась со мной. Да, ту ночь она согласилась провести у меня, а утром сказала, что готова остаться. Сказала, что слишком долго искала меня, чтобы потерять во второй раз.

— А Нина? — тихо спросил я.

В тот момент мне показалось что я запутался, Лана, Нина… К тому же — вечер, да еще не дома, а в другом районе, а точнее, в малоуютном подъезде чужого дома. Какой-то опять же чужой человек, излагающий нечто неправдоподобное. В общем, я почувствовал, что чертовски устал. А ведь еще надо было добираться на другой конец Москвы.

Все так, но одновременно с этим я чувствовал скорую развязку. Ведь не сумасшедший же он, этот кавказец Нодар, я как-то поверил — нет!

— Так что Нина? — повторил я.

Но он продолжал свое:

— С Ланой мы снова расстались История повторилась, вплоть до такой же заключительной сцены, что и в прошлый раз. Лана исчезла. И вспомнила обо мне лишь по прошествии еще десяти лет только позавчера. За это время я успел здесь, в Москве, сменить место жительства, познакомиться с Ниной, жениться на ней, порадоваться рождению наших детей.

— А кстати. Лана знает, что у вас есть дети?

— Э… она не спрашивала, но думаю догадывалась. Женщина, она всегда о таком догадывается, тем более кавказская женщина. И все же предложила мне встретиться Я что-то промямлил в ответ — в общем, мы так и не договорились. А на следующий день, то есть вчера, сам поехал сюда, на предполагаемое свидание. Почему именно сюда, не знаю. Может потому, что Лана не любит менять места наших встреч, а в Москве мы встречались лишь здесь, на моей прежней квартире. И кажется, она по прежнему верит в то, что мы созданы друг для друга. Или были созданы, — сказал он после паузы.

Пауза в очередной раз затянулась, но у меня уже не было сил прерывать ее. Я сидел на подоконнике и слушал.

— Лана верит, что каждый человек создан для кого-то другого, вполне конкретного, — вскоре продолжил Нодар — Да, как в той притче про грушевое дерево, помните? Но разве можно так просто поверить в саму возможность найти свою половину среди миллиардов людей? Даже поверив в любовь с первого взгляда, волей-неволей понимаешь: и десятка жизней не хватит, чтобы найти того одного-единственного. Найти и не ошибиться при этом. Вот в чем цель! Не спутать собственного зова плоти с шепотом другой души, души прежде бесконечно далекой, а ныне становящейся частью тебя самого. Поди отдели одно от другого — отдели, но и соедини: чтобы и плоть брала и душа принимала — будто сам с собой, или она сама с собой — какая разница! В общем, чтобы невозможно было отделить одного от другого. Чтобы то, что прежде считалось освященным небом, не оказывалось банальным брачным контрактом, срок действия которого пусть порой вся жизнь. И она, Лана, в это верит. И потому не отпускает меня. О Господи, — тихо вздохнул он. — Вот что я теперь понял, — спокойно продолжил Нодар — спокойно, медленно, точно цитируя отрывок из некой книги. — Есть такие места на земле где человек может встретить свою судьбу. Осколками утерянного рая зовут их люди. Только они, люди называющие эти места именно так, не знают или не понимают, что ожидание встречи порой может затянуться, ведь на небесах время не мерят днями, а сама встреча может оказаться непереносимой. Потому как годы безвозвратно ушли, и прошлое скрылось за поворотом, унося с собой и надежды и страхи, и чувства. Все прошло, все. И человек — что ж делать! — утрачивает веру в чудо. Какое там чудо, если тебе под пятьдесят и если ты еще трезв!.. Э, вы меня еще слышите? — вдруг спросил он, усмехнувшись.

— Слышу, — спокойно ответил я. — Вернее слушаю.

— Так вот, — кивнул Нодар, — если по каким-то причинам люди, ну, конкретно мужчина и женщина, будут вынуждены покинуть этот свой осколок рая, то, конечно, они постараются взять с собой все то, что соединяло их прежде, но слишком часто случается, что им этого не удается. Вот и я, чтобы не вспоминать об утерянном, стал лепить свой осколок как мог и умел, стараясь не оглядываться назад. А она, Лана, по-прежнему верит и надеется. По прошествии стольких лет. И потому, только потому снова и снова находит меня. И продолжает надеяться, даже когда эти ее надежды обратились в дым. Но не отпускает.

Что мне оставалось? Только вот это:

— Может, вам надо встретиться с ней? Дождаться ее?

Он лишь повел плечами.

— Но что я ей скажу? Что? Слова бессильны перед ней. Ну, разве попросить ее об одной, последней услуге?

— Какой?

— Помочь покинуть Покинуть осколок рая. И постараться вернуться. Каждому в свой мир. К миру в себе.

⠀⠀

⠀⠀ Олег Марьин

Подкачка

— Вот, как ты думаешь, какой чип лучше?

Старый Давид произнес это, хитро глядя на неизменного своего собеседника. То есть он давал понять, что нашел на сегодня тему для разговора. Немного поерзав, чтобы устроиться на своем месте поудобнее, Давид Левитски снова глянул на старого Петера. Тот еще только протискивался в уголок, держа в руках две кружки темного. А две кружки светлого, принадлежащие Давиду, уже красовались на столе. Старые друзья собирались в этом кабачке по понедельникам и пятницам. Потому что собираться дома и пить бутылочное — себя не уважать.

— Ты, конечно, скажешь, что, мол, это все знают. — Тут Давид сделал первый глоток из кружки и аж зажмурился от удовольствия. — Эх, что ни говори, а первый хлебок — главный! — И, заметив краем глаза неодобрительное шевеление Петера, быстро продолжил: — Да-да, я настаиваю именно на этом слове — хлебок! Потому что, в продолжение нашей понедельничной дискуссии, я вынужден снова повторить: пиво надо пить, прихлебывая пену!

Следует сказать, что Петер, во-первых, всегда ждал, пока пена отстоится, а во-вторых, считал, что первый глоток еще ничего не значит, а важно оценить тот вкус, который остается во рту уже после пива.

— Ну, это мы обсудить всегда успеем, — быстро произнес Давид, — а сегодня у нас есть тема поинтереснее. Так что насчет чипов? Ты, конечно, скажешь, что лучше такие, у которых больше память или быстродействие. Да? Ага, так я и знал! А я тебе скажу, что лучше те, которые с плавающим интерфейсом! — С этими словами Давид откинулся на спинку своего диванчика и сделал затяжной, смачный, громкий хлебок.

Итак, тема была задана. Крючок послюнявлен, червяк насажен, удочка заброшена. Настало время передать слово добродушному старику Петеру, который все еще ждал, когда у него в кружке осядет пена. Он попыхтел, помялся, и сделал ответный ход:

— Почему это — с плавающим?

Давид промолчал. Однако и Петер Готт был не лыком шит. Он тоже замолк: старика Давида не грех немного и подзадорить. Сейчас, например, Давид явно ждал, что Петер начнет расспрашивать его про интерфейс. Но вместо этого Петер сделал наконец первый глоток и утер усы с таким наслаждением, как будто вытирать их ему куда приятнее, чем пить пиво. Пришлось старому Давиду самому нарушить молчание.

— Честно говоря, я не знаю, почему он называется плавающим. Но я знаю другое. Только для этого, не нового уже в общем-то интерфейса стало возможным разработать такой софт, какого еще свет не видывал! Это — главная сенсация года, помяни мое слово!

Петер оторвался от кружки и произнес не спеша:

— Так что же это такое, черт возьми?

— Подкачка эмоций.

— Этого не может быть, — спокойно и веско сказал Петер.

Сказал, а сам решил порыться в своем чипе, чтобы навести справки, и закрыл глаза. Через пару минут он снова взглянул на Давида. Тот пил пиво с самым невозмутимым видом. Петер тоже приложился к своей кружке и повторил:

— Не может быть. Над управлением эмоциями думают с тех самых пор, когда начали вживлять чипы в мозги. И даже гораздо раньше. Еще с прошлого века хорошо известно, что если воздействовать через вживленный электрод на определенный участок мозга, то можно вызвать, например, страх или эйфорию. Но кому нужны эти примитивные чувства? Насколько я понимаю, употребляя затасканный термин «подкачка эмоций», ты говоришь о другом. В свое время ведь об этом много говорили. Речь шла о более тонких чувствах. Например: удовольствие от пары кружек хорошего темного. А чтобы получить такие чувства, для каждого из них надо определить свой набор точек воздействия. Так что создать машинку для подкачки эмоций в принципе можно было уже давно. Но! Тогда весь мозг придется истыкать проволоками: чем больше различных чувств ты хочешь подкачивать, тем больше потребуется электродов. Это тебе не простые наши чипы, которые только дают возможность визуализировать информацию. Следовательно, такая игрушка даже на десяток чувств будет в сто раз дороже любого чипа, а кроме того, ты уже не отделаешься парой дней при установке такой штуки — придется, может быть, потратить на клинику пару недель. Короче, я только что порылся и не нашел ни одной научной статьи, в которой сообщалось бы о положительных результатах, зато нашел тридцать шесть статей о том, что это невозможно в принципе. Причем все эти статьи — старые. Даже военные давно перестали разрабатывать эту тему.

— Спасибо за лекцию, — пробормотал Давид.

— Не ехидничай! Я не знаю, где ты раскопал свою сенсацию, но я почему-то уверен, что ты не удосужился ознакомиться с проблемой поближе. Так что лекция тебе не помешает, — закончил Петер.

Давид Левитски посмотрел на него снисходительно. Приятно чувствовать свое превосходство. Да не в чем-нибудь, а в обладании информацией! В наше время разгула информационных технологий это такая редкость!

— А когда ты последний раз обновлял информацию?

Петер опустил глаза. Действительно, он не любил эту процедуру. С возрастом его все больше привлекал старомодный стиль жизни, той жизни, какой она была в годы его детства. Поэтому теперь он старался без необходимости не пользоваться никакими техническими приспособлениями. Что толку без конца обновлять свои базы данных! Без этого нельзя прожить, что ли? Деревянный маленький домик, садик, пиво, общение с внуками и немногочисленными друзьями… А в молодости они оба, помнится, были, так сказать, в авангарде гонки по вшиванию себе камней в череп, которая тогда за-хлестнула мир. Сейчас же тех редких оригиналов, которые этого не делают, даже Петер считает пижонами. А кроме того, он просто-напросто не любил всю ночь спать с торчащим из башки проводом.

— Обновлял две недели назад… — начал было Петер, но Давид перебил его:

— Впрочем, это не важно. Я обновлял вчера, специально для нашего разговора. И там действительно ничего нет.

Петер удивленно посмотрел на него: дескать, что же ты мне голову морочишь?

— Но не хочешь ли ты просмотреть сейчас последние новости? — продолжил Давид. — Ты же встроил в свой чип модуль сотовой связи, не правда ли? — И он улыбнулся так, что стало ясно: новости посмотреть стоит.

Петер вздохнул и, закрыв глаза, вышел в Сеть. Через несколько секунд он уже читал сообщение о сенсации. Буквально вчера одна компания объявила о том, что выпускает в свободную продажу полностью проверенный на добровольцах софт, единственным недостатком которого является то, что он работает лишь с интерфейсами типа «плавающий». Далее оказалось, что все работы компании над этим проектом были тщательно засекречены и уж тем более нигде не публиковались, чтобы раньше времени не выдать себя конкурентам… Ситуация, похоже, сложилась уникальная: все забросили подобные исследования, а вот одна небольшая компания все-таки дожала это дело и вышла на мировой рынок с уникальным продуктом, имеющим гигантский коммерческий потенциал!

В общем, созданная программа позволяла «подкачивать» до полутора тысяч различных чувств! Причем утверждалось, что это только начало и в скором времени выйдут новые пакеты эмоций, которые можно будет просто инсталлировать ночью обычным способом. В рекламном сообщении новая программа воспевалась чуть ли не как панацея: жена (или муж) перестала удовлетворять тебя? Включи подкачку сексуального влечения! Тебе предстоит встреча со злым начальником? Включи уважительную симпатию! У тебя нет денег или времени на вкусный обед? Ты можешь есть обыкновенный хот-дог, но притом испытывать удовольствие, будто потребляешь нечто изысканное (смотри список блюд)!

Кроме того, рекламировались и негативные эмоции. Предположим, вы присутствуете на похоронах родственника, но слишком вымотались за сегодняшний день, чтобы действительно выглядеть как человек, у которого горе. Нет проблем — можно подкачать эмоции печали!

И наконец, не забудьте, что еще есть возможность подавлять свои эмоции. Для этого надо подкачать то чувство, которое является противофазным тому, которое вы хотите подавить. Например, если вам холодно, подкачайте «теплый летний вечер». Подкаченное чувство обязательно окажется сильнее «родного». Надо только правильно подобрать необходимое чувство из меню, предлагаемого фирмой. Впрочем, на первых порах в списке может не оказаться необходимого. И если вы неправильно подберете противодействие, то наложившиеся чувства могут дать в сумме что-то неожиданное. Но список предлагаемых эмоций будет расширяться!

Петер открыл глаза и посмотрел на Давида.

— Тебе-то как стало известно обо всем этом? — спросил он. — Ведь по твоему лицу видно, что ты обо всем узнал раньше журналистов. Ну?

Давид выдержал небольшую, чтобы не переусердствовать, паузу и выложил то главное, ради чего он затеял весь сегодняшний разговор:

— У моего внука эта штука уже два дня.

— У твоего внука? У Яна?

Давид победоносно промолчал, а Петер медленно сказал:

— Слушай, но как же это может быть? Как они смогли сделать такое под «плавающим»? Ведь за каждое чувство отвечает определенный участок мозга, а в общем случае — совокупность участков. Но все чипы, в том числе и с «плавающим», действуют на один и тот же участок, который к чувствам не имеет никакого отношения?

⠀⠀

Высокий полноватый блондин вышел из ворот небольшого серого особнячка. Парень хоть и слегка мужиковатый, но вполне симпатичный. Это и был Ян, внук Давида.

Здесь он провел десять дней. Пространство за оградой особнячка было застроено несколькими корпусами. С улицы их не раглядишь. Да, все скрыто от посторонних глаз…

С Яном тогда впервые прошли сквозь эти ворота еще одиннадцать человек, но ему не было никакого дела до остальных добровольных участников эксперимента. У каждого из них — своя причина пойти на риск. Хотя, как утверждали руководители проекта, риск ничтожный. Важно другое: будет бум, настоящий бум! Выстроятся очереди. Все, кто сможет себе это позволить, непременно заполучат такую игрушку!

Э, нет! Это никакая не игрушка, а новое качество жизни! Ян думал об этом с удовольствием, потому что уже успел убедиться, что новомодная штука работает великолепно! А ведь будет еще лучше, когда появятся новые пакеты эмоций. Вот только за них уже придется платить. Но это потом. Он вряд ли смог бы в ближайшее время накопить на эту штуку. Поэтому, когда представилась возможность стать добровольцем и таким образом бесплатно заполучить эту программку, Ян не раздумывал.

Он сделал это для Каролины, хотя она об этом пока ничего не знает. Сказал ей, что уезжает в командировку. Девушка округлила глаза (ведь его раньше никогда не отправляли в командировки), но поверила. Она верит ему всегда, она его любит. И он обязательно расскажет ей о своем приобретении, обязательно. Может быть, даже сегодня. Теперь дело сделано. Ведь если бы он рассказал ей прежде, когда решился, она обязательно стала бы его отговаривать, ну и кроме того, волновалась бы все эти десять дней. Но все закончилось так удачно!

Ян был абсолютно убежден, что такой софт — не роскошь, а совершенно необходимая вещь для семейного счастья. Он слишком любит свою Каролину, чтобы хоть в какой-то степени рисковать их будущим!

Он медленно приближался к своему дому и мысленно полемизировал с воображаемым собеседником. Это вовсе не риск, скажете вы? Миллиарды людей женятся и дальше всю жизнь обходятся без этого? И еще, наверное, вы скажете, что любовь должна быть настоящей, чистой, а не искусственной? А я вам вот что скажу в ответ: вы просто ханжи! Кто сказал, что семейное счастье не может опираться на технические достижения — точнее, на софт? Ну кто так сказал? Главное, чтобы оно было, это счастье! Чтобы дети никогда не видели даже прохладного отношения родителей друг к другу, не говоря уже о разводе! А сколько пар прошли через него? И кто от этого застрахован? Нет, лично я такого не хочу!

Так почему же тогда вы смотрите на меня косо из-за того, что я буду строить свое счастье с помощью программы? Что тут безнравственного? Безнравственно другое: изображать из себя примерного супруга, когда в сердце уже давно нет любви. В общем, притворяться. Или махнуть на все рукой и развестись… Не буду спорить, у кого-то получается любить друг друга всю жизнь. У кого-то — да. Но где гарантии, что в это число попаду я? Нет, я не хочу отдавать будущее своей семьи на откуп случаю. Если уж притворяться, то притворяться с гарантией.

⠀⠀

Каролина Бауер была девушкой строгого воспитания.

Одевалась она всегда подчеркнуто скромно, но элегантно. Невысокий рост, правильная фигура. Всегда собранная и подтянутая, Каролина училась хорошо и старательно. Она была единственной дочерью очень зажиточных, но очень религиозных родителей, поэтому никогда ни в чем не нуждалась, но вместе с тем ей никогда не позволяли никаких вольностей. В свои семнадцать лет она никогда не пробовала курить, не пробовала спиртных напитков, не дружила с мальчиками (с девочками она, впрочем, тоже почти не дружила), не ходила на концерты молодежных групп, не посещала вечеринок. Зато много читала, часто слушала классическую музыку, обучалась у дорогих репетиторов, ходила с родителями по дорогим ресторанам и уже объездила полмира (понятно, вместе с родителями).

Ян влюбился в нее около года назад, влюбился окончательно и бесповоротно. Что-то в ней, Каролине, было особенное. Это признавали все одноклассники, а вот влюбился только Ян.

В отличие от родителей, Каролина не была истинно религиозна, но виртуальную реальность, или попросту ВР, она не переносила точно так же, как и они. Вообще, от своих родителей она переняла гораздо больше, чем ей хотелось бы думать. И хотя у нее, равно как у ее родителей, чипы, конечно, были (у кого их сейчас нет!), но блуждания по ВР они не одобряли. Поэтому Ян все-таки побаивался признаться Каролине в том, что он осмелился установить себе такую новаторскую программу. Кто знает, как она прореагирует? Конечно, она любит его, это точно, она постарается его понять, но…

Ладно, подумал он, уже засыпая, все обойдется. Утром ему предстоит свидание с Каролиной, которую он не видел уже две недели, а потом, вечером, он отправится к Бауерам домой, чтобы официально просить руки их дочери.

⠀⠀

Она проснулась и сразу подумала о нем. Сегодня он вернется из своей дурацкой командировки. Когда он станет моим мужем, подумала Каролина, еще посмотрим, отпущу я его так надолго или нет!.. От этой мысли ей сразу стало весело. Размечталась! Всего-то семнадцать лет, еще даже не поступила в университет, а замуж собралась!.. Ну и что? Покажите мне ту, кто на самом деле не хочет замуж! Да и родители, как ни странно, эту идею поддерживают, и, судя по запаху из кухни, мама, как и обещала, готовит на вечер семейный сливовый пирог.

Встреча с Яном была назначена на одиннадцать утра. За завтраком мать говорила с дочерью очень благосклонно. Как и отец, она придерживалась твердого убеждения, что женщины должны выходить замуж и рожать детей. Ян им нравился. А то, что немного рановато, — это ничего. «Ты ведь не собираешься бросать учебу, правда? Ну вот и хорошо! — улыбнулась мать, добавив, что пока дочь может идти и заниматься.

И Каролина с легким сердцем пошла заниматься. Начинался чуть ли не самый счастливый день в ее жизни. Села за стол, закрыла глаза и пошла в библиотеку.

На сайте библиотеки сменили вывеску. Она немного расстроилась, потому что это означало, что там наверняка обновили и интерьеры, а среди них был ее любимый уголок с видом на горы. Зачем так часто менять оформление сайтов? Тем более в библиотеках?

Она вошла. Действительно, оформление изменили довольно сильно. Все решено, конечно же, в модном стиле «Новое Возрождение». А вот логику пользования, похоже, не изменили. И на том спасибо. Каролина направилась к каталогу, который виднелся на прежнем месте, справа.

Боже мой, а сколько вокруг расставлено порталов, приглашающих в Личные Пространства! Как только в Сети кто-то где-то что-то меняет, каждый старается сунуть в это место свой баннер. Так хозяева Пространств стараются привлечь посетителей.

Каролина пересекла холл, зарегистрировалась, выбрала книги и направилась в ту сторону, где раньше находился ее любимый уголок. Однако это местечко не сохранилось, и Каролина уселась за первый попавшийся столик… Надо сказать, что некоторые вообще не пользуются интерьерами. Заходят, например, в библиотечное меню, а потом просто вызывают нужный текст. Каролина хоть и понимала, что так меньше соблазнов зайти в чье-нибудь пространство, но все же предпочитала пользоваться, как выражалась мама, «бутафорией». Так интереснее. Вот только… Так можно зайти слишком далеко. До оправдания Личных Пространств. Там ведь тоже ничего особенного, только возможность «просто» полазать…

Лазать по Сети с помощью головных чипов стало возможным почти сразу после их появления. И быстро выяснилось, что это — совсем не то же самое, что просто ходить в Интернет за информацией и картинками. Оказалось, что в Сети можно жить! Почти жить. Ты закрываешь глаза — и оказываешься где-то. Там ты ходишь виртуальными ногами, берешь что-то виртуальными руками, причем достоверность всего этого зависит не от тебя, а от сервера, на который ты попал. Ты летаешь над землей, или летишь по дорогам на роскошных автомобилях, или наслаждаешься обществом ослепительных женщин — в общем, делаешь то, что в обычной жизни тебе недоступно по тем или иным причинам. Вот только при этом ты почти ничего не чувствуешь. То есть чувствуешь то же, что перед экраном компьютера или телевизора, пусть даже в самый захватывающий момент. Да, тебе интересно, но все-таки ты всего лишь «смотришь кино». И тем не менее это «кино» стало тогда едва ли не главным увлечением людей во всем мире. Но вот с некоторых пор появились Личные Пространства.

Когда-то давным-давно, когда компьютеры были еще слабенькими, люди делали себе «домашние страницы». Потому, что многим хотелось рассказать о себе другим. Чтобы тебя поняли и приняли участие в твоей игре. Вот, ключевое слово — «игра». Игра и есть жизнь.

Действительно, думала Каролина, разве мои родители просто-напросто не играют в игру, посещая свои воскресные службы? Чем они отличаются от остальных людей, играющих в свои игры? Нет, чем-то отличаются, конечно. Например, в церкви они никогда не бывают раздражительными. Жертвуют деньги. Меня воспитали в строгости, и за это я им, в общем-то, благодарна. Но с другой стороны… Что, они не ругаются дома? Ругаются. Не хотели развестись несколько раз? Хотели. Не обсуждают с друзьями бесконечные покупки или других друзей? Обсуждают. То есть — фарисеи. Не верю я их Богу, даже если он есть. А значит, и им не верю.

Или вот те девчонки, что спят с парнями. Они тоже выглядят счастливыми. Особенно Берта. Она очень красивая. Действительно, очень красивая, что там говорить, гораздо красивее меня. И она это прекрасно знает, потому что мужики глазами ее так и мусолят, даже если она ничего особенно короткого не надела. И она выглядит совершенно счастливой! И кто я такая, чтобы утверждать, что она несчастлива в такие моменты? Действительно, чего ей, да и другим девицам, не слишком уж обремененным интеллектом, еще надо! Вот она и счастлива.

Теперь снова возьмем моих родителей. Они очень уважаемые люди. Богатые и благочестивые, дочка — лучшая в школе ученица — считай, одной ногой уже в самом престижном университете страны. Многие завидуют им. И они счастливы. Разве я могу утверждать, что нет? Просто каждый играет в свою игру и по-своему счастлив. Но я-то не хочу быть счастливой именно так, как родители или Берта. Я хочу быть счастливой по-своему. И почему тогда я не могу сделать свое Личное Пространство, не говоря уж о том, чтобы зайти в чье-то пространство и просто посмотреть? Ведь это только игрушка, там все ненастоящее! А у Берты — настоящее? А у моих родителей с их прихожанами?

Там, в Личных Пространствах, одни играют, но делают вид, что живут, а другие играют и даже и не пытаются изобразить из этой игры жизнь. Просто закрывают глаза и лезут в свое Личное Пространство. Демонстративно живут с закрытыми глазами. Почему же мы так осуждаем их? Почему при одной только мысли о Личных Пространствах меня коробит? Может быть, их создатели честнее, чем мы? Они как бы говорят: мы не ждем от вашего мира ничего, кроме лицемерия, поэтому хвала Сети — там мы можем хоть немного пожить каждый в своем собственном мире. И они правы, потому что всё вокруг — лицемерие: мои родители дома все равно ругаются, а Берта по ночам плачет в подушку. Не такая же она дура, чтобы не знать, что ее ценят главным образом за ноги…

Каролина вдруг поняла, что сегодня так и не начала заниматься. У нее в запасе остался только час времени. Она раскрыла одну из книг. Однако мозг не желал сосредотачиваться на учебе. Мысли по-прежнему крутились вокруг проклятых пространств. Вот это и есть искушение. А может быть, не будет ничего страшного, подумала Каролина, если я схожу туда? Не все же они пошлые, в конце концов? А если и пошлые, это мне никак не повредит. Зайду и, если гадость, сразу же выйду. Решено!

Она вскочила со стула и быстрым решительным шагом направилась в холл, где, заманивая посетителей, переливались всеми цветами радуги порталы Личных Пространств. Она замедлила шаги и, выбирая, не спеша прошлась вдоль рядов. Вот — наконец. И шагнула в какой-то явно женский портал, который демонстрировал образы юных фей, романтических рыцарей, совершающих подвиги, и прекрасных принцесс, любовь которых надо еще завоевать. Сады, балы, замки, увитые плющом беседки и горбатые мостики над говорливыми ручейками…

⠀⠀

Личные Простанства… Здесь можно создать любой мир (почему-то их стали называть Пространствами, а не мирами, хотя это именно миры). Любая программа предложит вам много всего на выбор. Любые физические законы, любую магию, любую природу. Можно вообще без природы. Ты можешь быть повелителем в своем Пространстве, диктатором, тираном. А можешь создать такой мир, где ты — самый жалкий раб и тебя унижают все. Или мир, в котором от любви к тебе сходят с ума все женщины (мужчины). Можно создать мир, в котором ты постоянно путешествуешь и открываешь новые земли (тут требуется мощный сервер). Можно сделать себя рыцарем, сражающимся против всевозможных чудовищ. А самое главное в Личных Пространствах — ты можешь быть самим собой. Тем, кто ты есть на самом деле. Утонченным героем, или ранимым нытиком, или грубым садистом без тормозов; эстетом, утопающим во всевозможной роскоши, или монахом, уединенно молящимся в келье. И так далее. Хотя совершенно не обязательно быть там самим собой — можно попробовать все, что угодно.

Так у человечества появилась потрясающая возможность отвлекаться от реальной жизни. Воплощение эскапизма. Это вам не телевизор, не книги!.. Вот только есть одна проблема. Кроме реализации своих сокровенных желаний, человек нуждается и в общении с себе подобными. А где гарантия, что этим «подобным» понравится твое сокровенное? Некоторым повезло — у них есть постоянные посетители. То есть те, кто играет вместе с ними в их мире. А остальным приходится заманивать…

⠀⠀

Встреча была назначена в большом сквере недалеко от дома Каролины. Тут в погожие дни обычно посиживали на лавочках лишь пенсионеры и влюбленные.

В одиннадцать утра Ян проломился сквозь аккуратно подстриженную живую изгородь и направился к «секретной» скамейке, которая не была видна ни с одной из дорожек. Каролина была уже там. Ужас! Он опоздал?

Девушка не хмурилась, но и не улыбалась. Это означало одно: неприятность. Ян поспешил к ней. А на бегу подкачал нежность.

— Ну, здравствуй, моя милая, — ласково произнес он, заглядывая ей в глаза, и обнял за плечи.

Поначалу Каролина почти отшатнулась, но затем буквально повисла у Яна на шее и зарыдала.

Как себя вести с рыдающими женщинами, он понятия не имел. Поэтому бросил букет на скамейку и стал гладить Каролину по голове. Нет, ничего не получалось. Потом догадался подкачать сострадание. Обнял девушку покрепче и прошептал ей в самое ухо несколько бестолковых фраз. Как ни странно, это подействовало. Видимо, людям, и особенно женщинам, важно не столько то, что мы говорим, а с каким чувством говорим, подумал он. Программа работает отлично!

Каролина перестала рыдать, взглянула на Яна удивленными, еще полными слез глазами.

— Я тебя люблю! — горячо зашептала она ему в ухо. Потом зарылась носом в букет.

— Что случилось? — спросил он осторожно, боясь снова вызвать ее слезы.

— Я согрешила.

Ян обомлел. Как это — согрешила? — не понял он. Мы же не женаты! Или это уже измена? С кем?

— Что случилось? — повторил он, но теперь с трудом.

— Милый, прости меня, сегодня утром я зашла в чужое Личное Пространство.

Тут Ян увидел, что ее глаза опять наполняются слезами. Он тут же привлек Каролину к себе, стал молча гладить по голове. «Тихо, тихо!» — шептал. Так они сидели несколько минут, и Ян по-прежнему ничего не мог понять. Она зашла в чье-то Пространство — ну и что? Может быть, она еще начнет извиняться за то, что пользовалась Сетью? Хотя, да, ее родители против Личных Пространств: там, мол, выставляется напоказ все самое низменное, что есть в человеке. Они против, а Каролина, видимо, не удержалась и… Но я тут при чем и почему из-за этого надо извиняться передо мной?

Ян дал ей успокоиться и потом осторожно спросил:

— А что там было?

Каролина, стыдясь, опустила глаза, но, наверно, она ожидала именно этого вопроса.

— Ты знаешь, портал выглядел совершенно невинно. Рыцари, принцессы… Ведь ты не станешь обвинять меня в том, что мне захотелось этой романтики? Захотелось немножко побыть принцессой.

— Да я тебя вообще ни в чем не обвиняю.

— Понимаешь, я всегда считала Личные Пространства чем-то предосудительным. Ведь там люди абсолютно без всяких тормозов реализуют свои фантазии. А если у человека нет тормозов, то он обязательно начнет грешить. Так говорят мои родители, и я полностью с ними согласна. Значит, залезть в такое пространство — наверняка залезть в чей-то грех. А сегодня, знаешь, я подумала, что эти самые тормоза — это просто лицемерие! Да-да, все понемногу или помногу лицемерят, и все от этого страдают! Получается, что если не лицемеришь, то грешишь, а если не грешишь, то лицемеришь. Так, может быть, честнее будет все-таки грешить, но не лицемерить?.. И какой выход из этого заколдованного круга, я не знаю. Грешить или притворяться? Меня с самого детства воспитывали так, что самое страшное — это согрешить. Бог накажет. Не знаю, правда, кого я больше боялась — Бога или родителей. Значит, эта предпосылка не так уж верна — не грешить? Грех, конечно, бывает разным. На многое я никогда не буду способна, как бы взамен ни пришлось лицемерить. А вот Пространства — как раз то, что нужно, чтобы попробовать погрешить: ведь совсем не обязательно там будет что-то грязное!

— А почему ты вдруг так заостряешь проблему? — спокойно возразил Ян. — Я тебя не понимаю. Почему нельзя вообще не грешить? Без лицемерия? Может, ты просто сегодня не с той ноги встала?

— Да нет, встала в отличном настроении. О тебе сразу вспомнила. Потом пришла в библиотеку, там все переделали сегодня ночью, увидела много порталов в холле. Они-то и заставили меня задуматься: уж там-то люди не притворяются, а делают то, что хотят… Ты спросил: почему обязательно лицемерие? Ну сам посуди: мне захотелось туда, но я сдерживалась — разве это не лицемерие? — Каролина вздохнула и продолжала: — Что заставляет меня сдерживаться? Только законы, принятые правила поведения. Я понимаю, что некоторые вещи делать нельзя, но я хочу! Как будто во мне живет еще одна я! Кто может избавить меня от этого душевного раздрая и освободит от чувства вины, если я сделаю то, что хочу, но что считается грехом?

— Что-то ты сегодня разошлась, — мрачно сказал Ян. — Так что же там все-таки оказалось?

— Я была служанкой у прекрасной принцессы. — Каролина заговорила резко, как бы стыдясь каждой своей фразы. — Принцессе было шестнадцать. Там был еще король, ее отец, обожающий дочь без памяти и совершенно безвольный. Как в сказках. Она была полной хозяйкой во всех владениях и дамой сердца одиннадцати рыцарей. Эти рыцари совершали подвиги во имя ее. Кого-нибудь убивали, обычно каким-нибудь экзотическим способом. Она всегда при этом присутствовала. Еще они дрались между собой. Потом она оказывала кому-то из них свою благосклонность. Впрочем, пару раз она оказывала благосклонность всем сразу. Не понимаю только, какой в этом смысл, ведь в виртуальности ничего не чувствуешь.

— Думаю, объяснение простое, — сказал Ян. — Большинство этих рыцарей, а может, и все они — это на самом деле не программные фантомы, а реальные люди, зашедшие через какие-то порталы. И твоя принцесса — в центре их внимания. Скорее всего, какая-нибудь одинокая… Порталы, через которые они зашли, были, думаю, не такие, как твой. И при входе они, как и ты, соглашаются на пребывание в Пространстве на определенное время. Ты ведь соглашалась часа на два, да? Так в чем же все-таки проблема? Ну помучалась часок-другой…

— Нет, ты, наверное, не понял. Там я хотела быть ей. Ей, принцессой! Хотела, чтобы из-за меня дрались, чтобы мне служили, чтобы в честь меня были балы. Вот… И в конце часа принцесса сказала мне, что я хорошо справилась и… и шепнула мне пароль. Если только я произнесу его при следующем заходе в то самое Пространство, то стану там уже ее фрейлиной — фактически второй особой в государстве, важнее короля!

Ян покачал головой:

— Гадость, согласен. Ну, не ходи туда больше. Но скажи мне: а в чем же ты согрешила? Ты ведь в первый раз решилась на такое и ничего еще не знала!

— Ну что же ты такой толстокожий! Как ты не понимаешь: я изменила тебе с выдуманным миром! Моя жизнь должна быть с тобой, а я сегодня пусть на час, но захотела другой жизни.

— Но ты же сама говорила, что тормоза — это лицемерие.

— Значит, ты согласен быть женатым на женщине, которая будет жить двойной жизнью? — повысила голос Каролина. — А если это будет происходить наяву, то тебе тоже будет все равно?

Ян задумался. Потом сказал:

— Но там же нет чувств. Ну не стану я ревновать тебя к крутому киногерою, например. Ты можешь сопереживать ему или завидовать, но он так и останется вне твоей жизни. Нельзя смешивать искусственно вызванные переживания и чувства реальной жизни.

И тут Ян внутренне ужаснулся. Что он сказал? Нельзя смешивать искусственные чувства и настоящие. А что сделал с собой он?

— Знаешь, дорогая, — произнес, вздохнув, — я тоже хочу тебе кое-что рассказать. Я поставил себе подкачку эмоций. Да, вот так. — И торопливо добавил, заметив ее недоумение: — Погоди, я сейчас все объясню. Честно говоря, я не хотел тебе говорить всего сразу, потому что не знал, как ты к этому отнесешься. Однако я был уверен, что поступаю правильно. А вот сейчас подумал… Ладно, слушай.

Пока Ян рассказывал, Каролина внимательно смотрела на него. И когда он закончил, она заплакала. Еще через минуту он услышал сквозь ее слезы:

— Теперь ты никогда не будешь любить меня по-настоящему. Зачем ты это сделал? Ты не веришь, что будешь любить меня всю жизнь?

Он не знал, что ответить. Ведь перед свадьбой положено говорить, что будешь любить ту, которую выбрал, всю жизнь, и только ее. Но Ян поставил себе подкачку именно из-за того, что не был в этом уверен. Проклятая рассудительность! Сколько людей кидаются с головой в омут любви, ни о чем не думая, а потом все проходит, и — развод! Чувства, только чувства! Из-за того, чтобы жить с этой женщиной всегда, Ян и решился взять власть над своими чувствами. Моя любовь даже больше, думал он: я готов ради нее отказаться от своих чувств и заменить их тем, что сохранит любовь и семью. Но как это ей, Каролине, сейчас объяснить? А тут еще эти ее Пространства… Получается, что он не будет жить с ней — он только будет смотреть фильм про жизнь с ней.

— Я тебя очень, очень люблю! — Вот и все, что он смог сказать.

— А откуда теперь я могу знать, что ты говоришь искренне? — тихо проговорила Каролина после паузы. — Может, ты сейчас переключил в себе что-нибудь?

Его буквально передернуло от этих ее слов, потому что он как раз собирался подкачать «нежность».

Они помолчали несколько минут, потом Каролина поднялась со скамьи.

— Почему мы не хотим быть самими собой, скажи? — Ян ничего не ответил, а она продолжила: — Зачем я полезла в выдуманный мир, зачем ты поставил себе протез семейной жизни, зачем люди обманывают друг друга и всегда стремятся притвориться лучшими, чем они есть на самом деле? Ян, прости меня, но я пойду. Я тоже перед тобой виновата, но я не могу выйти замуж за электронного мужа. По крайней мере, пока.

И ушла.

⠀⠀

У каждого края стола уже стояло по одной пустой кружке.

Впереди был почти целый вечер. Глаза старого Петера поблескивали от легкого хмеля, а это означало, что сейчас он не против поговорить. В этом и состоял смысл их встреч: не так важно пиво, как важен дружеский разговор, даже если он ни о чем. Петер перегнулся через стол и, приблизившись к Давиду, сделал движение, будто хочет схватить старого друга за шиворот.

— Все, что ты мне тут пытался объяснить, — чушь собачья, детский лепет! А теперь я сам все объясню!

Он приложился к кружке. Давид поступил так же.

— Это была только одна из теорий, — начал Петер и победоносно посмотрел на собеседника. А Давид уже смирился с тем, что упустил инициативу в сегодняшнем разговоре. Собственно, так происходило почти всегда после первой кружки. — А другая теория состоит в том, что не каждый участок мозга отвечает за свое, и только свое, чувство, а каждый — за каждое. Я это только сейчас вспомнил! Теперь понял?

Они опять сделали по глотку. Честно говоря, старому Давиду было уже все равно. Встреча получилась хорошей, ему по-настоящему удалось удивить и раззадорить своего друга. Вот и чудесно… И тут в пивную вошел Ян. Первым его заметил Петер и произнес медленно:

— Пришел твой внук.

Давид не удивился — будто так и было задумано. Только сказал:

— Вот сейчас он нам все и расскажет!

Но рассказывать Ян начал только после того, как опустошил одну кружку и принялся за вторую. Выслушав его, Давид, могло показаться, захмелел еще больше, а Петер, наоборот, протрезвел.

— И что ты теперь собираешься делать? — грозно спросил он, обращаясь к Яну.

— Не знаю.

— Балбес! — рявкнул старый Петер и затем добавил, обращаясь к Давиду: — Тебе не кажется, что нынешняя молодежь ничего не смыслит в жизни?.. Балбес! — снова произнес он, но уже с нежностью. — Заладил тут: подкачка, пространства!.. А ничего не изменилось! Понимаешь, нет? Ничего! В наше время такого, конечно, не было: ни Пространств, ни тем более подкачки этой… Мы ведь еще застали времена, когда и чипов-то не было, правда, Давид? Ну вот. Во все времена человек думал: а правду ли я говорю сейчас или притворяюсь? И про себя прикидывал: врет или нет тот человек, с которым я сейчас говорю? Душа человека — темный лес. И так всегда — в реальном мире ты живешь или в выдуманном тобой же. Люди всегда думали об этом и всегда будут думать. Вот, например: относится ли ко мне Давид именно так, как я думаю? Откуда мне знать? Да и не хочу! Мне и так хорошо. С тобой, Давид, мне хорошо!.. Вот я и говорю: мы сами создаем свой мир вокруг себя и в нем живем! И ничего нового нет, Ян, ни в твоих пространствах, ни в твоей подкачке! Вообще ничего нового нет под этим солнцем! Правда, Давид?.. Так вот. Подкачка — это инструмент, чтоб эффективно лицемерить, а лицемерить-то не сегодня начали! Пространства твои — инструмент, чтобы получше прятаться от действительности, но прятались-то от нее всегда!.. Да, вот так, мой милый: самим собой быть, конечно, сложно! Работа для этого требуется. А если любишь, то стараешься не притворяться. И уверен, что и она с тобой не притворяется! Так что вопрос у тебя простой. Ничего не произошло необратимого, правда, Давид? В общем, всё как обычно: любишь — не любишь. Она: любит — не любит. Вот и все. И потому — иди к ней, и все! И все!

Последнюю фразу Петер так рявкнул, что Давид встрепенулся, а Ян, не допив и половины второй кружки, улыбнулся, встал, пожал старикам руки и молча направился к выходу.

Старики же переглянулись, и Давид под одобрительным взглядом Петера разлил остатки пива из кружки Яна в свои кружки.

⠀⠀

⠀⠀ Елена Клещенко

Неточная копия

Рассказ не содержит намеков на реальные лица или события. Все совпадения случайны.

Объездное шоссе плавно бежало по полям и лесочкам, карабкалось в горку и весело катилось вниз. Стас всегда тут ездил, когда возвращался с родительской дачи прямо на работу. Трасса в понедельник утром — одна большая пробка. Сорок-пятьдесят минут простоишь, и выйдет по времени те же полтора часа, а по сожженному бензину все три. Гораздо лучше начать трудовую неделю с созерцания родных просторов.

С горки открылся очередной вид: мостик через речку, заросшую тростником, за речкой лес, и у леса на обочине — тоненькая девичья фигурка с поднятой рукой, а рядом огромный рюкзак.

Знаем мы эти маленькие хитрости, сказал себе Стас. Всё продумано: добрый водитель останавливается, нежный голосок просить подбросить, водитель соглашается, барышня машет ручкой, из-за ближайшего куста вылезает ее кавалер куда менее трогательного телосложения, а то и два кавалера. Так мы и поверили, что эта прелестная автостопщица в одиночку таскает рюкзачище больше нее самой… Он ворчал про себя, но уже включал правый поворотник и сбавлял скорость. Не такой был воспитан, чтобы проезжать в пустой машине мимо голосующей дамы.

— Извините, вы в Москву?

— В Москву.

— Подбросьте меня, пожалуйста.

— Садитесь. Рюкзак в багажник положим.

— Спасибо большое.

Из кустов никто не вылез. Стас открыл багажник, сдвинул в сторону барахло. Девушка подняла рюкзак за лямки и аккуратно водворила его на указанное место. Молодчина, подумал Стас. Если там у нее палатка, то выходит, первое впечатление и вправду обманчиво. Ни к чему ей какие-то кавалеры.

— Станислав.