«Тихий Дон» против Шолохова

Казнь

Что мешает чёткому определению идеологических пристрастий Автора романа «Тихий Дон»? Два обстоятельства. Одно ― внешнее: текст романа, и без того основательно испорченный, сильнее всего искажался в идеологически чувствительных местах. Доказательством этому служит проводившаяся от издания к изданию безжалостная правка политических аспектов романа. Но если печатный текст, распространявшийся в сотнях тысяч экземпляров и, следовательно, доступный для сравнения, мог подвергаться такой вивисекции, легко представить масштабы двойной (шолоховской и редакционной) цензуры, предшествовавшей выходу романа в свет!

Второе обстоятельство ― внутреннее: Автор описывает людей, а не персонажей политического театра масок. Примером этому являются описания смертей, где Автор равно человечен и безутешен вне зависимости от того, кто из героев расстается с жизнью ― есаул Калмыков или его убийца Бунчук, полковник Чернецов и его убийца Подтёлков…

Такого уровня объективности («встать над красными и белыми») мечтали достичь многие писатели (Михаил Булгаков, например), но и Автору «Тихого Дона» он дался нелегко.

Остановимся на одной из смертей ― двойной смерти красных казаков Фёдора Подтёлкова и Михаила Кривошлыкова (кн. 2, ч. 5, гл. 30):

Детали данного описания мы отыскиваем в литературе 10-х годов:

Процитированный отрывок взят из рассказа Ивана Бунина «Последний день», опубликованного впервые в петербугской газете «Речь» (1913, № 47, 17 февраля), а затем включённого в авторский сборник «Иоанн Рыдалец. Рассказы и стихи 1912 ― 1913 гг.» (М., Кн-во писателей, 1913; по «Книжной летописи» проходит 9 ― 16 декабря). Сборнику был предпослан эпиграф: «Не прошла ещё древняя Русь…» (И. Аксаков).

В. Кранихфельд в рецензии на сборник немедленно отметил, что Бунин «цепко держится за корни жизни и, питаясь их целебными соками, продолжает неизменно расти в своём здоровом творчестве…» («Современный мир», 1913, № 11). Иная точка зрения была высказана А. Дерманом («Русское богатство», 1914, № 2), обратившим специальное внимание на рассказ «Последний день»:

Слова «деталь» и «фон» достаточно ясно указывают на то, что критик противопоставляет Бунину как образец правильного подхода к делу ― да впрочем, Дерман этого и не скрывает ― Чехова, который раньше Бунина открыл «зверства и жестокости» русской деревни, однако у Чехова была «правда в фоне», которой у Бунина нет.

Любопытно, что Автор «Тихого Дона» словно полемизирует с «Русским богатством» ― у Бунина берутся именно детали. Однако у Автора романа мог быть и другой мотив обратиться к рассказу «Последний день» ― сразу за описанием казни борзых у Бунина следует рассказ о повешении людей:

Можно предположить, что импульсом обращения к рассказу Бунина был импульс символический: «Собаке ― собачья смерть!», иными словами, Подтёлков и Кривошлыков, с точки зрения Автора, ― красные собаки. Авторское отношение определяет и точку зрения персонажа ― см. слова Григория Мелехова, обращенные к Подтёлкову:

Мелехов, в данном эпизоде, относится к Подтёлкову, как к живодёру, попавшему в руки живодёров.

Но круг актуальных литературных реминисценций не исчерпывается Буниным:

Ср.:

Цитата эта взята, понятное дело, из повести Л. Андреева «Иуда Искариот и Другие» (сб. «Знание», XVI. СПб., 1907). Как и в предыдущем случае, Авторскую оценку Подтёлкова как Иуды подтверждают персонажи: