«Товарищ Керенский»: антимонархическая революция и формирование культа «вождя народа» (март – июнь 1917 года)

Во Временном правительстве, созданном 2 марта, Керенский занял пост министра юстиции. Казалось, единственный министр-социалист вынужден будет играть второстепенную роль. Между тем вскоре именно он стал восприниматься как «сильный человек в правительстве», как ведущий политик России. Лидер партии социалистов-революционеров В. М. Чернов 3 мая заявил: «Мы видели, что А. Ф. Керенский, вступивший на свой личный риск и страх в состав правительства, получил одно время от газет титул “самого сильного человека в России”, – а в составе Временного правительства он был один. Удельный вес министра зависит не от чисто личных качеств, а гораздо больше от того, кто стоит за его спиной»[306].

Мы не знаем, насколько искренним был вождь эсеров: это заявление Чернов обращал к социалистам, опасавшимся участия своих партийных товарищей в правительстве, где количественно преобладали представители «буржуазии». Показательно, однако, что суждение Чернова не вызвало публичных возражений: очевидно, не только он считал Керенского «самым сильным человеком в России».

Что же наделяло молодого министра таким влиянием? Есть много способов ответить на этот вопрос, и Чернов предложил свое объяснение, вполне обоснованное, но все же недостаточное. В соответствии с целями настоящего исследования в этой главе будут рассмотрены те характеристики, которые давались Керенскому в марте – апреле 1917 года, а также те приемы, которые он использовал для укрепления своего авторитета. Это позволит понять, как в течение двух месяцев складывалась репутация «сильного человека» Временного правительства, репутация, которая будет востребована и при создании коалиционного правительства.

1. Великий примиритель

Л. Д. Троцкий уже в 1917 году иронично именовал Керенского «великим примирителем, посредником, третейским судьей», замечая: «И когда история открыла вакансию на третейского судью, в ее распоряжении не оказалось ближе подходящего человека, чем Керенский»[307]. В этих словах сквозит не только презрение к неудачнику, поверженному противнику, но и неприятие проводимой им политики примирения, «соглашательства».

Однако многие ценили как раз способность Керенского добиваться важных соглашений, достигать компромиссов. 6 марта учредительное собрание Союза инженеров, состоявшееся в Петрограде, обратилось к министру с приветствием, подписанным известным ученым и общественным деятелем Д. С. Зерновым. В обращении указывалось: собрание «признает Ваши заслуги перед родиной в деле достижения объединения Временного комитета и Совета рабочих депутатов по важнейшим государственным вопросам. Оно уверено, что Вы как член Временного правительства и впредь будете достигать тех же успехов, укрепляя авторитет Временного правительства, необходимый для победы над внешним врагом и обеспечения завоеванной свободы»[308].

Разные люди по-разному оценивали роль Керенского в дни Февраля. Одни выделяли его речи в Государственной думе, другие – тот факт, что именно он призвал восставших солдат войти в Таврический дворец, третьи указывали на аресты виднейших представителей «старого режима». В обращении Союза инженеров, отражавшем, по-видимому, мнение и других представителей столичной интеллигенции, отмечалась функция Керенского как объединителя сил, осуществивших переворот: участие политика было критически важно для достижения сотрудничества и координации действий Временного комитета Государственной думы и Петроградского Совета рабочих депутатов[309].

Схожая оценка действий Керенского содержится и в других источниках. «Петроградская газета», назвавшая министра «добрым гением русской революции», давала ему такую характеристику: «Он первый из депутатов приветствовал революционные войска, он же санкционировал арест вдохновителя старого режима И. Г. Щегловитова, заперши его в министерский павильон при Таврическом дворце. А. Ф. Керенскому принадлежит также великая заслуга по установлению связи между Временным правительством и Советом рабочих депутатов»[310].

Как мы видели, авторы цитируемого выше обращения Союза инженеров также выражали уверенность, что Керенский и далее будет укреплять авторитет Временного правительства, и это было признанием влияния молодого политика. Влияния, основанного и на авторитете, который он приобрел, активно участвуя в перевороте, и на том уважении, которым министр юстиции, исполнявший также должность товарища (заместителя) председателя Исполкома Петроградского Совета, пользовался у депутатов Совета.

О том же писал в 1917 году и неизвестный биограф министра, именовавший его «связывающим элементом демократии и правительства»: «Роль Керенского как связывающего элемента настолько велика, что можно смело сказать, что без его участия невозможно было бы выполнить ту бесконечно трудную задачу по устроению свободной России, которая предстояла Временному правительству. При всех трениях между Советом и правительством, а трений этих было немало, Керенскому удалось ликвидировать их в самом начале»[311].

И в дальнейшем роль объединителя, устанавливающего, укрепляющего и восстанавливающего соглашения между руководителями Советов и либеральными политиками, между «демократией» и «буржуазией», была политически необычайно важна, Керенский участвовал во всех переговорах о реорганизациях Временного правительства, и его политическая роль, казалось, только возрастала. Начиная с мая все правительственные кабинеты были коалиционными – включавшими социалистов и «буржуазных» министров. Однако еще до того, как коалиция была создана, министр юстиции уже воплощал если и не коалицию «живых сил страны» (он не был официально делегирован в правительство какой-либо политической партией), то персональную унию двух властных структур, созданных в ходе революции.

«Двоевластие» – термин эпохи, который использовался в 1917 году политиками, придерживавшимися разных взглядов, а потом стал и аналитическим понятием, широко применявшимся исследователями, хотя среди них никогда не было согласия относительно хронологических рамок двоевластия[312]. Иногда при описании двоевластия характеризовались лишь отношения между Временным правительством и Петроградским Советом. Порой же этот термин применялся для описания сложнейшей системы отношений между органами власти, признававшими исключительную и безусловную легитимность Временного правительства, и теми структурами, которые подобную легитимность ставили под вопрос и сами претендовали на роль органов власти.

Важнейшим элементом системы двоевластия стали комитеты в вооруженных силах, возникшие после Февраля, которые ограничивали власть командного состава. Полномочия войсковых комитетов и принципы их организации весьма различались в разных соединениях и частях. Исходной точкой для «демократизации» армии и флота стал Приказ № 1, принятый Петроградским Советом еще до создания Временного правительства, 1 марта. Приказом был запущен процесс создания войсковых комитетов, и скоро стало ясно, что противостоять «демократизации» невозможно – можно лишь пытаться ею управлять. Поэтому правительство, командование и Советы, признавая существование комитетов, вели дискуссию о пределах их компетенции.

В таких условиях вопрос о власти в России становился вопросом о двоевластии, и прежде всего о характере власти в вооруженных силах. Отношение к двоевластию разделяло основные политические силы страны. Данная проблема переплеталась и с другим острейшим политическим вопросом – об отношении к войне.

Левые социалисты – большевики, межрайонцы, меньшевики-интернационалисты, левые эсеры – требовали скорейшего прекращения войны, они критиковали Временное правительство за отсутствие серьезных шагов по завершению мирового конфликта. Наиболее радикальную позицию занял Ленин, вернувшийся из эмиграции в начале апреля. Он жестко увязывал проблему войны с проблемой власти, заявляя, что без передачи власти Советам прекращение войны невозможно. Первоначально Ленин не находил поддержки даже в собственной партии, однако он смог дать обоснование и оформление тем смутным радикальным настроениям, которые были присущи партийным активистам низшего и среднего звена. Настроения эти весьма усилились во время Апрельского кризиса, и в результате Апрельская партийная конференция большевиков поддержала Ленина, хотя, как мы увидим далее, вряд ли всех большевиков той поры можно было бы назвать верными «ленинцами».

Если Ленин стремился к ликвидации двоевластия и к установлению полной власти Советов, что фактически означало бы передачу власти социалистам, то либеральные и консервативные силы желали предоставления всей полноты власти Временному правительству. После Февраля политические партии «правее» конституционных демократов фактически перестали существовать, консервативные политические группы были на время дезорганизованы, поэтому на партию кадетов ориентировались многие предприниматели и бюрократы, офицеры и генералы, журналисты и издатели. Лидер конституционных демократов П. Н. Милюков занял пост министра иностранных дел, что придавало особую весомость внешнеполитической линии партии. Конституционные демократы требовали доведения войны «до победы», которая, по их мнению, предполагала присоединение к России ряда территорий Австро-Венгрии, Германской и Оттоманской империй.

Важную политическую роль после Февраля стали играть умеренные социалисты, прежде всего меньшевики и социалисты-революционеры. Каждая из этих партий состояла из различных группировок, часть из них друг с другом враждовали. Так, если правые меньшевики и эсеры по вопросу о войне порой были очень близки к кадетам, то левые эсеры и меньшевики-интернационалисты нередко становились союзниками большевиков. В руководстве партий умеренных социалистов доминировали представители центра, которые пытались обеспечить партийное единство (по сравнению с социалистами Западной Европы российские «центристы» выглядели весьма левыми). До революции некоторые влиятельные эсеры и меньшевики были принципиальными противниками войны, поддерживали решения международной Циммервальдской конференции. Однако свержение монархии скорректировало их взгляды: теперь стоял вопрос не о защите ненавистной им самодержавной монархии, а об обороне «самой демократической страны», поэтому некоторые социалисты, отвергавшие ранее необходимость защиты России, стали «революционными оборонцами». Вместе с тем идея обороны оформлялась ими с помощью тех блоков антиимпериалистической и антибуржуазной риторики, которые входили в язык циммервальдизма. Завершить «империалистическую войну» умеренные социалисты предлагали путем заключения «демократического», справедливого мира – без аннексий и контрибуций – всеми воюющими сторонами. Программа такого мира содержалась в манифесте, принятом Петроградским Советом 14 марта. Но вплоть до заключения этого мира, считали революционные оборонцы, Россия вынуждена будет продолжать участвовать в войне – идею сепаратного мира они отрицали.

Вопрос о целях войны разделяли между собой различные политические силы страны: для Милюкова и его сторонников война не могла закончиться «вничью» – Россия должна была получить те территории враждебных государств, на которые претендовала. Лидеры же революционных оборонцев и, разумеется, противники войны отвергали программу Милюкова как «империалистическую».

Вопрос о войне был связан с вопросом об отношении к Временному правительству. Хотя лидеры Петроградского Совета участвовали в переговорах о создании правительства и разработке его программы, это не означало, что Совет полностью поддерживал правительство. Сотрудничество умеренных социалистов с Временным правительством в марте и апреле было обусловлено фактическими действиями министров по реализации согласованной с Советом программы. Эта условная поддержка, поддержка «постольку поскольку», реально ограничивала власть правительства. Для координации действий двух властных структур была создана контактная комиссия, но и это не устраняло возможности возникновения все новых и новых конфликтов: лидеры Совета стремились контролировать Временное правительство, но не желали брать на себя ответственность за его действия. И некоторые влиятельные социалисты воспринимали Керенского как политического «контролера», вошедшего в правительство для надзора за «буржуазными» коллегами. Резолюция Петроградской конференции социалистов-революционеров, принятая 2 марта, гласила: «Считая необходимым контроль за деятельностью Временного правительства со стороны трудящихся масс, конференция приветствует вступление А. Ф. Керенского во Временное правительство в звании министра юстиции, как защитника интересов народа и его свободы, и выражает свое полное сочувствие линии его поведения в дни революции, [линии,] вызванной правильным пониманием условий момента»[313].

Министр юстиции воспринимался иногда даже как представитель Петроградского Совета в правительстве. Некоторое время утверждалось, будто он включен в правительство по требованию Совета, что не соответствовало действительности (но именно так описывал ситуацию, например, американский военно-морской атташе[314]). Тем не менее поддержка со стороны Советов и комитетов, усиливающих со временем свое влияние, укрепляла положение Керенского в правительстве – это обстоятельство и имели в виду те журналисты, которые называли министра юстиции «самым сильным человеком в России».

Сложная ситуация, когда Керенский находился в двух властных структурах, одна из которых фактически претендовала на роль контролера другой, представляла для него множество трудностей, но и создавала немало возможностей. С одной стороны, он легко мог оказаться в положении человека, сидящего «между двумя стульями», при этом «стулья» находились в постоянном движении: и без того сложная расстановка сил в стране быстро менялась. С другой стороны, занимаемая Керенским позиция умелого и ответственного объединителя Совета и правительства, «демократии» и «буржуазии» могла стать чрезвычайно важной и потенциально выигрышной. И Керенский проявил себя как опытный импровизирующий тактик: не ограничиваясь лишь элитными переговорами, он начал обращаться через голову политических лидеров к тем группам населения и организациям, которые составляли базу поддержки этих политиков. Он творчески выражал, умело оформлял и усиливал существовавший в то время запрос на объединение и использовал подобные общественные ожидания как важный ресурс для давления на политических лидеров.

Керенский подчеркивал свое особое положение во власти. Он сам именовал себя «заложником демократии». Приветствуя в середине марта делегацию Черноморского флота, посетившую Временное правительство, он заявил:

Некоторая неясность роли «заложника демократии» не мешала распространению запомнившегося наименования политика. Когда Керенский посетил в мае Гельсингфорс, руководитель местного Совета приветствовал его следующим образом: «…министр, товарищ гражданин, просто наш товарищ и друг нашего народа Керенский. <…> Мы все были уверены и знали, что вы наш заложник, заложник социалистов…»[316] Министр определял себя как «заложника» для обеспечения единства «народа» и правительства. Такое определение указывало на уникальный, по сути привилегированный статус во власти, в мире российской политики, оно подчеркивало особую роль Керенского по сравнению с другими министрами.

В своем кругу Александр Федорович довольно резко критиковал лидеров Совета, считая Приказ № 1, манифест 14 марта, другие их решения чрезмерно радикальными; критически он отзывался и о стремлении умеренных социалистов постоянно контролировать Временное правительство[317]. Однако замечания такого рода оставались уделом его конфиденциальных бесед с политическими друзьями, хотя порой и становились известны другим участникам политического процесса. Во всяком случае, его отношения с некоторыми лидерами Исполкома Совета были подпорчены после того, как он вошел в правительство, игнорируя их мнение, а также из-за того, что министр не считал нужным регулярно показываться на заседаниях Совета. Сам Керенский даже вспоминал о том, как пытался, хотя и тщетно, создать искусственно некий противовес Совету, сознательно провоцируя усиление правого политического вектора. Он якобы призывал Родзянко оказывать на Временное правительство постоянное давление от имени Временного комитета Государственной думы, дабы кабинет мог сохранять равновесие[318]. Этому мемуарному свидетельству, пожалуй, можно доверять: для «балансирующего» политика такая комбинация была бы еще более выигрышна.

Однако от публичной критики Совета Керенский благоразумно воздерживался, меньшевики и эсеры также не атаковали авторитетного политика, который считался товарищем председателя Исполкома Совета. Умеренные социалисты стремились использовать Керенского как инструмент для корректировки курса правительства. Видный социалист-революционер Н. С. Русанов в начале апреля говорил на Петроградской партийной конференции, что Временное правительство – это орудие «для укрепления… демократических завоеваний и для продолжения революции», которое имеет «преимущественно буржуазный характер»; однако действия Керенского заставляют правительство двигаться навстречу ожиданиям социалистов: «…лишь один человек, пользующийся в нем очень большим удельным весом в силу своей связи с социализмом и демократией, отклоняет его равнодействующую значительно влево», и оно «принуждено развертывать и отчасти уже осуществлять программу демократических реформ, совокупность которых ставит ныне Россию впереди западноевропейских демократий, где война страшно сузила права человека и гражданина»[319].

Отчасти надежды умеренных социалистов на Керенского оправдались. Воздерживаясь от открытой критики лидеров Совета, министр юстиции публично атаковал своего коллегу по кабинету, Милюкова, осуждая его внешнюю политику. Споры двух министров выплеснулись на страницы газет. Керенский также сам беседовал с послами союзных держав, хотя это и не входило в сферу его ведомственной компетенции.

Ведя одновременно несколько сложных интриг, Керенский умело использовал для давления на своих партнеров по переговорам силу общественного мнения. Он гораздо лучше, чем какой-либо другой министр, работал с представителями прессы, много внимания уделял своим публичным выступлениям. Наконец, он разрабатывал собственный образ: и его политическая позиция, и роль объединителя, на которую он претендовал, проявлялись в его репрезентациях.

Министр юстиции, как уже отмечалось, занимал положение на границе «буржуазных» и социалистических партий. В Думе Керенский был лидером фракции Трудовой группы, а после Февраля заявил о своей принадлежности к партии социалистов-революционеров. Трудовики все же продолжали считать Керенского своим представителем и выражали в разных ситуациях поддержку министру и проводимой им политике. Однако политическое влияние трудовиков было не очень велико – существенной поддержки они оказать не могли.

Социалисты-революционеры стали после свержения монархии самой многочисленной политической партией. Правда, приток «мартовских» эсеров неоднозначно сказался на эффективности партийной работы. Впоследствии эсеры одержали убедительные успехи на выборах в местные органы власти, а затем – уже после падения Временного правительства – и на выборах в Учредительное собрание. Казалось бы, сотрудничество самого популярного лидера революции и руководства самой массовой политической партии взаимовыгодно. На деле, однако, безоговорочно Керенского поддерживали только «правые» эсеры, которые не были вполне довольны действиями партийного центра. «Правые» располагали немалыми финансовыми ресурсами, 29 апреля они начали издавать в Петрограде газету «Воля народа», которая особенно активно поддерживала Керенского и, по всей видимости, финансировалась благодаря помощи влиятельного министра. Однако массовой поддержкой «воленародовцы» также не обладали.

Керенский иногда – когда это было тактически выгодно – с гордостью упоминал о своей принадлежности к социалистам-революционерам. В таких ситуациях он говорил о «героической» истории партии, о мудрых партийных «учителях» и признанных, авторитетных «вождях». Однако на деле Керенский не был патриотом партии эсеров: его политическая позиция находилась как раз посередине между двумя лагерями – «демократии» (т. е. социалистов, обладавших влиянием в Советах и войсковых комитетах) и «буржуазии». Политическая линия Керенского располагалась на оси, образованной взаимодействием этих важнейших векторов. Он олицетворял данное соглашение, он был и главным действующим лицом, и символом широкой «коалиции всех живых сил страны», объединяющей умеренных социалистов и либералов.

Керенский, своеобразный политический солист, был слабо связан с массовой работой эсеров и партийным аппаратом. По его собственному признанию, он не интересовался партийными программами[320]. К теоретизирующим политикам-социалистам, претендующим на «научное» понимание общественных процессов, делающим историю «по книгам», он относился с иронией, а то и с пренебрежением. Даже в мемуарах он свысока писал о «книжниках», пытавшихся втиснуть необычную и непредсказуемую ситуацию революции в узкие рамки своих партийных догм (в неопубликованных текстах, как мы увидим далее, он давал таким «книжникам» и более жесткие характеристики)[321].

Керенский не имел устойчивых и принципиальных взглядов по многим вопросам – социальным, аграрным, промышленного регулирования, – что сказалось на последующих этапах революции, когда настал час принятия важных, быстрых и болезненных решений. Тогда это стало явным недостатком. Однако на начальном этапе революции своеобразная теоретическая нечеткость имела и известные тактические преимущества – значительно расширяла возможности политического комбинирования и лавирования, объединения различных сил.

Впоследствии отсутствие аппарата организационного воздействия на массы, слабые контакты с политическими партиями, недостаток надежных и проверенных политических соратников, которых можно было бы выдвигать на ответственные посты, – все это роковым образом скажется на судьбе Керенского. Но сейчас, на начальном этапе революции, слабая партийная ангажированность была и своеобразным политическим козырем: «В единении сила», – гласил один из наиболее популярных лозунгов Февраля[322]. «Партийность» же, наоборот, считалась многими неофитами политической жизни синонимом «фракционности» и раскольничества, воспринималась как угроза единству революционных сил и часто осуждалась. Политизирующиеся массы первоначально с раздражением относились к межпартийным спорам и дискуссиям, не видя в них никакого смысла. «Пасхальному», эйфорическому настроению первых месяцев революции соответствовал идеал всеобщего братства и общенационального единства. Его и олицетворял «народный министр» Керенский.

Суханов имел некоторые основания назвать Керенского «демократом недемократическим» – своеобразные демократические убеждения не подкреплялись у министра ни опытом участия в массовых демократических организациях, ни знанием западноевропейской демократической модели (последнюю в некоторых речах 1917 года он аттестовал не без пренебрежения). «Я довольно беспартийный человек», – говорил Керенский сам о себе в марте на заседании Исполкома Петроградского Совета. «Для меня теперь нет партии. Все трудящиеся, все честные граждане – в моей партии, и я – в их партии», – заявил он, выступая в Киеве[323]. Неудивительно, что в «своей» партии социалистов-революционеров политик воспринимался многими ветеранами-эсерами как новичок, а то и как чужак. Даже Милюков впоследствии писал о «чужом для эсеров» Керенском[324].

Любопытно, что Керенский, рассуждавший о «своей» партии, объединяющей всех патриотов, фактически цитировал известное выступление германского кайзера Вильгельма II в 1914 году. «Министр-демократ» имитировал стиль императора враждебной державы, который в начале войны заявил: «Для меня больше нет партий – есть только немцы». В другой, еще более важной речи Керенский несколько сузил спектр представляемых им сил. Выступая 22 мая на заседании Петроградского Совета, министр заявил: «Для меня нет сейчас отдельных партий в демократии, так как я министр. Для меня существует лишь воля большинства демократии». В другой записи слова Керенского звучат еще более определенно и резко: «Партий для меня сейчас не существует, потому что я русский министр, существует только народ и один священный закон – подчинение воле большинства народа»[325]. Позиция «надпартийного» политика нашла отражение и в некоторых карикатурах того времени: в июле Керенский изображался в виде рассудительного и доброжелательного ментора, который пытается утихомирить дерущихся школьников, представляющих различные партии[326].

Даже политический союзник Керенского, меньшевик И. Г. Церетели, называл его впоследствии «беспартийным индивидуалистом» и утверждал, что министр был близок не к «социалистической среде», а к «демократической интеллигенции», державшейся на грани между двумя «демократиями» – социалистической, «советской», и «чисто буржуазной». Церетели также отмечал, что Керенский стремился играть роль «общенациональной фигуры», идеалом же его была внепартийная и надпартийная власть. По словам видного меньшевика, Керенский ценил номинальную связь с Советом, учитывая огромное влияние этой организации, но сознательно не желал связывать себя с Исполнительным комитетом Совета, считая, что, оставаясь на грани между «советскими» и «буржуазными» партиями, предстанет в глазах страны выразителем общенационального характера революции. Американский посол, описывавший расстановку сил во Временном правительстве, даже отмечал, что Керенский не является представителем какой-либо партии[327].

Дружественные Керенскому публицисты также иногда рассматривали его не как партийного вождя, а как надпартийного лидера. О. Леонидов писал о дореволюционных выступлениях политика: «…ни в одном… слове, ни в одном из брошенных Керенским лозунгов никогда не чувствовалось партийной узости, кружковского шаблона или тривиальности. Устами Керенского говорила сама правда, не знающая ни партии, ни фракции, из его речей кричала исступленным, истерическим криком задавленная народная совесть, искавшая выхода из тупиков и застенков»[328].

Впоследствии даже союзники политика не без критики оценивали его роль объединителя, хотя и признавали необходимость подобных действий. В сентябре 1917 года Церетели, характеризуя Керенского как «воплощение идеи коалиции», не без сожаления отмечал «непомерное усиление личного момента в управлении государством». Влиятельный лидер умеренных социалистов и убежденный сторонник коалиции мог подразумевать, что к этому времени роль Керенского была необычайно велика: наблюдалось отсутствие весомых организованных политических сил, которые могли бы институционально обеспечивать компромисс между «буржуазией» и «демократией», а это объективно способствовало востребованности авторитетного политика. Отталкиваясь от такой оценки, правый меньшевик А. Потресов констатировал, что этот личный момент, «воплощенный в Керенском, удовлетворял какой-то потребности русской революции, представлял – худо, хорошо ли – какое-то временное решение ее запутанных противоречий, был тем злом, которое должно было предупредить еще худшее зло. <…> Раздваивающаяся Россия хваталась за Керенского, за этот хрупкий индивидуальный мостик, который был перекинут между двумя сторонами…»[329]

Иными словами, но о том же писал позднее в своих воспоминаниях и В. М. Чернов:

Чернов выделяет личные качества Керенского, влиявшие на характер создаваемых коалиций; тому же уделяли внимание и многие другие мемуаристы, придерживавшиеся разных политических взглядов. Не оспаривая подобных суждений, во многом справедливых, следует признать, что политик, олицетворявший «личный режим», и сам был заложником ситуации. Его оппоненты «справа» со временем стали говорить о «политике балансирования» Керенского, неизменно колебавшегося, не решавшегося сделать «нужный выбор» и использовать силу для подавления большевиков и их союзников; при этом некоторые требовали нанесения удара и по центрам меньшевиков и эсеров, особенно же ненавистным для них был как раз Чернов. Но и умеренные социалисты требовали от Керенского сделать другой «нужный выбор», т. е. нужный именно для них, – они опасались усиления влияния со стороны правых.

Любой же «определенный» выбор означал бы для Керенского политическое самоубийство: вне широкой коалиции, объединяющей влиятельные партии «демократии» и «буржуазии», у него не было шансов остаться в большой политике, ибо сам он не опирался на массовую политическую партию, за ним не стояла политическая организация, никакого партийного аппарата он не контролировал. Ни одна из сторон не считала министра вполне «своим» – при любой комбинации, исключающей сотрудничество умеренных социалистов и либералов, он был бы оттеснен на обочину общественной жизни. Вновь следует указать: Керенский не был вождем политической партии, он был уникальным «соглашателем» – незаменимым вдохновителем, организатором и хранителем компромисса, воплощавшегося в соглашениях и коалициях.

Надо признать, что компромисс между даже только частью «буржуазии» и частью «демократии» удерживал страну от сползания в гражданскую войну. К октябрю же 1917 года ресурс такого соглашения уже был исчерпан и Керенский стал обречен. Философ Ф. А. Степун, вдумчивый мемуарист и исследователь революции, сторонник и сотрудник Керенского в 1917 году, довольно критично относившийся к главе последнего Временного правительства, вспоминал: «На старых позициях оставался в сущности один только Керенский. Чувствуя, что дорогая его сердцу единая, свободолюбивая, всенародная революция с каждым днем все безнадежнее распадается на две партийные, крайне фланговые контрреволюции, он продолжал настаивать на том, что единственным выходом из трагического положения все еще остается сплочение всех живых сил страны в сильном, коалиционно-надпартийном правительстве…»[331]

Однако весной 1917 года общественный запрос на «примирителя», способного воссоздавать и поддерживать подобный компромисс, ощущался – и Керенский обладал уникальными качествами и необходимыми ресурсами, позволявшими ему решать эту непростую задачу.

Л. Д. Троцкий объяснял «феномен Керенского» не личностью политика, а его «исторической функцией»: 13 мая в Петроградском Совете он назвал Керенского «математической точкой русского бонапартизма» (далее мы увидим, что характеристики министра как бонапартиста и даже «Бонапарта» получили немалое распространение)[332]. Формулировки Троцкого многим запомнились. Буквально те же выражения использовал и сам Керенский, отрицавший, разумеется, обвинения в бонапартизме. Описывая свою позицию в дни Московского государственного совещания, состоявшегося в августе, он впоследствии заявлял: «Временное правительство было единственным центром, объединяющим эти две России. В этом центре я был математической точкой единства»[333].

И «слева», и «справа» Керенского упрекали в том, что он пытается «сидеть на двух стульях», Троцкий именовал его «воплощенным метанием». П. Н. Милюков впоследствии писал о запуганном двусторонними опасностями дилетанте. Характеризуя выступление Керенского на Государственном совещании, он писал: «Не государственный человек чувствовался за туманными угрозами и надутыми декларациями собственного могущества, а запуганный двусторонними опасностями, с трудом удерживающий равновесие на той математической линии, на которой эти опасности сходились»[334]. Интересно, что и Милюков, и Троцкий использовали «математические» метафоры, а за их общим презрением к политику как к «любителю», дилетанту, прорвавшемуся к вершинам государственной власти и оттеснившему опытных политиков, проскальзывают ревность и зависть к первому, «недостойному» избраннику Российской революции.

Однако, как вновь следует подчеркнуть, весной 1917 года роль примирителя и объединителя была востребованной, что проявилось и в тех пропагандистских штампах, которые использовали сторонники Керенского. Они именовали его даже «собирателем народа», «неутомимым собирателем русской земли»[335].

Ленин впоследствии утверждал, что Временное правительство «хотело согласовать интересы помещиков и крестьян, рабочих и хозяев, труда и капитала»[336]. Если не брать в расчет уничижительную оценку «соглашательства», то можно признать подобное суждение справедливым. В первую очередь оно верно при оценке роли Керенского, который, если развивать ленинскую терминологию, выступал в роли соглашателя между «соглашателями» и «буржуазией».

Замечание же Троцкого, назвавшего Керенского «математической точкой русского бонапартизма», нельзя считать вполне точным. Министр не просто пассивно занимал выгодную позицию – «удержание равновесия» требовало немалых способностей и постоянных усилий, новых политических инициатив и акций пропагандистского обеспечения. Выполнению роли объединителя способствовали и нахождение Керенского в конкурирующих структурах власти, и его место в партийно-политическом спектре, и тактическая гибкость, и принципиальная установка на создание и воссоздание подобного компромисса. «Народный министр» обладал необходимыми политическими качествами, которые позволяли ему вновь и вновь возобновлять политический компромисс в очень сложных ситуациях. Он владел техникой политики, умел интриговать, торговаться и шантажировать, использовал свой общественный авторитет, принуждая несговорчивых и честолюбивых партийных лидеров к соглашению. А кроме того, он умел использовать силу общественного мнения для давления на партнеров по переговорам.

Влияние молодого министра во властных институтах было прежде всего следствием его огромной популярности в стране, «на улице»: «С самого начала Керенский был центральной фигурой революционной драмы и единственный среди своих коллег пользовался явной поддержкой со стороны масс», – вспоминал британский посол[337]. Показательно, что дипломат отметил особое положение министра юстиции еще в первом Временном правительстве, связав это с влиянием политика на общественное мнение. К ретроспективным оценкам современников следует относиться осторожно, но публичные выступления министра юстиции действительно привлекали огромное внимание и он был настоящим любимцем прессы. Это укрепляло его позиции в правительстве, в переговорах с Советом и помогало ему выполнять политически важную роль объединителя.

Но и «соглашательство», и «балансирование» Керенского определялись не только тактическими соображениями. Подобная позиция была для него принципиальной, она соответствовала и его идеалам, и его настроениям, и его характеру. Он пытался воскресить общенациональное единство даже тогда, когда для этого уже не было никаких условий, – накануне падения Временного правительства, когда разочарование идеей коалиции становилось чуть ли не всеобщим. Весной же 1917 года многие факторы делали роль объединителя и востребованной, и популярной.

Керенский воспринимался как особый политик: в той части политического спектра, которую он занимал, не было лидеров, равных ему по масштабу. Никакой другой деятель не пользовался таким влиянием у «улицы» – влиянием, придававшим ему вес в элитных соглашениях. Этот статус незаменимого политика был очень важен при создании того образа уникального вождя-спасителя, который сложился в июне.

Авторитет же, необходимый для выполнения востребованной роли «примирителя», создавался и благодаря тому, что Керенский быстро заслужил репутацию делового и эффективного министра, «министра-демократа», революционного министра.

2. Вездесущий «министр народной правды»

В 1917 году была издана серия почтовых карточек, на которых изображались видные деятели Февраля – все министры Временного правительства, председатель Государственной думы М. В. Родзянко, председатель Исполкома Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов Н. С. Чхеидзе[338].

Художник Кущенко, создавший эту серию, в верхней части каждой карточки поместил портрет соответствующего политика, а в нижней ее части – иллюстрацию, символизирующую род его занятий, сферу деятельности. Обычно иллюстрация представляла собой композицию с изображением людей, представителей узнаваемых профессиональных или культурных групп. Художник помещал портрет на фоне пейзажа, обозначающего род занятий данного политика. Для Родзянко это многолюдная и разнородная толпа перед зданием Таврического дворца, украшенного огромным красным флагом; для Чхеидзе – рабочий и солдат, которые пожимают друг другу руки на фоне узнаваемых зданий казармы и фабрики. Под портретом обер-прокурора Святейшего Синода, В. Н. Львова, – богомольцы перед храмом; под изображением государственного контролера И. В. Годнева – представители разных общественных классов и сословий, внимательно изучающие приходные и расходные статьи государственного бюджета.

Род же занятий нового министра юстиции и генерал-прокурора символизировало горящее здание современной тюрьмы, строения которой напоминают знаменитые петроградские «Кресты». Для художника деятельность А. Ф. Керенского должна была, по-видимому, заключаться в революционном уничтожении мест заключения. Нет никаких оснований считать, что сам Керенский предполагал предать огню все тюрьмы. Однако художник не был одинок, когда именно так видел миссию нового министра юстиции.

Автор этих строк в 1991 году имел возможность говорить с А. М. Майской, которая с волнением вспоминала первые дни революции. Родители ее были убежденными членами Бунда, свою мать моя собеседница называла «верующей социалисткой». Свержение монархии члены этой семьи приняли восторженно, но, когда они узнали, что в новой России еще не уничтожены тюрьмы, «верующая социалистка» воскликнула: «Это не моя революция!»

Подобное свидетельство современницы событий подтверждается и другими источниками. Многие жители России полагали, что великая революция вызовет не только политические, экономические и социальные преобразования, – они ждали глубокого и немедленного нравственного переворота. Они искренне считали, что благодетельное воздействие великой революции приведет к полному искоренению любых проявлений преступности, а это сделает ненужными места заключения. Появлению же таких завышенных ожиданий могли способствовать полные энтузиазма выступления видных лидеров Февраля: «Мы должны создать царство справедливости и правды», – заявлял сам Керенский[339].

Уничтожение тюрем и гауптвахт происходило в ходе революционного штурма власти во многих городах: в первые дни революции повстанцы стремились не только освободить узников царизма, не делая при этом исключения для уголовных преступников и агентов враждебных держав, – они стремились полностью разрушить «темницы», сломать все оковы, сжечь свои «Бастилии». В царстве «свободы вечной» тюрьмам места не было. Горящие места заключения в Петрограде (Литовский замок, полицейские участки), Шлиссельбурге, Ревеле, других городах стали яркими визуальными символами революции, их фотографировали как местные достопримечательности, изображали на почтовых карточках. Порой же полная ликвидация тюрем мыслилась и как необходимое предварительное условие наступления «нового мира»[340].

Подобные утопичные, эйфорические, «пасхальные» настроения свидетельствуют о тех несбыточных надеждах, которые многими восторженными современниками возлагались на молодого министра юстиции. И странным образом даже через несколько месяцев наивные энтузиасты революции нередко продолжали оставаться его горячими поклонниками. Это было связано и с тем, как действовал Керенский, и с тем, как представлял он свою министерскую деятельность, и с тем, как его деятельность воспринималась.

В настоящем разделе будут рассмотрены те образы министра юстиции, которые создавали сам Керенский, его политические друзья и его оппоненты, люди разных убеждений и разных сословий, обращавшиеся к министру.

Кандидатура Керенского, как уже отмечалось, фигурировала в различных списках возможного состава правительства, ходивших в либеральных и радикальных кругах еще в канун революции. Но, по свидетельству видного кадета И. В. Гессена, на окончательное решение о привлечении Керенского во Временное правительство повлияло и то обстоятельство, что он уже играл видную роль в Петроградском Совете. Его имя появляется в наброске состава правительства от 1 марта, хотя наряду с ним в это время обсуждалась также другая кандидатура на тот же пост министра юстиции – кадет В. А. Маклаков (он был одним из комиссаров Временного комитета Государственной думы в этом ведомстве)[341]. Значительный авторитет Керенского, необычайно возросший в дни Февраля, был важен как средство для придания большей легитимности полномочиям Временного правительства.

Подобное использование репутации популярного политика было продемонстрировано уже днем 2 марта, когда лидер конституционных демократов П. Н. Милюков в Екатерининском зале Таврического дворца представлял собравшейся там разнородной и радикально настроенной публике состав министров только что созданного Временного правительства[342]. Его слушатели выражали недовольство тем, что оратор перечислял лишь представителей «цензовой» общественности. И как раз в этот момент лидер кадетов назвал имя Керенского – очевидно, предполагая, что упоминание имени радикала, известного вызывающими выступлениями в Думе и решительными действиями в предыдущие дни, будет встречено возбужденной аудиторией с одобрением и изменит ее отношение к формируемой власти:

Заявление это было встречено бурными рукоплесканиями. Отношения между двумя политиками были непростыми (а впоследствии еще более осложнились), однако в затруднительной ситуации Милюков счел нужным назвать Керенского своим «товарищем» – это способствовало завоеванию симпатий разгоряченной толпы. Показательно также, что Милюков, опытный оратор, стал развивать свой успех у слушателей, красноречиво описывая основные направления будущей деятельности нового министра юстиции:

Праведный суд революционной юстиции должен свершиться, официальное судебное решение станет подтверждением того приговора, который общественное мнение уже заранее вынесло «слугам старого режима», и Керенский в силу уже сложившейся его репутации будет гарантом того, что «возмездия» им не избежать. Именно это и желали услышать собравшиеся: слова Милюкова, по свидетельству репортера, были встречены бурными, продолжительными рукоплесканиями и громкими криками одобрения. На такую реакцию, надо полагать, опытный оратор и рассчитывал[343]. И в иных случаях политики разного уровня стремились решать стоявшие перед ними задачи, ссылаясь на авторитет популярного политика. Подобные многочисленные ссылки влиятельных и известных современников еще более укрепляли авторитет Керенского.

Милюков также продолжал утверждать, что вхождение Керенского в состав Временного правительства имело огромное политическое значение. 27 марта, выступая на Седьмом съезде конституционно-демократической партии, он заявил: «Я помню тот решительный момент, когда я поздравил себя с окончательной победой. Это был тот момент, когда по телефону на нашу просьбу стать министром юстиции А. Ф. Керенский ответил согласием». Сложно судить об искренности оратора, однако показательно, что слушатели Милюкова и в этой партийной аудитории вполне разделяли его оценку: раздались рукоплескания, крики «Браво!»[344].

Если Милюков в своем выступлении 2 марта добивался одобрения со стороны общественного мнения, ссылаясь на авторитет политика, который в соответствии со своей репутацией был готов решительно преследовать слуг «царизма», то и сам Керенский тоже стремился получить необходимую для него общественную поддержку, выдвигая перечень популярных действий. В тот же самый день он использовал этот прием несколько раз. В Екатерининском зале, обращаясь к «солдатам и гражданам», часть которых, возможно, уже слышала выступление Милюкова, Керенский, встреченный аплодисментами, объявил, что согласился стать министром юстиции. Раздались бурные аплодисменты и крики «ура». Затем Керенский перечислил несколько акций правительства, которые заведомо должны были получить одобрение аудитории, но, в отличие от Милюкова, начал он с необходимости спешного освобождения «борцов за свободу»: «Наши товарищи – депутаты 2-й и 4-й Дум, беззаконно сосланные в тундры Сибири, будут немедленно освобождены и с особым почетом привезены сюда». И только после этого он указал на судьбу, ожидающую «слуг царизма»: «Товарищи! В моем распоряжении находятся все бывшие председатели Совета министров и все министры старого режима. Они ответят за все преступления перед народом согласно закону». Из толпы раздались возгласы: «Беспощадно!» Керенский заявил: «Товарищи! Свободная Россия не будет прибегать к тем позорным средствам борьбы, которыми пользовалась старая власть. Без суда никто подвергнут наказанию не будет»[345].

В этой речи Керенский обозначил важнейшие направления своей деятельности: скорое освобождение «узников царизма», решительное судебное преследование «слуг царизма», установление истинного правосудия в России.

Данное выступление было пробой, репетицией более важной речи, произнесенной в тот же день, 2 марта. Как уже отмечалось, Керенский, возглавив Министерство юстиции, стремился сохранить за собой и политически важную должность товарища председателя Исполкома Петроградского Совета. Не получив в этом поддержки руководителей Исполкома, он через голову лидеров социалистов обратился непосредственно к пленуму Совета, к простым депутатам. И в этой речи он также немалое внимание уделил своей будущей деятельности в качестве министра. Но на этот раз решил начать с беспроигрышной для такой аудитории темы: возмездие «слугам царизма». При этом Керенский напомнил, что именно он инициировал их первые аресты и осуществлял контроль над арестантами: «Товарищи, в моих руках находились представители старой власти, и я не решился выпустить их из своих рук». Раздались бурные аплодисменты и возгласы: «Правильно!» После этого Керенский затронул другую популярную тему – связанную с судьбой «борцов за свободу»: «Немедленно по вступлении на пост министра я приказал освободить всех политических заключенных и с особым почетом препроводить из Сибири сюда, к нам, наших товарищей-депутатов, членов социал-демократической фракции 4-й Думы и депутатов 2-й Думы». Вновь последовали бурные аплодисменты, переходящие в овацию. Министр продолжал: «Освобождаются все политические заключенные, не исключая и террористов». Решение Керенского войти в состав правительства было одобрено пленумом Совета, и он сохранил за собой должность товарища председателя Исполкома. Простые депутаты приветствовали его уже как министра юстиции[346]. Керенский не только эффектно решил стоявшую перед ним политическую задачу, но и укрепил свой авторитет среди депутатов, хотя его отношений с лидерами Совета такой демарш не улучшил. Об этой важной речи сообщали в 1917 году биографы Керенского, она подробно цитировалась[347].

Некоторые консерваторы и либералы, выдвигая Керенского на роль министра юстиции, считали, что сам этот пост не будет иметь большого политического значения. Такое предположение оказалось совершенно неверным. Керенский не считался с официальными границами своей служебной компетенции; он, например, вторгался в сферу деятельности комиссара Думы, ведавшего Министерством императорского двора[348]. Именно Керенский принял Зимний дворец в распоряжение и под охрану Временного правительства, о чем был составлен протокол (в городе говорили, что министр объявил дворец «национальной собственностью»)[349]. Это имело немалое символическое значение. Иногда энергичный министр юстиции совершал важные политические действия по собственной инициативе, ставя своих коллег перед свершившимся фактом, но порой заинтересованные лица и организации, включая и членов правительства, сами стремились привлечь авторитетного политика к быстрому решению стоящих перед ними неотложных проблем.

К тому же сам пост министра юстиции оказался необычайно важной политической позицией, и Керенский использовал все те возможности, которые она предоставляла. Именно через это министерство проходили многие популярные решения Временного правительства. Так, Керенский подтвердил распоряжение комиссаров Государственной думы в Министерстве юстиции об освобождении заключенных членов Думы из числа социал-демократов и, как мы уже видели, торжественно объявил об этом. Общественное же мнение приписало столь важное и популярное решение персонально Керенскому. Министр юстиции также направил всем прокурорам телеграмму с предписанием немедленно освободить всех политических заключенных и передать им поздравления от имени революционного правительства. Выше уже упоминалась направленная в Сибирь особая телеграмма с требованием немедленно освободить из ссылки «бабушку русской революции» Брешко-Брешковскую и торжественно отправить ее в Петроград[350].

Получение телеграммы Керенского об освобождении всех заключенных по политическим и религиозным делам часто становилось важным эпизодом революции в провинции, подталкивавшим противников «старого режима» к дальнейшим решительным действиям. Нередко арестанты освобождались сразу же после получения указаний министра, порой это происходило в торжественной обстановке. Публичное чтение телеграммы с текстом предписания Керенского об амнистии политических заключенных стало частью «праздников свободы» в различных городах, например в Баку[351]. Это также способствовало росту популярности Керенского. Военный врач, отвечавший за медицинское состояние армейского корпуса, писал: «С умилением читаю, как распоряжением “министра юстиции гражданина Керенского” выпускаются теперь борцы за свободу из всех узилищ и из “глубины сибирских руд”»[352].

Одним из первых своих распоряжений, как уже отмечалось, министр приказал изъять документы тайной полиции и передать их в ведение Академии наук. Не менее важным было и символическое значение этого акта. Комментируя данное событие, американец, находившийся в Петрограде, заключал, что Керенский умеет привлечь внимание общественного мнения[353].

Наконец, Керенский продолжал осуществлять контроль над высокопоставленными арестантами, а после ареста царской четы – и над ними (первоначально охрана бывшего императора и его семьи подчинялась генералу Л. Г. Корнилову, ставшему после Февраля командующим войсками Петроградского военного округа). Дружественная министру юстиции пресса сообщала, что он постоянно и бдительно контролирует режим содержания высокопоставленных узников: «Даже увольнение поваров и посудомоек не обходится без санкции А. Ф. Керенского», – сообщала газета меньшевиков[354]. «Пленение» императорской семьи имело немалое символическое значение, и это объективно усиливало личную власть министра юстиции. При этом одни считали Керенского гарантом свершения революционного возмездия, а другие полагали, что лишь он спасает императорскую семью и иных пленников революции от гнева «черни». Это мнение разделяли и некоторые аристократы, близкие к царской чете. Сам Николай II, насколько можно судить, в это время также положительно оценивал деятельность Керенского.

Комендант Петропавловской крепости, главной тюрьмы государства, в которой находились арестованные сановники, некоторое время не знал, кому он должен подчиняться. В конце концов комендант и его подчиненные выбрали «министерство Керенского»[355]. Под общим руководством министра юстиции действовала и Чрезвычайная следственная комиссия, созданная Временным правительством для расследования преступлений «старого режима»[356].

К тому же Керенский подобрал себе энергичных заместителей из числа давно известных ему «политических защитников»; им он передоверял повседневное руководство министерством, оставляя за собой проблемы, имеющие общее политическое значение. Аппарат Министерства юстиции действовал в то время слаженно и эффективно, что выгодно отличало его от ряда других ведомств.

Статус «освободителя» политических заключенных был важен во многих отношениях. Бывшие каторжане и ссыльные обращались к министру юстиции со всевозможными просьбами. Между тем многие из них в это время вливались в ряды новой политической элиты революционной страны, пользовались авторитетом как «борцы за свободу», а значит, установление деловых и личных отношений с ними становилось и важным ресурсом. В адрес Керенского направлялись существенные денежные средства для помощи «пострадавшим политическим». Так, 4 марта Комитет съездов представителей акционерных коммерческих банков единогласно постановил вручить на эти цели министру юстиции 500 тысяч рублей. Правление Русско-Азиатского банка также поручило А. И. Путилову передать Керенскому 500 тысяч рублей в пользу «бывших политических»[357]. Информация об этих пожертвованиях появлялась в газетах – тем самым читатели приглашались поступать схожим образом: помогать бывшим узникам «старого режима» с помощью влиятельного министра, авторитет которого подтверждался подобными действиями предпринимателей.

Общественное мнение приписывало лично Керенскому и многие популярные меры, принятые всем Временным правительством; этому могло способствовать среди прочего то обстоятельство, что иногда общие решения оформлялись и подписывались министром юстиции. Некоторые же мероприятия правительства первоначально разрабатывались в Министерстве юстиции, что также укрепляло авторитет главы ведомства. Например, многие считали, что министр сам провел амнистию, отменил смертную казнь, хотя в действительности это решение соответствовало общей программе Временного правительства. В адрес Керенского направлялись восторженные резолюции, такие образы тиражировала пропаганда сторонников министра юстиции. Его биограф О. Леонидов писал: «За недолгое управление Министерством юстиции Керенский совершил акты чрезвычайной исторической важности: навсегда отменил смертную казнь в России и тем поднял русское правосознание на ту высоту, которая среди взбаламученного моря страстей светит ярким нравственным маяком»[358].

Весной 1917 года по многим вопросам, входившим в сферу компетенции министра юстиции, в обществе существовало некое согласие. (Эти предметы общественного внимания никак нельзя сравнить с вопросами о войне и власти, которые уже тогда вызывали острые дискуссии.) В эйфорической атмосфере марта многие с умилением наблюдали, как на свободу выходят уголовные преступники, зачастую воспринимавшиеся в качестве тех «узников режима» и «жертв общественного строя», которые неизбежно переродятся в добродетельных граждан в благотворных условиях революции (и нередко заключенные давали подобные обещания). Такие случаи действительно встречались: одни бывшие уголовники шли добровольцами на фронт, а другие – становились политическими активистами. Однако многие «жертвы старого режима» вскоре возвращались к преступным промыслам, чему немало способствовало общественное неустройство тех дней. Преступников-рецидивистов революционной поры через некоторое время стали иронично именовать «птенцами Керенского»[359]. Весной же такое развитие событий многим казалось невероятным: вера в «чудо революции», делающей из закоренелых преступников сознательных граждан новой России, эйфорическое сознание, в распространении которого не последнюю роль сыграл и сам министр юстиции, – все это было еще очень сильно.

Керенский вошел в историческую память как политик, подменявший насущные дела красивыми словами. Уже в 1917 году, через несколько месяцев после Февральской революции, его именовали «фразером», «болтуном», «говорителем», наслаждающимся собственным красноречием. Однако в первые месяцы революции именно министр юстиции воспринимался как необычайно работоспособный государственный деятель, эффективный администратор, человек дела, который не тратит лишнее время на слова.

Петроградская «Маленькая газета» тогда превозносила его деяния. 7 марта, через пять дней после образования Временного правительства, в этом издании появилась статья, так характеризовавшая деятельность министра юстиции:

При этом авторы «Маленькой газеты» весьма критично относились к иным министрам Временного правительства, а некоторых глав ведомств и вовсе считали совершенно непригодными для своих постов[361]. В таком контексте восторженная оценка министра юстиции в подобном издании представляется особенно значимой. Показательно, что французский посол, который вряд ли был знаком с содержанием бульварной газеты, также противопоставлял молодого политика его коллегам по кабинету: «Только один из них, кажется, человек действия – министр юстиции Керенский»[362].

Сообщения многих газет той поры передавали лихорадочный ритм Керенского: постоянный прием делегаций и отдельных посетителей, подготовка важных документов, совещания, продолжающиеся и днем и ночью, выступления в разных частях города, поездки по стране… Корреспондент, посетивший министра в его кабинете, так описал его нагрузку: «Как он сам подтверждает, прошел день с бесчисленными делегациями, сотнями бумаг, молниеносными поездками по городу»[363].

Одесский журналист, побывавший в Петрограде, сообщал своим читателям, что «вездесущий и недремлющий» Керенский, обладающий уникальными способностями, «работает за десятерых», совершая чудеса революционного творчества, организуя новый строй и пробуждая революционный энтузиазм: «Это какой-то маг. Но только маг, работающий не ловкостью и проворством рук и языка, а железной выдержкой и прозорливостью. <…> Керенский везде. С горящими, пьяными от переутомления и бессонных ночей глазами и желтым, изможденным лицом, внезапно появляется он всюду, внося порядок, успокоение и даже радость». Восторженный журналист провозглашал: «Слава вездесущему!»[364]

Показателен и шарж художника Н. Радлова, опубликованный в журнале «Новый Сатирикон». Керенский представлен покупателем в часовом магазине, которому срочно требуются часы с 30-часовым циферблатом: «По нынешнему времени да по моему министерству – с 24 часами не обойдешься… Не хватает!»[365]

Сторонники Керенского подчеркивали, что с его приходом стиль работы Министерства юстиции совершенно изменился. Саратовский юрист, представитель «молодой адвокатуры» и депутат местного Совета, рассказывал о своей поездке в Петроград. Протокол так зафиксировал его отчет:

Уже первые выступления министра позволяли составить впечатление об основных направлениях его деятельности. В то же время различные общественные группы формулировали свои пожелания и требования к главе ведомства. Посланные в марте поздравления в адрес Керенского и обращения к нему позволяют составить представление об этих ожиданиях. Некоторые формулировки подразумевали, что деятельность министра будет принципиально отличаться от действий его предшественников. Его называли, например, «первым министром народной совести»[367], «министром справедливости»[368], «министром справедливости и нового правосудия»[369].

Заключенные разных тюрем просили, даже требовали своего скорейшего освобождения. Так, узники Астраханской тюрьмы обращались к министру юстиции: «…шлем приветствие новому правительству и в лице Вашего Высокопревосходительства приветствуем зарю правды и беспристрастия в суде. Со слезами раскаиваемся в прошлых прегрешениях и как жертвы бесправия ныне, в светлые дни России, просим освободить нас и дать возможность вступить в ряды войск для защиты отечества»[370].

Иногда обитатели тюрем не просили об освобождении прямо, но сам тон их писем предполагал, что революция, конечно же, принесет свободу всем узникам. Автор письма, составленного от имени уголовных заключенных Саратовской губернской тюрьмы не позже 9 марта, хорошо владел политическим стилем, который выражал чувство всеобщего энтузиазма:

В некоторых поздравлениях, составленных в марте, Керенский был представлен как «страж законности и права» – именно так обратился к нему, например, Омский союз женщин[372]