Лара. Нерассказанная история любви, вдохновившая на создание «Доктора Живаго»

Anna Pasternak

Lara: The Untold Love Story That Inspired Doctor Zhivago

Originally published in the English language by HarperCollins Publishers Ltd. under the title Lara: The Untold Love Story That Inspired Doctor Zhivago

© Anna Pasternak 2016

© Мельник Э. И., перевод на русский язык, 2017

© ООО «Издательство «Э», 2018

АННА ПАСТЕРНАК – писатель, колумнист, журналист и член семьи Пастернак, праправнучка художника Леонида Пастернака. Борис Пастернак приходится ей двоюродным дедушкой.

Фамильное древо

Пролог Распутывая паутину

Если мыслить в рамках сегодняшних стандартов популярности, почти невозможно представить себе масштабы славы Бориса Пастернака в России начиная с 1920-х годов и далее. Пусть на Западе Пастернак больше всего известен своим нобелевским лирическим романом «Доктор Живаго», однако в России его всегда воспринимали в первую очередь как поэта – так происходит и до сих пор. Рожденный в 1890 году, уже к тридцати годам он начал стремительно приобретать известность; вскоре он стал собирать большие залы, в которые битком набивались юные студенты, революционеры и художники, собиравшиеся послушать, как он читает стихи. Если он делал паузу – ради эффекта или на мгновение забыв текст, – вся толпа в один голос ревела ему в ответ следующую строку стиха, как сегодня делают фанаты на поп-концертах.

«В России существовал[1][2] очень реальный контраст между поэтом и публикой, больший, чем в любой другой стране Европы, – писала об этом времени сестра Бориса Лидия, – и уж точно намного больший, чем можно представить себе в Англии. Поэтические сборники публиковались огромными тиражами и распродавались за считаные дни после выхода в свет. Весь город был обклеен афишами с объявлениями о поэтических собраниях, и все, кто интересовался поэзией (а кто в России не принадлежал к этой категории?), слетались в лекционную аудиторию или зал, чтобы послушать любимого поэта». В русском обществе писатель имел громадное влияние. Во времена смуты в отсутствие достойных доверия политиков взгляд общества обращался к писателям. Влияние литературных журналов было невероятным; они становились мощным средством политических дебатов. Борис Пастернак был не только популярным поэтом, восхваляемым за мужество и искренность: народ уважал его за смелость высказываний.

С ранних лет Пастернак мечтал написать большой роман. В 1934 году он писал своему отцу Леониду: «Ничего из того,[3] что я написал, не существует… вот я спешно переделываю себя в прозаика Диккенсовского толка, а потом, если хватит сил, в поэта – Пушкинского. Ты не вообрази, что я думаю себя с ними сравнивать. Я их называю, чтобы дать тебе понятье о внутренней перемене». Пастернак придерживался невысокого мнения о своих стихах, считая, что писать их слишком легко. Он радовался неожиданному, скороспелому успеху своей книги стихов «Поверх барьеров», вышедшей в 1916 году. Она стала одним из наиболее значимых стихотворных сборников, когда-либо издававшихся на русском языке. Критики хвалили биографический и исторический материал книги, восхищаясь контрастом между ее лирическими и эпическими качествами. А. Манфред, писавший для журнала «Книга и революция», отмечал новую «экспрессивную ясность» и перспективы автора «врасти в революцию».[4] Второй сборник Пастернака из 22 стихотворений, «Сестра моя – жизнь», опубликованный в 1922 году, обрел беспрецедентное литературное признание. Ликующее настроение стихов поэта восхищало читателей, поскольку передавало энтузиазм и оптимизм лета 1917 года. Пастернак писал,[5] что Февральская революция[6] случилась «словно по ошибке» и все вдруг почувствовали себя свободными. Это была «самая прославленная[7] книга стихов» Бориса, отмечала его сестра Лидия: «Более искушенное молодое поколение начитанных русских с ума сходило по этой книге». Они считали, что он писал изысканнейшую любовную поэзию, были очарованы его интимной образностью. По прочтении книги «Сестра моя – жизнь» поэт Осип Мандельштам объявил: «Стихи Пастернака почитать[8] – горло прочистить, дыханье укрепить, обновить легкие: такие стихи должны быть целебны от туберкулеза. У нас сейчас нет более здоровой поэзии. Это – кумыс после американского молока».

«Стихи моего брата[9] все без исключения строго ритмичны и написаны в основном классическим метром, – писала впоследствии Лидия. – Пастернак, как и Маяковский, самый революционный из русских поэтов, никогда в своей жизни не написал ни строчки неритмичных стихов – и не из педантичной приверженности замшелым классическим правилам, а потому что инстинктивное чувство ритма и гармонии было врожденным качеством его гения, и он просто не мог писать по-другому». В стихотворении,[10] написанном вскоре после выхода «Сестры моей – жизни», Борис прощается с поэзией: «Я скажу до свиданья стихам, моя мания, / Я назначил вам встречу со мною в романе». Однако он по-прежнему почитал прозу делом слишком трудным. Но в его произведениях, вне зависимости от их жанра, сложилось неразрывное взаимодействие поэзии и прозы. В своей автобиографии «Охранная грамота», опубликованной в 1931 году, манерно-изысканном повествовании о юности, путешествиях и личных отношениях, Пастернак писал: «Мы втаскиваем вседневность[11] в прозу ради поэзии. Мы вовлекаем прозу в поэзию ради музыки. Так, в широчайшем значении слова, называл я искусство».

В 1935 году Пастернак впервые заговорил о намерении реализовать свой творческий потенциал, написав эпический русский роман. И именно мою бабушку, свою младшую сестру Жозефину Пастернак,[12] он первой посвятил в эти планы во время их последней встречи на вокзале Фридрихштрассе в Берлине. Борис сказал Жозефине, что в его сознании прорастают семена этой книги – классической, вечной любовной истории, разворачивающейся в период между русской революцией и Второй мировой войной.

«Доктор Живаго» основан на отношениях Бориса с главной любовью его жизни, Ольгой Всеволодовной Ивинской, которой суждено было вдохновить образ Лары, пылкой героини романа. Центральной осью романа является страсть между Юрием Живаго, врачом и поэтом (кивок в сторону Антона Чехова, который тоже был врачом), и Ларой Гишар, героиней, которая становится медсестрой. Их любовь мучительна, поскольку Юрий, как и Борис, женат. Для образа трудолюбивой жены Юрия, Тони, взяты за основу черты второй жены Бориса, Зинаиды Нейгауз. Юрий Живаго – полуавтобиографический герой; это книга, написанная очевидцем.

«Доктор Живаго» и по сей день продается миллионами экземпляров, однако истинная история любви, лежащая в его основе, никогда прежде не изучалась в полной мере. Роль Ольги Ивинской в жизни Бориса неизменно замалчивалась как семьей Пастернака, так и его биографами. Ольгу, как правило, унижали и пренебрежительно называли «авантюристкой», «соблазнительницей», честолюбивой пустышкой, вторгнувшейся в жизнь великого человека и его книги. Когда Пастернак начал писать роман, он еще не был знаком с Ольгой. Подростковая психологическая травма Лары (ее соблазняет Виктор Комаровский, мужчина намного старше нее) – непосредственное эхо переживаний Зинаидой ее отношений с кузеном, «сексуальным хищником». Однако когда Борис познакомился с Ольгой и влюбился в эту женщину, его Лара изменилась и расцвела, полностью перевоплотившись в нее.

И Ольгу, и ее дочь Ирину в моей семье всегда было принято поносить. Пастернаки неизменно стремились принизить роль Ольги в жизни Бориса и его литературных достижениях. Они превозносили Бориса настолько, что наличие у него двух жен – Евгении и Зинаиды – и открыто существовавшей любовницы никак не вписывалось в рамки их твердого морального кодекса. Если бы они признали место Ольги в жизни и сердечных привязанностях Бориса, им пришлось бы вместе с тем признать и отсутствие у него моральной непогрешимости.

Незадолго до смерти Жозефина Пастернак возмущенно говорила мне: «Это ошибочное представление, что эта… знакомая фигурирует в «Живаго». В целом же чувства Жозефины к «этой соблазнительнице» были так сильны, что она даже отказывалась осквернять свои уста ее именем. Жозефина целиком ушла в отрицание, ослепленная преклонением перед братом. Несмотря на то что в последнем письме Бориса к ней, написанном 22 августа 1958 года, он рассказывает сестре о том, что надеется поездить по России «с Ольгой», подчеркивая важность любимой женщины в своей жизни, Жозефина знать не желала о ее существовании. Евгений Пастернак, сын Бориса от первой жены, оказался прагматичнее. Пусть ему не нравилась Ольга и он не проявлял к ней особой теплоты, однако в целом спокойнее принимал сложившуюся ситуацию. «Моему отцу повезло, что ему досталась любовь Лары, – говорил он мне незадолго до смерти, в 2012 году, в возрасте 89 лет. – Мой отец нуждался в ней. Он говаривал: «Лара существует, пойдите и познакомьтесь с ней». Это был комплимент».

Только в 1946 году, когда Борису было 56 лет, наконец вмешалась судьба. Как он впоследствии писал в «Докторе Живаго», «Она волной судьбы со дна[13] / Была к нему прибита». В редакции литературного журнала «Новый мир» он встретил 34-летнюю Ольгу Ивинскую, помощника редактора. Она была блондинкой ангельской красоты, с васильковыми глазами и – всем на зависть – прозрачно-фарфоровой кожей. Привлекательной была и ее манера держаться: легковозбудимая и страстная, она, однако, обладала внутренней хрупкостью, намекающей в то же время на силу личности, которой многое довелось пережить. Еще до личной встречи Ольга была преданной поклонницей Пастернака – «поэта-героя». Их влечение было взаимным и мгновенным, и легко понять, почему их потянуло друг к другу. Оба были мелодраматичными романтиками, склонными к необыкновенному полету фантазии. «И вот он[14] возле моего столика у окна, – писала впоследствии Ивинская, – тот самый щедрый человек на свете, которому было дано право говорить от имени облаков, звезд и ветра, нашедший такие вечные слова о мужской страсти и женской слабости… Такое о нем уже говорили: приглашает звезды к столу, мир – на коврик возле кровати».

Проникшись очарованием истории любви моего двоюродного деда, я всем сердцем чувствую, что, если бы не Ольга, «Доктор Живаго» не только не был бы завершен, но и никогда не был бы опубликован. Ольга Ивинская заплатила неподъемную цену за любовь к «своему Боре». Она стала пешкой в высокой политической игре. Ее история – это история невообразимого мужества, верности, страдания, трагедии и утрат.

Начиная с середины 1920-х годов, когда Сталин пришел к власти после смерти Ленина, была принята установка: коммунизм не станет мириться с индивидуалистскими стремлениями. Сталин, убежденный антиинтеллектуал, называл писателей «инженерами человеческих душ» и рассматривал их как влиятельную силу, которой необходимо управлять в коллективных интересах государства. Он развязал политику коллективизации, а вместе с нею и массовый террор. Для поэтов и писателей, выражавших индивидуальную творческую натуру, атмосфера стала невыносимо гнетущей. После 1917 года около 1500 писателей в Советском Союзе были казнены или умерли в трудовых лагерях, куда были сосланы за вымышленные прегрешения. Уже при Ленине повальные аресты стали частью системы, поскольку считалось, что в интересах государства лучше бросить в тюрьмы сотню невинных, чем позволить одному врагу режима остаться на свободе. Атмосфера страха, всеобщего доносительства на коллег или бывших друзей-писателей активно поощрялась новым душительским режимом Сталина, при котором каждый боролся за собственное выживание. Многие писатели и художники, страшась преследования, кончали жизнь самоубийством. Полуавтобиографический герой Пастернака, Юрий Живаго, погибает в 1929 году. Сам Борис выжил, хотя и отказывался раболепствовать, уступая литературному и политическому диктату эпохи.

Сталин, который особенно восхищался Борисом Пастернаком, не стал бросать в тюрьму самого́ непокорного писателя; вместо него преследования и гонения обрушились на его любовницу. Ольгу Ивинскую дважды приговаривали к срокам в исправительно-трудовых лагерях. Ее допрашивали в связи с книгой, которую писал Борис, однако она отказывалась предавать любимого. Терпимость, с которой Сталин относился к Пастернаку, не уменьшила возмущения писателя, которое вызывала у него тирания над родной страной; Сталин был, по выражению Пастернака, «жутким человеком,[15] залившим Россию кровью». В то время были убиты, по приблизительным оценкам, около 20 миллионов[16] человек, около 28 миллионов депортированы, и большинство из них были приговорены к рабскому труду в «исправительно-трудовых лагерях». Ольга была одной из миллионов необоснованно сосланных в ГУЛАГ; драгоценные годы жизни были украдены у нее из-за отношений с Пастернаком.

В 1934 году Алексей Сурков, поэт и начинающий партийный функционер, на первом съезде Союза советских писателей произнес речь, в которой сформулировал официальную «советскую» точку зрения: «Огромный талант[17] Б. Л. Пастернака никогда не раскроется до конца, пока он не отдастся полностью гигантской, богатой и сияющей теме, [предложенной] Революцией; и он станет великим поэтом, только когда органически впитает Революцию в себя». Когда Пастернак увидел «реальность Революции» – которая, по его выражению, «сорвала крышу» с его любимой России, – он описал в «Докторе Живаго» собственную версию русской истории, смело заклеймив диктатуру. В романе Юрий говорит Ларе:

«Самоуправцы революции[18] ужасны не как злодеи, а как механизмы без управления, как сошедшие с рельсов машины… А выяснилось, что для вдохновителей революции суматоха перемен и перестановок – единственная родная стихия, что их хлебом не корми, а подай им что-нибудь в масштабе земного шара. Построения миров, переходные периоды – это их самоцель. Ничему другому они не учились, ничего не умеют. А вы знаете, откуда суета этих вечных приготовлений? От отсутствия определенных готовых способностей, от неодаренности».

В прошлом столетии немногие литературные труды производили такой фурор, как «Доктор Живаго». Лишь в 1957 году, более чем через двадцать лет после того, как Пастернак впервые поделился своим замыслом с Жозефиной, эта книга была опубликована – сперва в Италии. Несмотря на то что она мгновенно превратилась в мировой бестселлер, а Пастернака стали называть «величайшим из ныне живущих русских писателей», только спустя еще тридцать лет, в 1988 году, его книга, считавшаяся антиреволюционной и непатриотичной, была официально издана в обожаемой им России. Культуролог и литературовед Дмитрий Лихачев, который к концу XX века приобрел статус главного мирового эксперта по старославянскому языку и литературе, говорил, что «Доктор Живаго» можно считать не традиционным романом, а скорее «своего рода автобиографией»[19] внутренней жизни поэта. Герой романа, как он полагал, был не активным действующим лицом, но тем «окном», сквозь которое мы смотрим на русскую революцию.

В 1965 году Дэвид Лин снял по мотивам романа Пастернака фильм, в котором Джули Кристи сыграла роль Лары, а Омар Шариф – главного героя, Юрия Живаго. Этот фильм получил пять «Оскаров» и еще пять номинаций. Классическая голливудская лента Лина запечатлела в памяти миллионов зрителей образы столь же волшебные и незабываемые, как и проза Пастернака. Картина занимает восьмое место в списке самых кассовых фильмов в истории американской киноиндустрии. Роберт Болт, удостоившийся статуэтки за сценарий, так охарактеризовал свою работу с произведением Пастернака: «Я никогда не делал ничего[20] настолько трудного. Это все равно что распутывать паутину». Омар Шариф говорил о фильме: «Доктор Живаго» захватывает,[21] но не подавляет человеческий дух. Это дар Бориса Пастернака». Пророча этой истории долгую жизнь, он сделал вывод: «Она доказывает, что истинная любовь вечна. «Доктор Живаго» был и всегда будет классикой для всех поколений».

Есть русская пословица: «Умом Россию не понять». Ее можно понять лишь сердцем. Когда я впервые приехала в Россию и гуляла по Москве, меня преследовало неотступное ощущение, будто я не в гостях, а вернулась домой. Не то чтобы Москва была мне знакома, но и чужой она не казалась. Однажды, снежным и ветреным февральским вечером, я шагала по широкой Тверской на ужин в ресторане «Кафе Пушкинъ», остро осознавая, что Борис и Ольга не раз ходили тем же маршрутом в период начала своей любви, более шестидесяти лет назад, и следы их оставались на тех же тротуарах.

Сидя в мерцающем свете свечей в «Пушкине», зал которого стилизован под дом русского аристократа 1820-х годов – с его галерейной библиотекой, стенами, вдоль которых выстроились книги, затейливыми карнизами, расписным потолком и характерной общей помпезностью, – я чувствовала, как меня мягко касается рука истории. Этот ресторан расположен недалеко от старого здания редакции журнала «Новый мир» на Пушкинской площади, где некогда работала Ольга. Я представляла, как Ольга и Борис проходят мимо, низко склонив головы и прижавшись друг к другу, борясь с метелью, одетые в тяжелые пальто, и сердца их полны желания. Пять лет спустя, в очередной раз приехав в Москву, я пришла к памятнику Пушкину, установленному в 1898 году, у которого Борис и Ольга часто назначали свидания в начале своих отношений. Именно здесь Борис впервые признался Ольге в глубине своих чувств к ней. Огромная статуя Пушкина была перенесена в 1950 году с одной стороны Пушкинской площади на другую, так что их роман начинался на западной стороне площади, и переместился в 1950 году на восточную, где сейчас стояла я, глядя снизу вверх на гигантские складки величественного плаща, ниспадавшего по спине бронзового поэта. Мой московский гид Марина, увидев, что я стою под статуей Пушкина, воображая себе Бориса на этом самом месте, произнесла: «Борис Пастернак – небожитель. Он кумир для многих из нас, даже тех, кто не интересуется поэзией».

Это полное почтения высказывание прозвучало эхом моей встречи с дочерью Ольги, Ириной Емельяновой, которая парой месяцев ранее состоялась в Париже. «Я благодарю Бога за то, что мне довелось знать этого великого поэта, – говорила она мне. – В поэта мы влюбились даже раньше, чем в человека. Я всегда любила стихи, а моя мать любила его стихи, так же как не одно поколение русских людей. Вы не можете себе представить, как замечательно это было – Борис Леонидович присутствовал не только на страницах стихотворных томиков, но и в нашей жизни».

Пастернак обессмертил Ирину в «Докторе Живаго» в образе дочери Лары, Катеньки. Взрослея, Ирина все больше сближалась с Борисом. Он любил ее как дочь, которой у него никогда не было, и был для нее в большей степени отцом, чем любой другой мужчина в ее жизни. Ирина поднялась из-за стола, за которым мы сидели, и сняла с полки своей обширной библиотеки одну из книг. Это оказался перевод гетевского «Фауста», который подарил ей Борис, и на титульной странице книги было посвящение, написанное размашистым, витиеватым почерком Пастернака, черными чернилами, «журавлями во всю страницу»,[22] как однажды назвала его почерк Ольга. Борис писал по-русски семнадцатилетней тогда Ирине: «Ирочка, это твой экземпляр. Я верю в тебя и уверен в твоем…