Латинист

Часть III

На следующий день Тесса проснулась на заре, с мыслями о Клэр. Сквозь муслиновую занавеску пробивался дневной свет. Рука озябла на медной эмалированной спинке кровати, пока она вылезала из-под одеяла. Стоя под горячим душем, Тесса думала про сестру: может, та заработалась за полночь в своей лаборатории в Мерке; потом стала соображать, что сегодня наденет, в связи с чем мысли снова вернулись к Клэр: это Клэр подарила ей на Рождество шерстяной вязаный свитер, бежевую штуковину, лишенную всякого силуэта, — сама Клэр очень любила такие свитера. Тесса его примерила и собралась было оставить в Штатах. Но потом передумала и надела свитер в самолет. На праздновании Рождества Клэр сообщила сестре, что получила повышение — она теперь зарабатывает, пожалуй, в пять раз больше, чем Тесса, а вот на одежду тратит меньше — мама их все подшучивает над этим фактом. Тесса уже двадцать семь лет как была младшей сестрой Клэр, но так и не смогла сообразить, стоит ли за этим подарком какой-то подтекст, и если стоит, то какой именно. «Пореже привлекай к себе внимание» — возможно, такой. Или вот: «Прелесть же, если мы станем выглядеть одинаково». Но вернее всего такой: «Мне некогда было заморачиваться».

Тесса вышла из душа и, следуя за облачком пара, вернулась в спальню, воздух покалывал кожу. Достала из груды одежды, валявшейся на полу, черные джинсы, отыскала под матрасом завалившиеся туда носки. Пока она одевалась, взгляд вернулся к медному каркасу кровати, к облупившейся эмали на круглом навершии, которое туда приварил Бен. Официально к ней переехав, Бен подточил балясины в изножье, чтобы они не торчали из-под матраса, а он мог вытягиваться во весь рост, а потом приделал к ним кругляшки, которые где-то выкопал.

Выполнять такие вот ремонтные работы на глубине в сто метров было его повседневным занятием: Бен был музыкантом и, по собственным словам, водолазом, хотя с тех пор, как заболел его отец, на погружения он уезжал гораздо реже, а чтобы залатать дыру в бюджете, устроился на полставки продавать фрукты и овощи на Крытом рынке. Тесса поначалу влюбилась в него на расстоянии, на свидании, которое подстроил Лиам, в «02 Академия», где Бен выступал первым номером. После концерта она еще три дня не снимала зеленый браслет, который ей надели на входе, носила его на виду, когда ходила за покупками на Крытый рынок, смеялась про себя, разглядывая пирамиду ярко-красных гранатов — плодов из царства теней, отведав которые Прозерпина до скончания дней обречена была проводить зимы в аду. Крис предложил ей почитать об этом в книге 1919 года издания, на немецком, и Тесса туда погрузилась. Ушла под воду.

Он пробил ей на кассе два огурца для Криса и несколько яблок для нее, потом заметил:

— А вы улыбались моим гранатам.

У него были крупные пухлые губы, сам долговязый, сутулый.

— А это запрещено?

— Поулыбались и ни одного не взяли. — Он выдал чек, задержав на ней взгляд.

— Вот уж не думала, что у вас сиротский приют для фруктов, — хмыкнула она.

Он рассмеялся. А потом сказал:

— «Брэмли» вам не пойдет, — указывая на одно из выбранных ею яблок. — Возьмите «брэберн». Они посвежее. И ведут себя лучше.

Потом у нее вошло в привычку останавливаться у лотка с фруктами и овощами по пути домой из библиотеки. Бен обычно что-нибудь тихо напевал, повествуя нараспев, чем нынче занимался, киви перекладывал, ла-да-да-ди-да. Всегда один и тот же фартук, каждый раз новый свитер. У Терезы после десяти часов в Бодлиане — покрасневшие глаза и остекленевший взгляд. Приятно было поболтать с Беном и провести пальцами по ершистой шкурке персика.

Случалось, они потом брели к квартире Тессы, нагрузившись подгнившими фруктами, и метали их в заброшенный катер в Порт-Медоу. Бену, похоже, нравилось ее размягчать, доводить до смеха, — он, импровизируя, сочинял песни, где она была героиней, совершавшей эпическое странствие в страну «Профессор античной литературы». Она иногда спрашивала, как там его отец, он отвечал: нормально; бывало и лучше; не очень; сегодня очень ничего. Он стал ее убежищем от работы, она — его убежищем от домашних невзгод.

Потом Тесса пригласила его наверх, и он остался на целую неделю. «Я у него одна из скольких?» — гадала она. С ним такое наверняка постоянно происходит. И кстати, ему наверняка неудобно в моей кровати: пухлый матрас коротковат, ноги упираются в полукруглую спинку. Она утром уходила в библиотеку, а он лежал, по-детски свернувшись клубочком, или ступни торчали между медными балясинами — и она прекрасно знала, что они совсем заледенели (у него было плохое кровообращение). Случалось, что он обматывал ступни краем одеяла и просовывал наружу всю эту конструкцию. И хотя она в результате порой оставалась раскрытой, ей все равно не хотелось, чтобы ему становилось уж слишком уютно. Не было у нее ни времени, ни желания, ни внутренней готовности вступать в серьезные отношения, а то, что познакомились они без всякого официального протокола, позволило им провести следующие несколько месяцев в таком вот вольготном состоянии. Но на седьмом месяце начались разговоры.

— Мне не нравится твоя кровать, — признался он.

— Изножье?

Кивок.

— Хочешь сказать, она тебя расхолаживает.

— Именно. В буквальном смысле.

— Не в фигуральном.

— Не в нем.

В итоге кровать стала удобной для них обоих, триумф подхода «сделай сам», но постепенно выяснилось, что один из болтов проржавел, пришлось пилить, весь день в доме лязгала расчленяемая медь, это было как бы отражением тревог Тессы по поводу нового домашнего уклада, в котором чувствовался смутный намек на деформацию. Запахи канифоли и медных опилок висели в воздухе еще неделю, да и теперь ей еще случалось их уловить, особенно с сильной усталости.

Клэр перезвонила в одиннадцать утра по Оксфорду. В шесть по Нью-Джерси.

— Тесса.

— Клэр.

Тесса отметила, где прервала чтение безобразного перевода, отложила его на обеденный стол. С другого конца провода донеслись звуки готовки — гудел миксер.

— Завтрак готовишь? — поинтересовалась Тесса.

Клэр не сразу ответила — она знала, что Тесса знает, чем она занимается. Тесса так и видела, как она стоит над плитой, прижав телефон плечом к уху. Рядом бурчит кофеварка, лежат свежие фрукты. Обычно — дыня. У Тессы были и другие знакомые, которые вот так готовили завтрак, но только Клэр умела совмещать сразу несколько занятий. Тесса не переживала, что внимание сестры сосредоточено не только на ней. Иногда Клэр соображала даже лучше, когда делала семь вещей одновременно.

— Что там у тебя? — осведомилась Клэр.

— Как поживаешь? — поинтересовалась Тесса.

— Ну, вчера весь вечер провели с родителями Стэна.

— И как… Клод и Лоррейн? — Тесса запомнила их имена на свадьбе.

— Нормально, — ответила Клэр. — Похоже, очень хотят внуков. Ну то есть очень хотят. Стэн признался, что Лоррейн прислала ему кучу брошюр про криосохранение. У нее в глазах так зиготы и прыгают. Они приезжали только на вечер, поужинать. А ты как?

— Нормально, — соврала Тесса. Хотелось постепенно подвести Клэр к сути. — Как тебе новая должность?

— Ты просто поболтать позвонила? — Клэр рассмеялась. — Мы тут видим всякие отклонения, они, очевидно, что-то означают, но мы не знаем, что именно. У меня под началом трое исследователей, и это просто дар божий. Все, чего мы достигнем, моему бескорыстному работодателю придется записать в статью расходов, но уж такова жизнь. Вот такие тут дела. У тебя когда защита? Как Бен? И уж заодно рискну спросить, как там с устройством на работу.

Провал по всем статьям — как будто Тесса огородила забором все свои невзгоды, и куча внутри все росла.

— Бен на Северном море, — сказала она, ограничившись полуправдой. Не надо вываливать все сразу. — Защита? Она во вторник. — По крайней мере, на этом фронте все в порядке. — Мне предложили место лектора в Вестфалинге, по гранту. — Она услышала, что Клэр что-то нарезает — стук-стук, а еще что-то скворчит на сковороде. — В следующем месяце буду здесь на конференции делать доклад про Мария; в этом смысле работа идет очень хорошо.

— Прости, я забыла, кто такой Марий.

— Я его как-то упоминала, поэт, писавший ямбом, второго века… — Тесса умолкла. Попытки пробудить в Клэр страсть к античной литературе ее всегда изнуряли. — Дело, если серьезно, вот в чем. У меня неприятности с Крисом.

Клэр ничего не ответила, но стук ножа ненадолго умолк — ритм явственно сбился, — а потом возобновился.

— Да? Какие именно? — Голос ее изменился, стал расслабленнее, но при этом напористее.

— Ну, я тебе об этом не говорила, но он еще осенью все увиливал от вопроса про рекомендательные письма в другие университеты. — На другом конце как будто нарастало молчание. Тесса крепче стиснула телефон. — Потом все-таки написал, и вроде все было в порядке. И вот на днях я получаю анонимный мейл с его рекомендательным письмом, и это просто полная катастрофа. Если вкратце, читается без вариантов: он сделал все, чтобы меня никуда не взяли.

— Блин! — ахнула сестра. — Ты шутишь, да?

Что до самой Клэр, всем было решительно наплевать, что бы там про нее написал научный руководитель: она разобралась, как устроен некий процесс деления клеток, благодаря чему у пациентов с резистентностью к лекарственным препаратам больше не было этой резистентности. Клэр бы любой взял на работу. Несмотря на малообещающее начало научной деятельности, Тесса многого добилась на пути к получению докторской степени.

— Когда бы.

Клэр умолкла. Обе умели слетать с катушек, но Клэр всегда проявляла при этом тонкий расчет, отчего все делалось только страшнее.

— Тесса, ужас какой. Так. — Что-то зашипело, а потом Клэр принялась вытягивать из сестры подробности: что она имеет в виду под анонимным мейлом, поговорила ли она с Крисом начистоту, из каких еще университетов ей прислали ответ.

— То есть он хочет, чтобы ты осталась в Вестфалинге?

— Да. — Произнести это без сарказма не удалось. То, что она получила предложение работы от человека, который написал ей уничтожающее рекомендательное письмо, казалось полным извращением.

— А он как-то к тебе подкатывал? — спросила Клэр.

— Нет, — ответила Тесса.

— Ты не думаешь, что в этом есть… романтическая составляющая?

— Я не могу этого полностью исключить, — ответила Тесса. — Мне кажется, тебе нужно срочно сваливать, а потом дать ему по ушам. Лучший способ — подать жалобу.

— Я уже об этом подумала, но тут есть свои сложности. В письме сказано: «В первый год обучения мы встречались с ней чаще, чем я обычно встречаюсь со студентами, работой которых руковожу». Это абсолютно верно, но он все как будто перекручивает, давая понять, что меня здорово пришлось подтягивать. А на деле мы часто встречались, потому что он интересовался моей работой. Там еще сказано: «Тесса готова учиться и дальше». В рекомендательном письме звучит так, будто он писал под дулом пистолета, но объективно-то это правда.

Клэр спросила, может ли Тесса переслать ей письмо, та согласилась. Сообразив, что Клэр будет все это читать, она поневоле добавила, что видела и настоящее письмо, хвалебное донельзя.

— Вот это и напиши в жалобе, — буркнула Клэр.

— Это всего лишь текст на листе бумаги, ни подписи, ничего. Он запросто… Он может просто сказать, что видит его впервые в жизни.

Клэр промолчала.

— И даже если я выиграю дело в какой-нибудь там оксфордской дисциплинарной комиссии, где мне на следующий год работать?

— Да тут не в этом дело. Ты что, не понимаешь? Полный беспредел. По-моему, ты не сознаешь всей серьезности ситуации.

Тут Тесса вдруг озлилась:

— Уж поверь, я сознаю серьезность ситуации. Речь же о моей жизни. Я о том и толкую. Я думала, уж кто-кто, а ты-то поймешь, как мне сложно будет начинать карьеру, не имея вообще никакой университетской должности.

— Тесса, мой тебе совет: подай жалобу.

— А я тем временем должна в апреле делать на этой конференции доклад по Марию и искренне убеждена, что это очень многообещающая тема.

— Тесса, ты уверена, что сейчас время бросаться с головой в какой-то мелкий проект?

Тесса сжала телефон еще крепче, гнев ее нарастал. Клэр говорила про Мария в том же тоне, что и Крис.

— Ты позвонила только затем, чтобы выслушать мой совет и поступить наоборот? — осведомилась Клэр.

— Да нет, конечно.

— Что бы ты там ни задумала, я не стану тебя отговаривать. Тессу страшно злило, что Клэр не сказала: в итоге твоя работа и станет твоим оправданием. Впрочем, чтобы Клэр могла прийти к такому выводу, нужно было ей сообщить побольше. Тесса это понимала, но толку-то.

— В смысле, если я сужу превратно, так и скажи, — добавила Клэр.

— Нет, ты права. Я поговорю с одним человеком.

— И постарайся вынести это за пределы кафедры, а то пойдут чесать языками.

— Знаю.

— И держи меня в курсе.

Тесса повесила трубку. Где-то в спальне лежал справочник для аспирантов, она помнила, что там есть раздел о том, как подавать академическую жалобу. Клэр, безусловно, права. При этом она так и не разобралась в том, что такое латынь, как, собственно, и родители, хотя Клэр хотя бы пыталась.

Тесса вдруг вспомнила, что вчера не ответила Лукреции — хотела попросить фотографии надписей, но забыла, отвлекли пропущенные звонки от Фиби. Тесса отправила Лукреции письмо, а потом на несколько часов погрузилась в работу — проверила оставшиеся переводы из Мария. Нужно сегодня успеть разослать ответы. Перед самым уходом увидела новый мейл от Криса — реакция на то, что статью про Дафну и Аполлона приняли, тут же отзывы рецензентов, в том числе и тот, где предлагалось сделать сноску касательно тональности слова «любовь»: «Пока ответа не получено». Он, разумеется, имел в виду тональность слова «любовь», однако то же утверждение было справедливо и в другом: без ответа остались события вчерашнего дня, его паскудная попытка сделать вид, что все в порядке. Тесса вернулась мыслями к этому фрагменту, который лично ей никогда не казался печальным. Скорее трагическим, но в стиле высокой драмы — акробатическое изящество, с которым Овидий пишет о желании, скорее выглядит просто красиво, без всякой иронии: фрагмент столь сферически плотный, что когда-то именно он и вызвал к жизни первые зачатки ее «я». Теперь Тесса понимала, что текстуры того момента уже не вернешь. Материнские цветы поблекли, рябь на поверхности пруда стала просто рябью на поверхности пруда. Она так и будет постепенно забывать, что этот фрагмент для нее значил когда-то. Тесса инстинктивно потянулась к телефону, зашла в заметки, открыла документ, в котором долгие годы описывала свое восприятие Дафны и Аполлона, и тут замерла. Курсор мигал. Она всегда считала, что фрагмент заканчивается на неоднозначной ноте: Дафна, превращенная в дерево, «как будто» принимает свою участь лавра. «Свои сотворенные только что ветви, богу покорствуя, лавр склонил, как будто кивая» (непонятно, зачем переводчик добавил это «богу покорствуя»). Главное здесь — «как будто», в этом Тесса не сомневалась. И напечатала: «adnuit utque caput visa est agitasse cacumen».

На ответ Крису она потратила не больше секунды, чувствуя, как в груди что-то сжимается — тонкая ажурная решетка чувства, прутья которой все еще переплетались внутри.

Поездка по Саутгемптонскому шоссе прошла без происшествий. Он грезил за рулем, красный «фиат» вел себя безупречно, солнце, сиявшее на заре, постепенно скрылось за облаками, но продолжало мерцать, неизменно оставаясь слева, напоминая, что путь его лежит к югу. Назад туда, откуда он когда-то начинался.

Задача Криса состояла в том, чтобы забрать маму из больницы, куда ее перевели из хосписа после падения. Интересно, думал он, кто принимает такие решения — отправить на лечение человека, который уже и так в хосписе? Почти как отремонтировать комод, а потом пустить его на растопку. При этом Крис понимал, что в хосписе умирание окружено особой заботой. Там тебе, например, не дадут истечь кровью в игровой комнате. Да и скорость процесса просчитана до мелочей. Прямо как при посадке самолета.

На входе в Саутгемптонскую клинику было пусто; пусто до такой степени, что Крис, подойдя, встревожился. Может, это не клиника? Возле клиники должны блестеть мигалки, бегать санитары с носилками, ходить выписавшиеся пациенты. Крис хотел, чтобы клиника что-то ему сказала, но этот вход, этот рот хранил немоту, а сквозь тонированное стекло автоматической двери Крис с трудом разглядел регистратора. Слева шеренга инвалидных кресел в сложенном состоянии. Еще одна автоматическая дверь. За стойкой его приготовился слушать молодой человек в халате, с крашеными, намазанными гелем светлыми волосами.

— Дороти Эклс, — произнес Крис.

Полгода назад у матери обнаружили рак кишечника. Через неделю после начала осеннего семестра. В диагнозе оставались недомолвки: врачи не могли сказать, смогут ли удалить все пораженные ткани, не могли сказать, распространился ли рак за пределы мышечной стенки, не могли сказать ровным счетом ничего, а для прояснения ситуации требовалась операция. Продолжительностью часа три, полагали они, а Дороти и так была далеко не в лучшей форме. Она так полностью и не оправилась после операции по замене бедра несколькими годами раньше — жаловалась, что мысли путаются, что у нее от наркоза что-то случилось с головой. «Во мне будто бы поселился призрак», — призналась она Крису при их предыдущей встрече, когда был обнаружен рак. В шестьдесят с небольшим она уже справилась с раком груди. И не хотела еще одной операции или химиотерапии. Теперь ей было семьдесят шесть. Крис тогда подумал, что она приняла разумное решение. Однако все следующие недели его не покидало чувство физического дискомфорта, будто камешек попал в ботинок, будто в спине ощущался фантомный зуд, и он не понимал, в чем дело: в том, что мать его умирает, или в том, что она сама хочет умереть. То, что о своем решении она объявила ему без всяких обиняков, странно подействовало ему на нервы. Это ведь означало, что она его бросит. То, что она решилась произнести эти слова глядя ему прямо в глаза, сильно его взбесило.

— Мам, решай сама. — сказал он. — Тебе не обязательно ради нас геройствовать.

Врачи предсказывали стремительное ухудшение, но ошиблись. Дороти продолжала жить как раньше: ухаживала за своими тремя овечками — Федди, Недди и Бетти, следила, чтобы виноградная лоза крепко цеплялась за решетку у стены за кухней, сажала в саду цветы, управлялась одна в доме, где на протяжении многих поколений обитали пастухи Эклсы. Крис подозревал, что операцию врачи предложили, потому что им не терпелось кого-нибудь разрезать. У одного из них, похоже, выдалась скучная смена. Врач этот обратился к нему с речью, которая напоминала тираду американского министра обороны по поводу вторжения в Ирак. «Существуют известные известные и известные неизвестные, — запомнились ему слова врача. — А еще существуют неизвестные неизвестные».

А потом, совершенно внезапно, это самое ухудшение случилось. У него вроде как не было четкой отправной точки, а если и была, Крис ее пропустил. Мама сильно похудела, у нее начались боли. С овечками она уже не справлялась, за ними теперь приглядывал сосед, дед Натли. Мама хотела воспользоваться услугой «хоспис на дому», но хэмпширский хоспис существовал только на пожертвования и не мог обеспечить ей круглосуточный уход, а переезжать к ней обратно Крис не собирался. Он тогда уже почувствовал, что мать реалистически оценивает свое состояние: ей хочется увидеть еще одну весну. Она всегда сажала нарциссы, гиацинты и тюльпаны, гамамелис, примулы и камелии. За годы после смерти отца в доме стало куда жизнерадостнее, этого Крис не мог отрицать: сад полнился благоуханием, как полнился и звуками, напоминавшими о торжестве жизни, — тихим чириканьем и щебетаньем. Но в конце концов ей пришлось переехать в хоспис еще до сезона нарциссов и гиацинтов.

Лифт брякнул на первом этаже, на третьем Крис вышел, зашагал по лабиринту коридоров, глядя на номера палат. Думал про Тезея в лабиринте, разматывающего за собой нить Ариадны, чтобы найти обратную дорогу после того, как он убьет Минотавра: Крис был сейчас Тезеем, и ему предстояло встретиться с существом не менее страшным — с той, что его родила. Как он из всего этого выпутается? В одной из палат он увидел врача — тот кому-то накладывал швы, похоже, на лоб. Симпатичная докторша диктовала что-то молодому человеку с клипбордом в руке. На тележке, наткнувшейся на один из порожков, задребезжало медицинское оборудование. Еще одна дверь, еще коридор, новые голоса. Пусть длится это странствие, подумал Крис. Хорошо бы никогда не добраться до конца.

Еще один поворот — и вот 372-я. Дверь открыта, от нее видно окно и табуретку с ним рядом, пустую. Остальную часть палаты из коридора не разглядеть. Крис медленно подошел, постучал по косяку. Ничего не услышав, перешагнул порог, увидел на больничной койке какую-то женщину.

Это могла быть любая женщина — такая у него в первый миг мелькнула мысль. Лица он не видел, оно запрокинулось к потолку. Тело накрыто белым одеялом — синтетическим, больничным. Мать терпеть не могла синтетику. Он увидел руку матери — датчик на пальце, гипс на запястье. Женщина напоминала схематический портрет Дороти Эклс, ее двойника. Как будто он пришел волонтерить в местный хоспис и его послали в произвольную палату. На стук мать не откликнулась; он сел в уголке, сердце дрогнуло, когда он увидел письмо от Тессы: «Не понимаю. Кто-то еще думает, что любовь там не в ироническом смысле?»

Если бы Крису дали в четверг хоть малейшую возможность, он бы прозрачно ей намекнул, что Уэмбли из Брейзноуза не только член диссертационного совета, но, скорее всего, еще и референт ее статьи. Пальцы тут же начали набирать ответ: «1955, Йелланд, Аполлон любит Дафну. 1972, Чеймберс, Стрела Купидона. 1980, Хой, Любовные векторы в латинской поэзии, дальше продолжать? Сразу говорю, без сноски это будет в публикации выглядеть неопрятно. Если ты неспособна это понять, как прикажешь продвигать твою работу?»

Отправил письмо, снова сосредоточился на матери. Заметил, что она открыла глаза, встал. Она следила за ним взглядом.

— Мам, — сказал он.

Она чуть заметно кивнула. Несколько хриплых вдохов. Дышала она не как раньше — он не мог понять, что изменилось. Слабенько и при этом с напряжением всех сил. Казалось, все ее существо сосредоточено на этом дыхании. Подойдя к кровати, Крис заметил, что зрачки у матери сероватые — он уже видел такой серый цвет у своего кембриджского ментора, страдавшего разлитием желчи. Для других — желтоватые. Крис родился без колбочек в сетчатке глаза, которые отвечают за короткие волны, и весь спектр цветов у него сдвигался к красному — к длинной волне. Он видел, по собственным словам, лишь тени оттенков.

Судя по всему, она его узнала, хотя и не вполне. Сильно похудела. Кожа плотно обтягивала череп. Рука ее шелохнулась, потянулась к нему, вместе с гипсом и датчиком кислорода. Он взял ее, встал на колени, убрал волосы с лица матери, всмотрелся в губы, совсем пересохшие. Дыхание ее участилось, потом замедлилось. Она обхватила двумя пальцами его палец. Потом наконец дыхание выровнялось.

— Я приехал, мам, — сказал он. — Это я, Крис.

В дверь постучали, Крис обернулся, увидел врача. Лет сорока с небольшим, в белом халате, на шее стетоскоп. В руке клипборд, на ногах ортопедические кроссовки.

— Добрый день. Я доктор Николс.

Доктор Николс жестом попросил Криса следовать за ним. Крис последовал за поскрипывающими кроссовками в коридор. Какая-то медсестра толкала мимо пустую каталку. Куда ни погляди, везде дребезг колес по чистым полам. На языке Крис ощущал вкус смерти.

— У вашей матери трещина ладьевидной кости, — сообщил врач. — Ей придется несколько недель провести в гипсе. Крис кивнул. Вряд ли мать доживет до полного заживления. — Вы знаете, как это случилось? — спросил он.

Доктор Николс пожал плечами. Крис отметил, что брови у него добродушные. Полезная черта при его роде занятий. Да и вообще по жизни. У Криса брови были густые, горизонтальные, без всякой выразительности, дугообразности. У этого брови мягко круглились, будто всхолмия. — Такое бывает, — сказал доктор. — Хоспис у них хороший, но они же не могут за всеми следить каждую минуту. Падения случаются. Могло, надо сказать, быть и хуже.

— У нее глаза… — начал было Крис.

Доктор Николс снова пожал плечами:

— Я ортопед.

— Они вроде как желтоватые, — не унимался Крис. — А онкологи вечно от меня бегают. Врачи в хосписе никогда… В смысле, их там, по сути, и вовсе нет. — Крис попытался посмотреть на доктора с мольбой. Ему хотелось знать, сколько еще осталось его матери.

— Ну, — начал доктор Николс, — у нее же рак кишечника, верно?

Крис кивнул.

— Рак кишечника часто распространяется в печень. Возможно, у нее разлитие желчи.

— То есть рак распространился?

Доктор Николс всплеснул руками:

— Я ортопед.

— Ясно, — ответил Крис. — Спасибо.

Он вернулся в палату 372, мучительно думая о том, как ему не хватает здесь Тессы.

— Начинается как спазм, но потом не проходит. Стискивает все внутренности. Их так и крутит. Будто кто схватил в кулак, только вместо пальцев ножи. Долго не отпускает.

И мне кажется, что, если как-то разобраться с дыханием — перевести дух, успокоить пульс, — так вроде и легче, оно разжимается, правда медленно, медленно.

Они ехали через Ли-Даун в сторону хосписа. С обеих сторон от дороги расстилались поля ржи. Повсюду тянулись высоковольтные столбы, взбирались по пологим холмам. Дороти сидела на пассажирском сиденье, прижавшись лбом к стеклу.

— Мам, затем морфин и нужен.

«Фиат» прыгнул на ухабе, Дороти стукнулась лбом о стекло. Поморщилась.

— Я вообще не понимаю, почему после падения тебя отправили в больницу. Ты как упала? Что делала?

— Сынок, давай мимо дома проедем, ладно?

Крису хватало хлопот доставить ее назад в хоспис. Не собирался он петлять пятнадцать километров по проселкам.

— Мам, не сегодня.

Она снова прижалась лбом к стеклу, опять стукнулась на ухабе. — Мам, не надо к окну прислоняться.

— Да о чем ты вообще говоришь.

Крис занес руку над ручкой переключения передач, потянул Дороти за плечо, чтобы голова ее оказалась на подголовнике. Подумал, что в саду, небось, полный разор, Дороти лучше этого не видеть. В детстве он любил угадывать, какого цвета цветок, а Дороти ему говорила, прав он или нет. Нарциссы наверняка уже зацвели. Может, даже и львиный зев — весна-то ранняя, теплая. Сад наверняка весь зарос сорной дрянью, как это называла мама, так что она только сильнее расстроится или, хуже того, попробует поднять грабли или вилы. Нет, незачем ее туда завозить. Он повел машину дальше, по тихой дороге, в ясном свете солнца. Машина вновь ухнула в ухаб, но на сей раз затылок Дороти лишь подпрыгнул на мягком подголовнике.

Крис въехал в знакомый двор хосписа, включил аварийку, помог маме выйти из «фиата». Внутри увидел за стойкой регистратуры Элизабет в форменной сине-белой рубашке хэмпширского хосписа и в очках. Он улыбнулся ей и повел Дороти в отсек, где находилась ее палата.

— Просто крылышко? — поинтересовалась Элизабет, взглянув на загипсованную руку.

— Трещина ладьевидной кости, — подтвердил Крис. — Говоря по-простому.

— Придется Крису помочь вам с вязанием, — обратилась Элизабет к Дороти.

— Домой, — откликнулась та. — Я хочу домой.

— Мам, ты еще не поправилась. В другой раз, — сказал Крис.

— Грустно мне чего-то.

Крис заметил Коннора, медбрата паллиативной службы, — тот приближался из дальнего конца отсека, толкая перед собой тележку с чистым постельным бельем.

— Ну что, подлечились? — с улыбкой обратился он к Дороти.

Она улыбнулась в ответ. Коннор — этакое воплощение компетентности — был кругловат, с козлиной бородкой и мягким голосом, исходившим с такого забавного и добродушного лица, что иногда приобретал почти мистические свойства.

— Ишь ты подишь ты, — продолжал Коннор. — К доктору она уехала. А мы тут скучали.

— Подумаешь, запястье, — сказала Дороти. — А так я целехонька.

Коннор взял ее за здоровую руку, оставив для этого тележку. Вгляделся в глаза.

— Болит что-нибудь, лапушка? — спросил он.

— Сейчас нет, — ответила она.

— Вот и хорошо, — обрадовался Коннор. — Пойдем-ка ляжем. Вперед. — А потом Крису: — Все с ней будет хорошо.

Коннор повел Дороти в палату, тихо ей что-то толкуя, положив ладонь ей на поясницу, — блузка натянулась, и Крис увидел не только выпирающие позвонки, но и то, как мало его мать занимает места. Тоска по Тессе усилилась, как будто пространство, более не заполненное телом Дороти, превратилось в тот же объем тяги к Тессе. Он знал, что это не ограничивается эротикой, он жаждет чего-то другого, иного, большего. Поди вырази в словах. Он просто нуждался в ней.

— Мистер Эклс! — донеслось до него.

На плечо легла чья-то рука. Элизабет.

— Переставьте, пожалуйста, машину, вы подъезд заблокировали.

— Хорошо, — произнес он рассеянно. И пошел к выходу.

— Мне нужно обсудить с вами одну вещь.

Крис переставил «фиат», вернулся. Элизабет отвела его в какую-то комнатку. Он думал, что она попытается оказать ему психологическую поддержку. Ей было лет тридцать — челка, цепкий взгляд, вишневая помада, очень подходящая к смуглой коже. Привлекательна донельзя. Видимо, у молодых и красивых это считается крутым — работать в хосписе.

— Крис, когда к нам поступают новые пациенты, мы составляем опись их документов, и ваша мама сказала при поступлении, что у нее есть медицинское завещание. Мы его, однако, так и не видели.

Крис кивнул.

— Рак кишечника часто распространяется в печень. Вы, возможно, заметили, что у нее желтоватые зрачки. Есть подозрение на закупорку желчного протока. Это грозит инфицированием. Сейчас она получает антибиотики в малых дозах, однако условия некоторых медицинских завещаний запрещают прием антибиотиков, равно как и других продлевающих жизнь препаратов. Нам нужно его увидеть, чтобы составить план дальнейшего лечения. — Элизабет потянулась через стол, накрыла его ладонь своей. — Крис, настало время его отыскать.

Собственного ключа от дома матери у Криса с собой не оказалось, но Дороти всегда держала запасной под одной из вазочек в саду, а если его там не окажется, можно будет попросить деда Натли о помощи. На парковке Крис выкурил долгожданную сигарету, стряхивав пепел в разросшийся вокруг нее кустарник. Вспомнил, как совсем недавно вечером застал Тессу с сигаретой, — курила она очень редко, с этой встречи, по ощущениям, и началась эта сумасшедшая неделя. Как обнадеживающе прозвучали тогда ее слова: «Он съехал».

Приятно похрустывая гравием, «фиат» докатил до центральных ворот хосписа, выбрался на подъездную дорожку. Подъездная дорожка с километр петляла по подъему, а выехав из лесополосы, Крис увидел укрепления на холмах к северу. Двигался он медленно. В каком живописном месте расположен хэмпширский хоспис! У самого подножия горы. Выглянуло солнце, свет сгустился на травянистом склоне. В детстве холм этот казался Крису выше Эвереста. А сейчас вроде как вздымался и еще выше. Иззубренный край — эрозия разъедает его постепенно, разъедает и разъедает, в итоге образуется смертоносный обрыв. Крис нажал на газ, въехал в следующую лесополосу. Дорога нырнула в холмы. Он разогнался на гребне, сердце екнуло.

Элизабет, положив руку ему на плечо, будто вызвала электрический разряд. По всему контуру побежал новый импульс влечения к Тессе. Кроме прочего, он радовался тому, что в четверг после их встречи не стал заглядывать в ее почту — в определенном смысле начал все с чистого листа. И похоже, Тесса, на его счастье, вынуждена будет остаться в Оксфорде еще на год, потому что других предложений ей пока не поступало. С другой стороны, все это было правдой только по состоянию на четверг, а кроме того, она пока не согласилась на преподавательскую ставку в Вестфалинге, что сильно его тревожило. Она наверняка не решится очертя голову свалить из Оксфорда и попытаться найти какую-нибудь почасовую работу. Сезон подачи заявлений на внештатные должности начинается позднее сезона штатных — он, по сути, еще впереди. Да, есть у нее такой вариант, если она пойдет на осознанное самоубийство. Долго работать почасовиком в Великобритании она не сможет: закончится студенческая виза, а новую без поддержки не получишь. Хотя почасовую ставку можно найти и в Штатах — эта мысль пришла Крису в голову только сейчас. Переживет ли он это? Ни одна система не порождает столько несбыточных надежд, сколько их порождает американская почасовая индустрия, она в некотором смысле даже зубастее всяких там микрозаймов, не говоря уж о том, что унизительнее, если посмотреть на вещи трезво. Может, Тесса и ищет такую работу, но тогда это наверняка всплывет у нее в почте, например в виде уведомлений, что электронное заявление получено. Крис почувствовал, что того и гляди сдастся и по возвращении домой залезет в Тессину почту.

Еще один крутой спуск. Следующий гребень венчала пастушья хижина. В глазах Криса она в своем уединении выглядела не благородно, а трагически. От холма к холму тянулся высоковольтный кабель, он крепился к цепочке стальных столбов. Там, где когда-то паслись овцы, теперь, насколько хватало глаз, выращивали с помощью машин будущие сухие завтраки. Крис поехал дальше по дороге, которая, по сути, уже не была дорогой, скорее проселком, одолел еще несколько холмов, проселок перестал быть проселком и превратился в двойную колею. Под колесами клубилась пыль. Крис свернул на обочину, чтобы дать проехать небольшому трактору. Еще километра через полтора началась никак не обозначенная дорожка с вязом-паралитиком, а еще через несколько сотен метров сквозь голые ветки трех шелковиц замаячил их старый домик из кирпича и гранита.

Крис отыскал под вазой ключ, вошел, слегка между делом тревожась, что дед Натли заметит его, не признает, шарахнет из дробовика. В нос ударил запах овчины. Очевидно, зимой Дороти забирала овечек в дом. В прихожей он миновал фотографию Сэмюэля Эклса с призовым саутдаунским бараном — 1926 год. Все самые важные документы Дороти держала в морозилке, исходя из того, что, если дом сгорит, они сохранятся. Крис в этом сомневался, зато теперь искать было несложно. В морозилке обнаружилась стопка бумаг, перевязанных бечевкой. Просматривая их, он услышал, как одна из овец блеет и бьется в ограду сада. «Бе-е-е-е», — без остановки. Недди? Федди?

«Решения, изложенные в данном документе, я принимаю в здравом уме и трезвой памяти», вот оно. Ее имя и подпись. Почерк уверенный. Крис подумал: интересно, она и сейчас может так писать? Она очень ослабела. Подпись — на настоящий момент уже реликт. Потом еще страница, где полагалось регулярно проставлять подтверждения принятого решения: еще четыре подписи, все с датами. Раз в месяц, до января. Может, она все-таки передумала? «Отказываюсь от любого медицинского вмешательства, нацеленного на продление моей жизни». Крис сообразил: вот почему мама хотела заехать домой. Может, не было это никакой метафорой. Может, не на цветочки она собиралась поглядеть. Просто хотела умереть, а соответствующие распоряжения за ее нотариально удостоверенной подписью были кратчайшим к этому путем.

Бе-е-е-е.

Или собиралась внести сюда поправки и жить дальше?

Он вышел наружу, все еще держа завещание в руке, и решил взглянуть на сад. Дивное благоухание, многослойное. Запах лигнина, который исходит от зеленых растений, а не от цветов. Едва ли не терпкий дух почвы — недавно прошел дождь. Потом он оказался в саду — и вот они, собственно цветы. Такие душистые. Если сосредоточиться, можно отделить один запах от другого. Настой нарциссов. Грушевый призвук в примуле. Гиацинты пока не пахнут: они поникли и едва видны под якобеей. Почти все заполонили сорняки. Чтобы их истребить, понадобится сильное химическое средство или очень крепкие руки.

Одна из овец перепрыгнула через каменную стену.

— Привет, Федди, — сказал он.

— Бе-е-е, — откликнулась Федди.

Недди и Бетти, немного опасливо, подошли тоже.

Голодные.

Крису захотелось скормить им листы бумаги, которые он так и держал в руке. Федди, самая бесстрашная, лизнула пальцы другой его руки. Он опустил бумагу пониже — схватит зубами или нет. Федди облизнулась, потянулась к бумаге мордой. Крис отдернул руку. Может, Федди подчиняется некоему древнему импульсу — защищает жизнь хозяйки? Продлевает ее.

Если он отвезет эти бумажки, матери перестанут давать антибиотики.

Крис вспомнил: а ведь сад тут был не всегда. Сначала — просто полянка между домом и сараем, на ней отец ставил только что купленный экскаватор, и Крис, собственно, сейчас удивлялся тому, сколько здесь всего можно вырастить — ведь тогда эта махина тромбовала все, по чему прокатывались ее тяжеленные колеса. С другой стороны, подумал Крис, меловая почва на луговинах в холмах такая плодородная, хоть батарейку брось под слой дерна, она и то даст ростки.

— Что делать, что делать, — бормотал он. А вдруг дед Натли потом обнаружит логотип Национальной службы здравоохранения в их жвачке? Он сложил листы бумаги, запихал во внутренний карман пальто, потом выкурил сигарету — овечки в это время обнюхивали листву.

Крис ехал обратно по А34, с трудом сохраняя присутствие духа. Ухудшение у мамы его перепугало. Кожа ее постепенно отслаивалась от костей. Гравитация брала свое. Это было видно по впадинам и бороздам, которые образовались на щеках и лбу, на предплечьях — было видно, когда она поднимала руки. Старость. Она неизбежна. Что он может сделать? Отец, пока был жив, растирал ей косточки на ноге.

На пассажирском месте лежало медицинское завещание. Он пока не решил, как с ним поступить.

Стемнело, фары освещали дорогу ровно настолько, чтобы можно было попасть на следующий участок асфальта, но что там со следующим участком, и со следующим? Темнота была бесконечно длиннее. Он слегка прибавил скорость, переключился на пятую передачу, прибавил еще. Двигатель гудел. Мимо пролетали разделительные полосы. Стрелка на спидометре добралась до ста тридцати километров, до ста сорока. Крис прикрыл глаза на секунду. Две, три.

Эклсы никогда не отличались мастерством самосохранения, да и не интересовались этим. Тем не менее Крис вон уже сколько прожил, причем не благодаря матери, подарившей ему жизнь.

Он поставил красный «фиат» за углом своего дома, на свободном месте у тротуара, быстро зашагал к входной двери. Сильно похолодало. Достал ключ, открыл, шагнул в прихожую, повесил на вешалку твидовое пальто. Сквозняк пошевелил несколько листов бумаги на полу. Похоже, он забыл закрыть окно. Он двинулся в кухню, убедился, что открыта не стеклянная дверь в сад, в каковом случае в дом мог забрести какой-нибудь олух, — нет, все в порядке. Видимо, какая-то рама наверху. Он собрал листы бумаги с паркета, включил кухонный свет: «Аполлон и Дафна», один из первых вариантов Тессиной статьи для «Клэссикал джорнал». Второй раздел написан под его руководством, он дважды заставлял ее все переделывать, и только потом статью отправили в «КД», где, как он это знал, ее будут рецензировать коллеги, говоря конкретно — Форкастер и Сидни, оба немного ку-ку по части фрагментов о любви, в которых упоминаются деревья, обоим решительно наплевать на все исследования по восприятию античного наследия. Вот, стала возлюбленная деревом — им этого совершенно достаточно. Форкастер написал целую монографию про Филемона и Бавкиду. Крис знал, что обоим понравится Тессина статья: превращение Дафны в лавр — такой основополагающий образ, а Тесса так прелестно разбирает этот фрагмент, да еще и излагает все очень внятным научным стилем. И тем не менее она понятия не имеет о том, сколько ему пришлось биться, чтобы ее приняли, как он пускал в ход свое влияние… Вот что сейчас важно — дать ей более точное представление о том, как он способствовал ее карьере, перечеркнуть подозрения, что он ей препятствовал.

Крис поднялся по темной лестнице на второй этаж, зашел в спальню, обнаружил, что окно приоткрыто. Вспомнил, что открыл его вечером в четверг, прежде чем лечь спать: снаружи было очень тепло. Крис с убедительным стуком захлопнул окно, задвинул шпингалет. Комната успела выстыть, в ней было темно. Крис вытащил из комода свитер, надел вместо водолазки. Он так пока и не пользовался второй половиной массивного комода, откуда Диана забрала свои принадлежности — носки, трусики, брюки, блузки, свитера. Были времена, когда их отсутствие вызвало бы у него определенные эмоции, но сейчас — ничего.

В кабинете он дождался перезагрузки ноутбука, прикинул, что еще нужно сделать перед завтрашней лекцией, подумал, как бы доказать Тессе свою полезность. В среду будет коктейль в «Оксфорд юниверсити пресс», на него придет Эдмонд Мартези. Крис проверил свою почту, досадливо скривился: в ящике скопилось штук пятьдесят непрочитанных писем, в основном от студентов, которые просили отзывы, разъяснения, советы, как прожить жизнь, — можно подумать, он в этом что-то понимает. На письма он отвечал только при крайней необходимости, а девяносто девять процентов переписки к таковой не относились. Письмо от Лиама с вопросом, можно ли перенести их встречу на понедельник, девятое, — черт, Крис об этом забыл начисто. Обычно в понедельник по утрам он был свободен, и Лиам об этом знал. Крис ответил одним словом: «Да», просмотрел остальные послания. Какая скука! «Профессор Эклс, я второкурсница из… Очень жду Вашего курса… Какую дополнительную литературу Вы можете порекомендовать к Вашему курсу „Избранные стихи к древнеримским императорам“ в следующем семестре?» Стираем. Будет он отвечать на весь этот вздор! Тесса обычно отвечала, и он приписывал это американской манере нянчиться со студентами. Аргумент несколько ущербный, но это же правда. Там преподаватели — товар, который ты выбираешь в магазине на полке, и студент всегда прав.

Крису нестерпимо захотелось залезть к Тессе в почту и выяснить, не получила ли она ответы из других университетов, но он напомнил себе: нужно сдерживаться, прекратить. Вместо этого он спустился вниз, откупорил бутылку виски, налил на два пальца. Новый порок вместо старого. Открыл стеклянную дверь, вышел в темноту сада с виски и фонариком, который прихватил из верхнего ящика в кухне. За сад он переживал. Нарциссам и гиацинтам, которые он посадил осенью, похоже, не хватает воды. А он постоянно отвлекается. Клумбы явно пересохли — но, с другой стороны, поди разбери в свете фонарика. Он вернулся в дом, допил виски, наполнил лейку под раковиной. Вид у цветочков был грустный, иссушенный, печальный и безутешный. Может, стоит и в лейку плеснуть виски.

Имеет, наверное, смысл послать эсэмэску Тессе, но для этого нужен повод. Ветер в саду пронизывал насквозь. Крис быстренько опорожнил лейку, вернулся в дом. Понял, что не стоит откладывать разговор с Мартези до этого коктейля в среду. Нужно сговориться с ним раньше.

«Привет, старина. — Эти слова Крис ранним утром следующего дня набрал на телефоне. — Будет сегодня свободная минутка?» Не хотелось, чтобы письмо отдавало высокомерием и неопределенностью, при этом он хотел, чтобы звучало оно высокомерно и неопределенно. «Будет сегодня свободная минутка, в удобное для тебя время?» — так вроде звучит помягче и не очень настырно, но все равно ясно, что речь идет именно о сегодня. Было еще довольно рано, меньше половины седьмого, но Крис хотел высказать свою просьбу как можно раньше. Он отправил письмо.

«Бодр-р-рей! Бодр-р-рей!» — донеслось снаружи. Капюшоновая древесница? День только занялся, солнце проглядывало из-за горизонта, но над ним пока не поднялось. Крис зажег лампу на конце стола, и день начался с ощущения, что нужно опять очень срочно что-то сделать. Матери он ничем не может помочь, размышлял Крис, стоя под душем в совмещенном санузле. А вот с Тессой еще не все потеряно. Хотя окно возможностей стремительно захлопывается. Собственно, он и сам понимал, что, на поверхностном уровне, написанное им рекомендательное письмо может несколько задеть. Утешался он тем, что речь идет о сиюминутном раздражении, а не о неискоренимой обиде.

Спустившись вниз, Крис достал продукты для завтрака: яйца, полоски бекона, масло, нарезанный лук в пластмассовом контейнере, миску, сковороду. Яйца разбил о край миски, вышло безупречно — тягучий белок и желток попали куда положено, выбросил скорлупки в мусор. Взял вилку и уже собирался все это смешать и взбить, как в дверь трижды крепко стукнули — так, что он вздрогнул. Крис подошел к двери, открыл. Снаружи, в теннисных шортах и синей ветровке, белых гольфах и белых кроссовках, высился, продолжая бежать на месте, Эдмонд Мартези.

— Прочитал вашу эсэмэску, — начал он, отдуваясь, — а день у меня забит под завязку. Так я подумал. Я ж все равно через Джерихо бегу. Присоединитесь?

Чтоб тебя, подумал Крис. Чего он совсем не хотел, так это присоединяться. Но знал, что как никогда нуждается в благорасположении Мартези. Снаружи здорово задувало. Мартези, похоже, не заметил, что волосы у Криса еще не просохли после душа.

— Я мигом, — сказал Крис.

— Великолепно.

Крис засунул бекон, масло и миску с яйцами в холодильник. Метнулся наверх, натянул пару свитеров, отыскал в недрах шкафа кроссовки.

— Порт-Медоу? — предложил Мартези.

— Самое то, — ответил Крис.

Они двинули по Уолтон-стрит к каналу. Народу вокруг было мало. Уныло кренился велосипед, прикованный цепью к сточной трубе. Где-то далеко позади хлопнула одинокая дверь. На узком тротуаре Уикем-Лейн они разделились, Крис побежал по мостовой, потом снова поравнялись, когда выбежали на дорожку вдоль канала.

— Пытаюсь вернуться в форму — хочу весной в парном турнире поучаствовать, — пропыхтел Мартези.

— В теннис играть собираетесь? А партнера уже нашли? — поинтересовался Крис.

— Вроде как с Хауардсом все складывается.

— Который из Крайст-Черча?

— Он самый, — подтвердил Мартези. Хлопнул Криса рукой по плечу. — Давненько мы с вами не видались!

Мартези откровенно запыхался. Они миновали калитку-вертушку, Крис сбавил темп. Потом свернули на луг, молча; Крис решил дать Мартези отдышаться.

Было дело, Крис сам играл с Мартези в паре на турнире гуманитарного отделения. Крис, при своей средней спортивной форме и росте ниже среднего, теннисистом был отличным, способным враз промахнуть весь корт на коротких, но проворных ногах, бил точно и коварно, отлично работал у сетки и подавал хитроумно, заставая соперника врасплох, но все это было на уровне, где половину очков ты зарабатывал только на бестолковости пожилых профессоров, с трудом державших ракетку. Крис, в отличие от большинства сверстников, обладал редкостной координацией. Мартези был его выше, у сетки играл недурно, но ни быстротой, ни ловкостью не вышел, так что с любым другим партнером, кроме Криса, шансы его в парном турнире стремились к нулю. Крис знал, что Мартези очень важна победа: тесть его входил в гребную сборную Кембриджа, брат жены год профессионально играл в регби, а Арианна возьми и выйди за него, хлюпика. Стараниями Криса Мартези удалось набрать очки не только в умственной деятельности. Маленьким Бенджи и Брауну есть чем восхищаться, даже если они довольно скоро сообразят, чего стоит кубок Мемориального парного турнира факультета в сравнении, например, с кембриджской золотой медалью за греблю на восьмерке.

— У Хауардса крепкий удар, — заметил Крис. — И подача надежная.

Это было чистым враньем, но Крису было важно другое: чтобы Мартези не залучил его снова себе в пару.

— Ну, за кубок нам не бороться, — пропыхтел Мартези. — Зато не скучно.

Они обогнули северный край Порт-Медоу. Где-то в тумане мычали коровы. В этих местах они, случалось, нападали на любителей пикников. И калечили, предположил Крис. Топтали копытами. До него долетали запахи навоза, травы и росы, все они смешивались в единый аромат, который в бутылочке на продажу наверняка обрел бы имя «Плодородие». Крис сбросил скорость: было ясно, что Мартези быстро выдохнется. А еще Крису требовались силы, чтобы собраться с мыслями.

Как изложить Мартези свою просьбу? Нужно все толком продумать.

Крис в течение четырех лет представлял кафедру классической филологии в «Оксфорд юниверсити пресс», поэтому процедуру знал хорошо: рукописи, представленные кандидатами в доктора филологических наук, давали на прочтение двум внешним рецензентам, они ставили оценку от одного до пяти. Мог проголосовать и представитель кафедры — раньше им был Крис, теперь Мартези. Рукописи подавались анонимно, однако представителю, как правило, не составляло труда догадаться, чья это работа; собственно, при желании труда это не составляло и для внешних рецензентов. В 2008 году Крис немало побился за одного из аспирантов Мартези, Тимоти Хики, после прозрачных намеков самого Мартези. Диссертация Хики, как помнилось Крису, была посвящена Светонию, римскому биографу. Написано дельно, но не виртуозно. Выделялась она лишь некими невразумительными отсылками к историографической теории, которая Криса не волновала ни с какого боку, однако он знал, что благодаря ей Мартези будут чаще цитировать, ибо выкладки Хики почти полностью строились на концепции его ментора. Хики, притом что его научные интересы никак не соотносились с интересами Криса, явно был очень толковым и усидчивым, пользовался любовью всех вокруг, в том числе и собственной жены, и в будущем обещал стать Мартези ценным соратником. Крис, зажав нос покрепче, расхвалил Хики на собрании, тем самым рецензионные весы склонились в его сторону, хотя весьма достойной была признана куда более амбициозная диссертация Анны-Мари Пападопулос, посвященная эллинистическим и латинским стихотворным формам, да и внешние рецензенты оценили ее несколько выше. Тем не менее право на публикацию досталось Хики.

В голом остатке, Мартези был должником Криса.

Мартези тогда просто обратился к Крису с соответствующей просьбой прямо на теннисе. Крис поначалу переоценил его спортивные задатки, и про теннис они говорили регулярно. Постепенно выяснилось, что Мартези их партнерство выгоднее, чем Крису.

«Прошу об одолжении. Присмотритесь повнимательнее к мистеру Хики. Я потом в долгу не останусь, если Вы его…» Что там он добавил? Подтолкнете?

Следующей весной Крис отказался играть в паре с Мартези, в основном по причине оптики — на натренированный взгляд, его выступление в защиту работы Хики выглядело вульгарным и нелицеприятным, — но еще и потому, что теннис ему надоел.

А сейчас на лбу у Криса выступили капли пота, он тоже здорово запыхался. Кроссовки вязли в гравии на дорожке.

— Четыре километра нынче, — похвастался Мартези. — Давайте на краю лужайки притормозим, потянемся?

Крис согласился, и они потрусили дальше. Восточный край неба посеребрило солнце. В западной стороне внезапно снялась с места гусиная стая, крылья рассекали воздух.

Они резко затормозили у южного края лужайки, неподалеку от ворот, у загородки для скота, на которую Мартези немедленно закинул пятку.

— Ахиллово сухожилие, — поведал он. — Вечно это паскудное ахиллово сухожилие.

Крис обхватил верхнюю перекладину загородки, подался вперед, растягивая икроножную мышцу. Перекладина оказалась мокрой и шершавой.

— Знаете, что вам стоило бы попробовать? — сказал Крис.

— Ну?

— Курить побольше.

— А, да, старая добрая табачная диета. Но я с Великого поста не курю. Арианна настояла.

— Ну надо же.

— Считает, что от сигарет может быть рак. — Мартези сменил ногу, нагнулся, застонал. — Вы, конечно, в курсе, но мы теперь почему-то так редко видимся! — добавил он.

Крис усмехнулся.

— Ерунда, чистая ерунда!

На самом деле не «теперь», а уже довольно давно, но Крис, помимо прочего, знал, что Мартези пытается поддерживать иллюзию, будто Крис якобы вдруг начал требовать у него что-то несусветное и одновременно прекратил их «дружбу». В смысле хороших манер было бы лучше, заявлял Мартези, если бы они с Крисом хотя бы делали вид, что их отношения не строятся на одной лишь взаимной выгоде. Криса это раздражало, тем более что Мартези его должник. Негоже банковскому операционисту затруднять для клиента процесс снятия наличных. Такой банк живо прогорит!

— Знаете, Эдмонд, — начал Крис, перехода к растяжке квадрицепсов, будто плавно продолжал течение того же разговора. — Я хотел попросить вас об одолжении.

— Да что вы? — откликнулся Мартези. В его голосе что, мелькнуло лукавство?

— Мне нужно, ну… Как там вы тогда выразились? Нужно, чтобы вы присмотрелись повнимательнее к одной из кандидатур на издание монографии в этом году.

Мартези опустил свою конечность на землю.

— А я все гадал, когда настанет этот момент, — сказал он. — И у меня почему-то возникло ощущение, что именно этой весной, а не следующей, — добавил он с улыбкой, как бы имея в виду: нет, ты у нас песик невоспитанный, уж я-то знаю.

Крис тоже улыбнулся и даже сдавленно хихикнул, потому что нуждался в благорасположении Мартези, хотя и счел его инсинуацию чистым паскудством.

— Только я вот что скажу, Кристофер. Если оно когда некстати, так в этом году.

— Милдред Леклер? — догадался Крис.

— Она у нас «по всем статьям», как говорят в Америке.

Хотел ли он этим намекнуть на то, что американское гражданство кандидатки создает дополнительные трудности?

— Про работу мисс Леклер ничего сказать не могу, — заметил Крис. — Но Тесса тоже по всем статьям.

Мартези передернул плечами.

Крис стал растягивать второй квадрицепс.

Он считал ниже своего достоинства напоминать Мартези, что тот симпатизирует Леклер в силу специфики ее работы — речь якобы шла об очень масштабном и эрудированном исследовании Тацита и Ливия с упором на средневековую историографию. Именно от такого у Мартези всегда слюнки текли. Впрочем, по всем отзывам, работа блестящая. Сам Крис ничего не мог сказать. Он ее не читал. В силу отсутствия интереса.

— Рукопись, посвященная Овидию, это прорыв. Она наверняка изменит направление исследований его творчества. И стилистически хороша, а еще в ней объединены несколько подходов, чего раньше никто не делал. Она безусловно заслуживает публикации.

— Должен признаться, что не улавливаю сути вашей просьбы, — ответил Мартези. — Если судить по той рукописи, которую я видел, вам в ваших исследованиях она совсем не подспорье. Я бы даже сказал, она сводит на нет ряд ваших ключевых аргументов из «Субверсивной игры». Вы как бы даете другому человеку опубликовать вашу следующую книгу.

— А вы хоть представляете себе… — Крису противно было, что он вечно впадал в претенциозность, оказавшись рядом с претенциозными людьми вроде Мартези, — отголосок его кембриджских времен, когда нужно было встраиваться… — сколько раз меня подмывало процитировать Пападопулос, когда я готовил сборник эллинистической поэзии?

— Пападопулос?

— Анну-Мари, которую, как вам известно, тогда выбрали для публикации Кац и Линкольн. Но вместо этого опубликовали Тимоти Хики; я хоть раз на это посетовал?

— Давайте не будем вовлекать прошлое в нашу…

— И это я слышу от историографа! — Крис бы рассмеялся, не будь он так зол.

Мартези глянул на него, качнул головой, наклонился, якобы пытаясь дотянуться до носков. С запада прилетели назад, гогоча, несколько гусей. Рядом стукнула калитка — кто-то отправлялся на пробежку. Крис вытащил из кармана штанов пачку сигарет, закурил.

— Я понимаю, что назойлив, — сказал он. — Но прошу вас лишь подтолкнуть. Понимаю, что при прочих равных для публикации возьмут Леклер. Прошу об одном: при прочих равных выберите Тессу.

Ветерок подхватил кольцо дыма, понес его к Мартези. Тот поднял голову.

— Угостить? — спросил Крис.

Мартези отмахнулся, воздел руки, потянулся к небу.

— А вас Диана в чем-то ограничивает? — поинтересовался он.

Крис попытался считать выражение его лица, но поди ж ты — Мартези смотрел в небо. Он что, не слышал? Поверить невозможно.

— Нет, — честно ответил Крис. Едва не добавив: и если вас это действительно интересует, она вообще от меня ушла. Мартези закончил растяжку, шагнул ближе. Крис предложил ему затянуться. Мартези заколебался.

— Если пополам, это ж не целая сигарета. А часть сигареты, и если меньше половины, можно сказать, что равна нулю.

— Вот оно как устроено?

— Стандартный бухгалтерских принцип.

Мартези взял сигарету и удовлетворенно затянулся поглубже.

— Еще раз, — попросил он, затянулся снова, вернул сигарету Крису. Прислонился к загородке, вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Не буду вас заставлять унижаться.

Крису захотелось отвесить ему оплеуху. Но вместо этого он сказал:

— Значит, договорились?

— Договорились.

— Могу на вас рассчитывать?

— Понадобится подтолкнуть — я ее подтолкну.

— Отлично, — сказал Крис. Его внутренне трясло от злости. Он вытащил из пачки еще одну сигарету: к первой как следует приложился Мартези. Зашагал к калитке. Мартези шел следом.

У калитки он сказал:

— Только еще кое-что, Крис.

— Да? — отозвался Крис. Уж больно затянулась эта гадость.

— Я хотел бы этой весной снова играть с вами в паре.

— А Хауардс? — спросил Крис, которому захотелось дать деру.

— У Хауардса руки кривые, и вы это прекрасно знаете.

Крис встал у самой загородки. Открывая калитку, Мартези выхватил сигарету у Криса изо рта и затянулся. Прикрыл калитку, они побежали обратно.

Мать-перемать, думал Крис.

— Ладно, — сказал он. — Ну вы и мастер торговаться, Мартези.

— Ладно, значит, порешили.

— Только вам придется на этот раз привести себя в форму, — сказал Крис, когда они вернулись на Уолтон-роуд.

— А я чем, думаете, занимаюсь?

— Тогда курить бросьте на фиг. — Крис выхватил у Мартези изо рта сигарету, швырнул в канал.

Они двинулись дальше, в Джерихо. Улицы оживали: проносились велосипеды, гудели машины, хлопали двери. Мартези не побежал прямиком по Уолтон к Саммертауну, а вслед за Крисом двинул по Бичестер-Лейн к его дому.

— Крис, послушайте, у вас мятных подушечек нет?

Крис пошарил в банке с мелочью, нет ли там конфет — он их там обычно держал; нашел — Мартези дожидался снаружи, за приоткрытой дверью. Бросил ему конфету.

— Передавайте Арианне привет, — сказал Крис напоследок.

— Спасибочки, — ответил Мартези.

Крис смотрел, как тот убегает прочь, стартанув от его порога. Бежит медленнее прежнего? Правая нога вроде как дергается на каждом шагу — раньше он этого тика не замечал. Возможно, какая-то провороненная травма. Тем не менее Крис добился своего. Можно сказать Тессе напрямик: останешься в Вестфалинге — тебя опубликуют.

Вошел в дом, достал завтрак из холодильника. Сделал яичницу, быстренько съел. Поднялся наверх, второй раз за утро принял душ, на сей раз холодный, сужающий сосуды. Отличное ощущение. Надел чистые свежеотглаженные брюки, рубашку, сверху — черный кардиган, который считал клевым и современным. Проверил почту, увидел ответ от Тессы касательно сноски: «Мне плевать». Эта отрывистая фраза угрожающе заворочалась в далеком закоулке мозга. Он тут все утро пытается спасти ее карьеру. А она прямо как маленькая. Ответил он коротко и сурово.

В день защиты диссертации солнце покинуло ясное оксфордское небо, запустив на свое место туши свинцовых туч. Поднялся ветер, Тесса, проснувшись, услышала, как выгибается под напором оконное стекло. Спала она тревожно. За выходные успела обменяться несколькими письмами с Лукрецией — та отказалась присылать фотографии и сообщать что-либо дополнительное, если Тесса не пообещает сотрудничать с ней. Тесса так и не ответила на послания Клэр, которая хотела знать, подала ли она жалобу — не подала и вообще не хотела рассматривать такую возможность. А под конец — ответ Криса по поводу сноски, который довел ее до белого каления: «Рад, что ты решила все запороть».

Защита должна была состояться в Вестфалинге, неподалеку от кабинета Тессы, в одной из немногих пристойных аудиторий в колледже. Она не знала, собирается Крис прийти или нет; она его не приглашала, но до прошлой недели в этом просто не было нужды. Считалось само собой разумеющимся, что он будет присутствовать, хотя научному руководителю и не разрешалось выступать по ходу защиты. Тесса достала из шкафа черную юбку, колготки, длинную черную мантию с оборочками, академическую шапочку, белую блузку, черную ленту. Посмотрела на этот комплект одежды, лежащий на покрывале, и внутри что-то перевернулось: острое ощущение одиночества, физическая тоска по Бену, — и на миг мир ее обрел связность.

Эдинбург.

В течение нескольких месяцев, предшествовавших конференции, Тесса время от времени позволяла себе подивиться тому, как изменились ее жизненные обстоятельства: от забегаловки для дальнобойщиков до докладчика на пленарном заседании, причем всего за шесть коротких лет.

Крис привез ее в Эдинбург на своем «фиате», промчавшись через всю Англию, чтобы нагнать время — улететь они не успели; выкидывал окурки в поток воздуха за окном, который мгновенно уносил их в никуда. «У меня — у нас — не получилось улететь, потому что я не могла оставить Бена, пока Габриэль была при смерти, — оправдывалась Тесса. — Но и конференцию не могу пропустить». «Он понимает — то есть я думаю, что понимает». Крис кивал и курил, Тесса иногда тоже брала сигарету. Он захватил с собой набор для самокруток — Тесса предпочитала их. Крис слушал ее с угрюмой сосредоточенностью, время от времени разговор перетекал в более личную плоскость. Может, она нервничает, поскольку зал вмещает триста двадцать два человека. Может, с ней нужно поговорить о чем-то серьезном, чтобы пригасить чувство вины, которое гложет ее измученный бессонницей мозг. Может, ей необходимо было поведать о принятом решении именно Крису. Но в этой поездке она все время чувствовала, что балансирует на самом краю, только не совсем понятно каком; ясно только, какой была траектория ее жизни до этого момента, ясно, что именно этот нарратив и нужно внушить обитателям автомобиля.

Она рассказала, как впервые услышала игру Бена: как сперва гитара взбаламутила воздух, а потом голос его заполнил концертный зал низким vibrato, как по плечам и по сердцу у нее пополз холодок — музыка ее растрогала. Кто он такой, почему здесь приключился — именно так ей тогда показалось, он приключился, или приключилась его музыка, как вот приключились и самые сокровенные ее встречи со стихами — они встроены в пространство и время ее прошлого столь же прочно и неизгладимо, как и основные события жизни: Аполлон и Дафна, школьный выпускной экзамен, фрагменты «Иерусалима» Блейка, похороны ее отца.

И вот они уже огибали по объездной Бирмингем, потом Манчестер, мысли стали претворятся в слова, лившиеся потоком мутным, но непрерывным, а она все крутила новые сигареты, белые трубочки, похожие на трупики.

Сейчас важность представлял собой не Бен, а ее связь с тем мигом. Она рассказала Крису, что до сих пор хранит пожелтевшую страничку из блокнота, на которой записала перевод тех ста строк, начиная с «Primus amor Daphne Phoebi», что это первое знакомство с Дафной и Аполлоном потрясло ее до самой глубины души, сразило наповал, заставило волосы встать дыбом, на миг вырвало душу из тела (обо всем этом она рассказывала Крису и раньше, но всегда сквозь завесу иронии и самоуничижения — с такой истовостью она еще никогда и ни с кем не делилась самым задушевным). Мимо пролетали чахлые деревца на разделительной полосе, а она рассказывала Крису, что перевела «in frondem crines, in ram os bracchia crescunt» как «в листву ее волосы выросли, руки же в ветви», причем эти самые выросшие волосы приобрели несколько неприличный оттенок, потому что именно тогда с ее телом, как и с телами ее одноклассников, и происходили такие вот изменения. Руки казались макаронинами, которые становятся все длиннее. Да и с волосами дела обстояли странно: про одни говорить принято, про другие — нет. Она тогда еще не успела привыкнуть к собственному запаху. Тело преобразилось, вернее, преображалось, а поскольку то было первое ее столкновение с пубертатом, ничто не мешало думать, что за этим последует новое превращение — в существо иного вида. Эвфемизмы, использовавшиеся на уроках сексуального воспитания, создавали своего рода противоток, пытавшийся сладить с тем, что лилось из песен, телевизора, ртов одноклассников, — она, помнится, тогда отметила, на какие четыре буквы заканчивается последнее латинское слово, которое она перевела самым что ни на есть безобидным глаголом. Помнилось, что в наблюдении этом было что-то бунтарское и притягательное: сколько в языке слоев и сколько мятежного духа. А может, именно это и заставило мир остановиться и застыть в безупречной словесной структуре текста.

А еще, читая этот фрагмент, она вдруг ощутила, что освоила язык. Да, латынь — штука сложная, тут и говорить не о чем. Распутывать синтаксис, не руководствующийся никаким порядком слов, порой было все равно что лезть по отвесной скале, порой — что сгонять в птичник безголовых кур. Она уже не помнила, что тогда стало толчком: «arce» в 467-й строке, которое вообще-то представляло затруднение в силу своего сходства со словом «arcus» — «лук», хотя на деле являлось вариантом «агх» — «гребень холма», или то, что она сумела понять: «leves» — это вариант «levis» — «свет», а не «levis» — «гладкий», потому что первое «е» в краткой форме, но язык вдруг начал ей поддаваться, его тонкие шестеренки и пружинки заработали сами по себе, а глаза теперь бежали по строкам почти без всякого усилия.

Во Флориде стоял январь. На тайваньских вишнях, которые посадила мама, распускались жаркие розовые соцветия. В доме она была одна — Клэр в колледже, отец наверняка в лаборатории, мама тоже, скорее всего, в клинике или уехала по делам — за продуктами, на маникюр с подружками, хотя Тесса, наверное, зря проводила сравнение между пышными цветами на заднем дворе и свирепым оттенком фуксии, в который Шерил иногда красила ногти. В любом случае Тесса наверняка была в доме одна, потому что устроилась в гостиной — на нейтральной территории, где не чувствовала бы себя так вольготно, будь кто-то из родителей дома, потому что за переводом она любила расположить словари и грамматики на полу, вот и растянулась перед широкими окнами, из которых открывался вид на задний двор (газончик с уклоном, вырвиглазного цвета фуксия, гладкая поверхность пруда, иногда шедшая рябью при дуновении ветра).

Нежная пастель из цветов, отблески света на пруду, пальцы вцепились в длинный ворс ковра, будто для устойчивости — словно душа вылетела за пределы тела, хотя Тессе это больше напоминало слияние, чем расставание, — так птица сливается с воздухом в первом полете, так малый ручей впадает сперва в пруд, потом в реку Сент-Джон, а там и в море — получается, что пруд часть того же водного пространства, что и океан. Холодок, пробегавший по предплечьям, легкость, будто от гелия, возвещавшая: тебе предстала красота, были — Тесса это чувствовала — как-то связаны с эмпатией, размытием границ собственной личности, слиянием ее сознания с неизмеримо более емким резервуаром, заполненным другими. Да, сознание тоже стихия, вроде воздуха или воды, и в нем она растворялась — не только в сознании Овидия, но и в сознании бессчетных других людей. Это мистическое переживание так потрясло Тессу, что, когда Дафна внезапно пустила корни и обросла листвой, ей это показалось совершенно логичным.

— Тогда я и поняла, что не буду врачом, — поведала она Крису.

А потом добавила, что любит Бена, «но ты должен понять, что это для меня означает». У нее сложилось ощущение, что Бен понимает ее любовь к поэзии — животную тягу, которая таилась за всеми этими научными штудиями, терминологией, эрудицией. Впрочем, история, которую она рискнула рассказать Бену, история, которую он в состоянии был понять, отличалась от той, которую она могла предъявить Крису.

— Когда я ему об этом рассказываю, там не только всякое «не существует никакой драматической истории того, как я впервые пришла к Античности», никакого там «латынь спасла мне жизнь». Ему я говорю что-то типа: «Ну, меня, наверное, с детства тянуло к этой штуке в силу ее упорядоченности, а я не была особо общительным ребенком. Латынь — один из языков, на котором ни с кем не нужно разговаривать. Мне это страшно в ней нравилось. То, что нужно. Я была этакой одиночкой». Ну, такой вот нарративчик, и в нем много правды. Но не вся правда. Там еще «Литература как Проект». Там «выразить невыразимое» и «слиться с тем, что в этой жизни неизменно и неизменяемо».

— Ну так а в нашей профессии кроме этого больше ни хрена и нет, — ответил Крис.

Конечно, это было все равно что проповедовать хору. Однако она нуждалась в хоре. Крис всю свою взрослую жизнь провел на богослужениях в этом соборе, был одновременно и паствой, и причтом. Он в свою очередь рассказал ей про маму с ее упорядоченной жизнью, про интеллектуальную тундру в их хэмпширской деревушке, азарт, с которым он готовился к экзаменам в шестом классе, вдохновленный мыслью про Оксбридж, — из стремления оказаться среди себе подобных, — и после этого его в первую же неделю обучения сбросили в фонтан Тринити-колледжа. Оно, безусловно, всего этого стоило, добавил Крис, довольно было бы даже этих первых ночей за чтением «Эклог», которые посылали ему сигнал — не интеллектуальный, но физический, плотский: «Вот кто ты есть на самом деле».

— А от этого не отвертишься, — сказал он. — Приходится соответствовать. Я правда так считаю.

Они остановились на большой заправке «Теско» в Локерби наполнить бак и купить бутербродов, а когда снова выехали на шоссе, Тесса сказала: она знает, что в воскресенье ему придется гнать «фиат» домой, а она, «разумеется, тоже назад не полетит». Он возразил: ей нужно как можно скорее вернуться к Бену, но она стояла на своем. Раз они вместе едут туда, вместе поедут и обратно. В последний час пути ее самообладание дрогнуло, распылилось, заполнило трепетом весь перепачканный табаком салон, обволокло пролетавшие мимо сельские картины. Крис успел натаскать ее в смысле доклада и письменной презентации, но на последнем отрезке пути она, сидя на пассажирском сиденье, еще раз все повторила, улыбаясь в забавных местах, морщась от удовольствия в самых ударных точках. Они пересекли кольцевую, молча проехали Мейфейр, вкатили на парковку гостиницы — перестроенного королевского дворца, заносчиво-вертикальной каменной постройки с коническими башнями и тонкими ажурными навершиями; Тессе почему-то вспомнился замок Золушки в Орландо, иконография детских грез, ни быстренько переоделись, каждый в своем номере, дошагали до конференц-зала; полы ее блейзера развевались на ветру, холодный воздух заползал под куртку. За столом у входа в одиночестве сидела молодая женщина — Тесса знала ее имя по организационным письмам, видела ее фотографию на страничке преподавателей университета, — студентка-докторант, как и она сама; перед ней лежал клипборд и раздаточные наборы для участников, из холла этажом выше просачивались голоса. Они зарегистрировались, поднялись по лестнице в просторный зал с высоким потолком, где вокруг двадцати с лишним столов, заставленных посудой и приборами, расположились, беседуя, участники. Тесса просмотрела программу и увидела, что доклад ее сразу после ужина, в рамках пленарного заседания; Криса начали замечать, к нему потянулись люди. Названия остальных докладов были позазывнее, например «Стремнины Стикса: новая трактовка загробного мира на материалах надгробных надписей юлианского периода»; Тессин доклад на их фоне выглядел сухо и безыскусно: «К вопросу о сущности жанра в отрывке об Аполлоне и Дафне у Овидия». Крис представлял Тессу все новым людям, и она каждый раз страшно смущалась, видя на бирке имя автора очередной знаменитой статьи; хорошо, что Крис был рядом и помогал ей выплыть из этого потока. Армон Пуату: короткие седоватые волосы стоят торчком. Кольм Фини: рука, как ни странно, человеческая, сухощавый, с колким пронзительным взглядом. Фиби Хиггинс: копна седых кудрей, обнаженные кривоватые зубы. Тут собралась половина гребаных мэтров западного мира, и когда все уселись за ужин (Криса и Тессу поместили в разных концах зала), на нее вдруг обрушилось невыносимое чувство полного одиночества.

Рядом с Тессой оказался багроволицый шотландец с огромными ручищами и вторым подбородком, он попытался вовлечь ее в беседу, но все мысли почему-то сосредоточились на одном-единственном пожухшем цветочке из букета в центре стола и на полной неуместности ее присутствия здесь, в Эдинбурге. Что, господи прости, она здесь делает? Кем надо быть, чтобы бросить убитого горем бойфренда и отправиться делать доклад на конференцию по мертвым языкам? Кто эти люди и кто она? Кто-то налил ей в бокал белого вина, поставил перед ней тарелку с филе шотландского лосося. Она нервически тискала в пальцах край белой скатерти, устилавшей весь стол, а в мозг ввинчивались мысли о Бене и Габриэле. В вине мерцали блики света и оживленного разговора, гул голосов взмыл на почти недоступную уху частоту, а Тесса вдруг перенеслась в тот вечер, когда Бен познакомил ее с родителями.

Габриэль, лицо которого раскраснелось в свете свечей, мнет в пальцах белую скатерть.

— Соткана вручную на фессалийских холмах, — поведал он. — Если потрогаете, ощутите волокна хлопка бороздками кожи, не то что эти современные скатерти, сплошная синтетика.

Тесса буквально чувствовала, как Бен с ней рядом закатывает глаза — ужин в небольшой оранжерее у Дунканов они начали на благопристойном расстоянии, но постепенно стулья их сблизились, плечи то и дело соприкасались, и она всякий раз чувствовала, как Бен деревенеет. Он предупредил Тессу, что отец его большой балагур, считает себя человеком начитанным, любит помучить гостей всякими историями из фольклора и мифологии, имеющими касательство к его любимому предмету: тканям. Габриэль сорок лет торговал коврами.

— А знаете, сколько Пенелопа ткала саван Одиссею? — спросил Габриэль.

— Лет тридцать? — предположила Тесса.

— Двадцать! Грош цена вашему оксфордскому образованию! — Он рассмеялся. — Саван Пенелопы — только подумайте, какая тонкая штука! Какая проработанная. А в наше время ткачество уже совсем не то.

Тесса подумала, что это довольно странное утверждение, а мысль, что Габриэль повторял эту виньетку все сорок лет своей профессиональной деятельности, причем всякий раз лишая гомеровский текст его исконной красоты, ее слегка задела.

— Однако в поэме саван служит еще и обманкой для женихов: Пенелопа им говорит, что выйдет замуж, только когда закончит работу, но каждую ночь распускает сделанное, выгадывает время, чтобы Одиссей успел вернуться из Трои. — На лице Габриэля, озаренном светом свечи, появилась растерянная улыбка, и Тесса продолжила как можно деликатнее: — Уверена, что саван был изумительный. Но, боюсь, срок в двадцать девять лет говорит не столько об искусности и проработанности ее изделия, сколько о ее хитроумии, а еще — можно и так это интерпретировать — о верности супругу.

Бен с Матильдой засмеялись над Габриэлем, тот густо покраснел, Матильда же произнесла, высоко и визгливо:

— Грош цена твоему образованию!

После чего Габриэль тоже расхохотался.

— Все по-честному, — сказал он Тессе.

Ее изумило ласковое выражение его лица, готовность уступить — это было так не похоже на ее отца, на лице у которого всегда лежала печать полного безразличия, а эта его гребаная лысая голова непрерывно порождала возражения, протесты, софизмы, даже когда он знал, что неправ. Жизнь собственной семьи она по-прежнему осознавала так же, как и в детстве, а в доме Дунканов присутствовала безыскусность, которой у Темплтонов не было, скорее всего, вообще никогда, хотя Тессе очень хотелось верить, что когда-то она была, просто стерлась из-за привычки делать упор на личные достижения, а не на семейные узы.

А потом, когда они ехали домой на автобусе, Бен спросил: «А я жених или Одиссей?»

Когда она уходила в библиотеку, он интересовался: «Пошла ткать саван?»

Накануне вечером он сказал: «Я пойму, если ты поедешь в Эдинбург. Но пожалею, если не попрошу — всего лишь попрошу тебя — передумать».

А потом, за несколько минут до начала доклада, Крис обнаружил Тессу в щитовой. Она выскочила из-за стола, на лютом холоде несколько раз попыталась дозвониться до Бена, потом поняла, что физически не способна поддерживать какие-либо разговоры. В щитовой она достигла своего рода дзен-единения с темнотой и теплом, с гудением аппаратуры.

— Господи, — произнес Крис.

Тессу ослепил свет, хлынувший в дверь. Снаружи, в коридоре, стояла тишина — значит, все ушли в зал и ждут ее выступления.

— Я не уверена, что смогу, — сказала Тесса.

Крис немного помолчал, вдохнул, выдохнул. Он запыхался. Потому что искал ее.

— Послушай, — произнес из темноты его силуэт. — Что-то в тебе приняло решение сюда приехать. Не только в Эдинбург, но и в Оксфорд.

— Верно.

— Так вот, предлагаю смириться с тем, что в тебе это что-то есть. Хочешь с этим драться — вперед. Пинай, царапай, бей под дых. Только не сажай под замок. — Он мягко взял ее за плечи. — Ты — человек, у тебя свои недостатки. Но тебе они кажутся демонами. Зря. Они — часть тебя, сколько ты это ни отрицай.

— Да что мы вообще делаем? Зачем мы вообще здесь?

— Затем, Тесса. Такими уж мы уродились, верно?

В диссертационную комиссию входили Мартин Уэмбли из Брейзноуза, Леонора Штраус из Баллиоля и Дэниел Флемиш из Университета Йорка. Они сидели в ряд, лицом к Тессе, все тоже какие-то мрачные. Тесса не знала, кто там Уэмбли, а кто — Флемиш, однако потом они представились. Флемиш был кудрявый с залысиной, тонкогубый, с уклончивым взглядом. Довольно пожилой, высокий, худощавый, но тут Тесса поглядела на Уэмбли — у него волосы, вернее, что от них осталось, были седые, ростом он оказался еще выше и еще худосочнее. Он с подчеркнутой доброжелательностью пожал ей руку, пожелал удачи — рукопожатие чуть слишком крепкое, улыбка чуть слишком жизнерадостная. На Флемише и Уэмбли были белые галстуки-бабочки, на Штраус и Тессе — черные ленты. Штраус была чуть пониже Тессы, с темными кудрявыми волосами, в очках с толстыми стеклами и с ободранным красным лаком на ногтях. Тесса знала, что ее основная тема — восприятие античного наследия, сама же Тесса была в этом не слишком сильна, как и Крис. Оставалось надеяться, что не придется на ходу выдумывать какие-то аргументы.

— Сегодня пятнадцатое марта две тысячи десятого года, — начал Флемиш, когда они расселись на небольшом подиуме, где заранее были расставлены столы и стулья. Кроме них, в зале, где стояло пять рядов стульев, сидели какой-то администратор и аспирант, явно любители Овидия. — Цель сегодняшнего заседания — рассмотреть диссертацию Тессы Темплтон из колледжа Вестфалинг в Оксфордском университете…

Толчком отворилась дверь, прервав Флемиша, тот посмотрел влево, чтобы выяснить, кто там явился. Тесса и не глядя знала, что это Крис. Слишком сильно она не желала его присутствия — так что он непременно появился бы. Периферическим зрением она отметила, что на нем светло-серый блейзер с неоновой нитью, которую видно только вблизи. Флемиш вновь уткнулся в свои записи и продолжил:

— …Соискательницы степени доктора философии по специальность «Греческий и латынь».

Крис так и стоял.

— Присаживайтесь, профессор Эклс, и напоминаю, что вы, как научный руководитель, не имеете права выступать на защите.

Тут Тесса на него все-таки посмотрела. Крис сел, провел пальцем по губам, будто бы их запечатывая, откинулся на спинку стула. На ее взгляд он не ответил. И вроде как скручивал сигарету.

Все началось неспешно и предсказуемо. Тесса представила свою тему: «Фасты» как кодификация римской традиции и морали, казус изгнания Овидия, вторая половина «Фаст», ненаписанная, трагическое следствие цензуры. Флемиш задал ей несколько вопросов про немецких исследователей «Фаст», Уэмбли спросил про методы исследования, Леонора — как она от «Фастов» пришла к «Метаморфозам» — Тесса сочла целесообразным исследовать те же представления о власти и цензуре в космогонии Овидия и то, как он кодифицировал и переиначивал считавшееся нормой в воображении римлян.

— Является ли примером этого сюжет про Дафну и Аполлона в Книге первой? — осведомилась Штраус.

— Безусловно, — ответила Тесса и собралась развить тему.

— А, да, — оборвал ее Уэмбли, явно не осознавая, что обрывает. — Мисс Темплтон, одна из причин, почему я задал вам вопрос о методах исследования, состоит в том, что некоторые аспекты вы разбираете дотошно и исчерпывающе, в других же ваши отсылки к обширному корпусу существующей литературы выглядят, скажем так, не вполне исчерпывающими. Ярким примером мне представляется сюжет про Дафну и Аполлона.

— Профессор Уэмбли, — на сей раз Штраус прервала уже его, — может, вы позволите ей сперва ответить на мой вопрос, а там уж займемся методологией?

Уэмбли сделал умиротворяющий жест.

— Да-да, конечно, — закивал он. — Подожду своей очереди. Прошу прощения.

Он откинулся на спинку стула и ухмыльнулся точно так же, как и когда пожимал Тессе руку. Не ухмылка, а оскал, подумала Тесса.

— Так вот, — продолжила она. — Мне представляется бесспорным, что в этом сюжете речь идет о том, как власть и цензура проявляют себя сразу в нескольких плоскостях. Бог и полубог, мужчина и женщина. Купидон поражает Аполлона стрелой, в том вспыхивает любовь, он преследует Дафну по лесам. Овидии описывает страсть Аполлона, монологи Аполлона весьма пространны, а потом, в конце, Дафне выделена лишь одна фраза, в которой она просит отца превратить ее в нечто такое, с чем Аполлон не сможет вступить в плотскую связь. Я не ставила перед собой задачи сделать эту тему краеугольной для своей диссертации, но мне кажется, она служит примером того, как потенциальную поэтессу заставили замолчать, мы так и не услышали ее голоса, и это трагично.

В разговор вступил Уэмбли:

— Это одно из тех мест, где у меня возникли вопросы касательно методологии. Вы можете объяснить, почему в библиографии отсутствуют основные работы по этой теме? Так, вы говорите, что любовь Аполлона к Дафне описана в ироническом ключе, но никак это не поясняете, не приводите альтернативные мнения.

Тесса начинала подозревать, что именно Уэмбли и был рецензентом ее статьи про Дафну и Аполлона, автором разгромной рецензии.

— Так, методология, — начала она, чувствуя, как пульсирует кровь в щеках, как ускоряется пульс. — Скажем так: я приняла за данность, что применительно к фрагменту, где слово «amor» употреблено рядом с такими строками, как «auctaque forma fuga est», в переводе — «побег усилил ее красоту», а также: «Videt igne micantes / sideribus similes oculos, videt oscula, quae non / est vidisse satis», to есть «видит ее глаза, сияющие как звезды, видит ее губы, на которые недостаточно только смотреть», подобное пояснение будет излишним.

— Но вы же сверялись с Йелландом…

— «Аполлон любит Дафну» тысяча девятьсот пятьдесят пятого года?

— Да, а также…

— С Хоем? «Любовные векторы в латинской поэзии»?

— Или Чеймберсом…

— «Стрела Купидона», семьдесят второй год? Да. Йелланд с откровенным лукавством пишет про «искру любви», Хой несколько раз упоминает о «трагедии несостоявшейся связи», а Чеймберс называет «ухаживания» Аполлона «страстной беспримесной любовью», — сказала Тесса, которой было досадно, что именно Крис заранее подготовил ее к этим вопросам.

— Тем не менее, — не унимался Уэмбли, — при обсуждении этой пары как элегических влюбленных было бы более чем уместно обратиться и к другим исследованиям.

— Понятно, — ответила Тесса со всей холодностью, на какую могла решиться. — Приму к сведению.

Уэмбли откинулся на спинку стула, поправил шапочку. Тесса поняла, что ей не удалось набрать никаких очков в глазах членов комитета; тем не менее она сознавала, что в определенном смысле на кону ее чувство собственного достоинства. В чем она не сомневалась — что Криса от этого крючит.

Уэмбли, впрочем, даже не думал от нее отцепляться.

— Считаю своим долгом предупредить, что профессиональные убеждения не позволят мне написать однозначно положительный отзыв, принимая в расчет сознательное пренебрежение автора мнением других исследователей лишь на том основании, что оно расходится с его собственным. Разумеется, у вас будет возможность внести поправки.

— Сменим тему, — предложил Флемиш.

В разговор вступила Штраус:

— По моему мнению, если профессор Уэмбли считает себя вправе решать, какие именно тексты не рассмотрены в диссертации, то есть рассуждать от противного, можно и ему задать вопрос о том, почему в его статьи на эту тему нет отсылок, скажем, к «Древесной девственнице» Плат.

— Я вас попрошу, — вмешался Флеминг — Сегодня на повестке дня рассмотрение конкретной диссертации. Здесь не место высказывать личные предпочтения и обсуждать собственные труды. Профессор Уэмбли, считаю, что в окончательных выводах вы должны учесть возражение профессора Штраус.

— Но я действительно считаю, что отсутствие обзора литературы выглядит крайне ироническим, если уж мы решили держаться темы нашей дискуссии, тем более что вся работа посвящена цензуре, — заявил Уэмбли.

— Аналогичным образом выглядят постоянные попытки одного профессора прерывать других, — вставила Тесса.

Уэмбли, Флемиш и Штраус умолкли, явно ошарашенные. Уэмбли перестал скалиться.

— Мисс Темплтон, предлагаете мне подождать снаружи, пока вы договорите? — осведомился он.

— Не думала, что вы это предложите, — ответила Тесса.

В аудитории раздался смех — администратора? Тесса ощущала на себе взгляд Криса. Посмотрела на него украдкой. Он подпер щеку рукой, облокотившись на подлокотник.

— Довольно, — сказал Флемиш, не дав Уэмбли заговорить. — Вернемся к рассмотрению и сменим тему.

Тесса вновь сосредоточилась на своих записях, отчетливо сознавая, что совершила ошибку, но при этом зная, что снова сцепится с Уэмбли, если он ее спровоцирует, — собственно, ей даже хотелось, чтобы он еще раз подставился. Но тут Флемиш завел мини-лекцию про культ Аполлона как воплощения Августа, про скрытые насмешки Овидия над эпической традицией и над всем имперским мировоззрением в целом, похвалил Тессу за обсуждение «терминальных метаморфоз» некоторых персонажей поэмы, одним из которых являлась Дафна. Страсти улеглись, и до Тессы начало постепенно доходить, как глупо было унижать Уэмбли. Только она способна оскандалиться во время такой простой официальной церемонии, как защита собственной диссертации. Остаток прошел без происшествий, лишь Уэмбли задал несколько вопросов с подковыркой; наконец Флемиш объявил, что защита завершена.

Тесса, разволновавшаяся по поводу того, что Уэмбли, возможно, напишет отрицательный отзыв или как минимум потребует от нее внести указанные изменения, лихорадочно соображала, члены совета же откланялись. Спросить о том, насколько сильно она себе навредила, проще всего было у Криса, он же мог отговорить Уэмбли от любых деструктивных шагов, — но оказалось, что Крис идет к дверям следом за Уэмбли.

Тесса собрала вещи и вышла во двор, ощущая полнейшую подавленность и желание успокоиться, однако ее не покидало чувство, что нервы с каждой секундой расходятся только сильнее. Планируя подать жалобу, она сознавала, насколько это неконструктивно, ведь, официально приструнив Криса, она поставит под удар собственное будущее, а тут взяла раскрыла не к месту рот и сама жахнула по этому самому будущему. Она пересекла факультетский двор, шагнула в густой туман. Белесая дымка застлала замшелые плиты на заднем дворе Тринити. Уже у дверей Вестфалинга она вдруг услышала за спиной торопливые шаги. А потом неизвестный подстроился под ее походку и молча зашагал рядом.

— Ну, даже не знаю, что теперь и сказать, — раздался голос.

— Поздравь меня: сама себе выстрелила в ногу, — ответила она, ускоряя шаг.

Тишина. Стук каблуков.

Они дошли до ряда деревьев на Паркс-роуд — мелкие хвойные выпрастывались из тумана.

— Тесса, прошу, давай помедленнее, — попросил Крис и потянулся к ее руке.

— Что? Что тебе нужно? — Она резко развернулась.

Крис остановился рядом; знакомый запах сигарет, рука на лацкане блейзера; даже сейчас она ощущала малопонятное удовольствие оттого, что он за ней последовал. И действительно, никто кроме него не в состоянии возместить ущерб от ею содеянного. После доклада в Эдинбурге они проговорили целый час. До прошлого четверга она и помыслить не могла, что после защиты не обсудит с ним все подробности.

— Придется подкорректировать кое-какие косяки.

— Твои, полагаю? Я в курсе.

— Твои, с Уэмбли, — ответил Крис.

Тесса медленно двинулась дальше, но Крис снова забежал вперед.

— Я тебя очень прошу, погоди минутку.

Тесса остановилась, дождалась, пока Крис отдышится, он же шарил по карманам в поисках сигареты.

— Я его убедил написать рекомендацию об исправлении недочетов. Повторной защиты не будет. Тебе нужно лишь слегка доработать текст.

— Так это он написал разгромный отзыв на мою статью? — поинтересовалась Тесса.

Крис пожал плечами.

— И поэтому ты так переживал из-за этой сноски?

Крис снова пожал плечами.

— Я пытался тебя подготовить.

— Натаскать.

— Тесса, душенька, я восхищаюсь твоей стойкостью, но прояви, пожалуйста, хоть немного своекорыстия. Ты кусаешь руку, которая тебя кормит. Прямо клыками впиваешься. Того и гляди отгрызешь совсем. — Крис шагнул чуть ближе.

Тесса вдруг поняла, что страшно замерзла.

— Я вообще не знаю, что теперь делать, — созналась она, хотя бы понимая, что говорит правду. — Не знаю, что делать. Никогда еще не была в такой растерянности — что сказать, как поступить. Прямо не верится. Только подумать, что у меня был такой прекрасный… Ты был единственным человеком, на которого я могла полностью положиться.

— Ты и теперь можешь на меня положиться.

— У тебя была прерогатива: написать письмо так, как ты сочтешь нужным. Ты почему-то счел нужным решить за меня, где я буду работать — и жить, если в этом и состоял твой истинный мотив. А я теперь, так сказать, пожинаю плоды. Ты написал письмо, в котором, по сути, назвал меня тупицей.

— Тесса, забудь ты про это письмо. В масштабах мироздания оно вообще ничего не значит. Доработаешь диссертацию. И тебя опубликуют в «Оксфорд юниверсити пресс», это я знаю точно. Собственно…

— Ты мне предлагаешь забыть про письмо? Ты что, не понимаешь всей серьезности своего поступка?

Крис медленно выдохнул, обхватил ее за предплечья.

— Слушай, ты вся дрожишь. — Ладони его оказались теплыми. — Соберись-ка.

Он попытался ее обнять, но она отстранила его.

— Не понимаю, — сказал он с неожиданным раздражением. — Я тебе все объяснил. Думал, это в прошлом. Ты можешь на миг от этого отключиться и подумать о том, сколько я для тебя сделал?

Проехала машина. Тесса изумилась тому, как стремительно Крис перешел от утешений к агрессии — стремительно даже для него.

— Я не считала себя в долгу за то, что ты выполняешь свои обязанности.

— Ты ошибаешься, если думаешь, что всего этого достигла самостоятельно, — сказал он, отбрасывая окурок. Затоптал его — подошва чавкала на сыром асфальте. — Как прикажешь продвигать твои интересы, если ты сама не в состоянии их продвигать: ведешь себя как маленькая. И выглядишь как маленькая. — Он дернул за черную ленточку у нее на шее. — Ишь, разоделась на собственную защиту. Думала кого-то впечатлить своими выпадами? Когда ты стала осаживать Уэмбли, тип, который сидел со мной рядом, заржал и сказал про себя: «Славная девчушка, только полная дурочка».

— Я не дурочка. — Ничего другого Тесса не придумала. Не было у нее слов.

— Ну, прямо сейчас ты очень убедительно ее изображаешь.

Лоб у Тессы вспыхнул, обычно это означало, что язык того и гляди развяжется, но сейчас нельзя, не надо, — она понимала, что загнана в угол, и с трудом, но подавила желание высказаться в ответ. Промолчала, сама себя за это ненавидя.

— Эй, ты чего там зависла? Махни рукой, если еще не утратила разум. Ку-ку!

Тесса, онемев от ярости, вяло махнула, сама того не желая.

— Отлично. Как, весь яд выплеснула? Ну а теперь возвращаемся к нормальной жизни. Доведи диссертацию до ума. Через месяц у тебя доклад на конференции. Сделай его по Овидию, забудь Мария. Посвяти каникулы подготовке. Я тебе помогу. Веди себя хорошо — ты можешь, я знаю. Публикация монографии у тебя в кармане — только не прохлопай. Но даже если этого не случится — хотя я думаю, что случится, — мы за лето сделаем из твоей диссертации книгу. Только перестань ерепениться. Будем работать вместе. Убежден — все получится. Можешь мне доверять. Идет?

Тесса кивнула.

— Ты сейчас куда?

— Мне нужно домой, — выговорила она наконец.

— Уверена, что одна справишься?

Она отвернулась от него и шагнула в туман, ослепленная яростью.

— Тесса! Завтра коктейль в издательстве. — Преследовать ее Крис не стал. — Пришлю сообщение! — крикнул он ей вслед. — Я пытаюсь тебе помочь!

Она шла дальше, внутри так и бурлило унижение. Ленточка, за которую он дернул, жгла шею; сгущались сумерки, шаги по Вудсток-роуд звучали непривычно громко. Оглянулась через плечо — там стоял какой-то молодой человек, не Крис. Тесса почувствовала, что вглядывается в него, чтобы удостовериться. Так будет всегда, подумала она. Он всегда будет так с тобой говорить. А ты — отмалчиваться в ответ.

Темное утро. Она вдруг осознала, что обычно просыпалась раньше. В висках стучало. Волосы пропахли табачным дымом. Она нарушила незыблемое правило и в какой-то момент перешла на виски — когда, не помнила, но вкус во рту был тому доказательством. Помнила лишь, как вошла в «Чайльд Роланд» в поисках полного забвения. Тесса выпростала ногу из-под одеяла, взяла телефон, согнулась пополам, отправилась в ванную. Академическая шапочка так и осталась на голове.

Без четверти десять. Одна эсэмэска от Клэр: «Прости, что не перезвонила. Страшно занята. Думаю, тебе лучше свалить из Оксфорда, пока в себе не разберешься. Приезжай в Нью-Джерси. Билет оплачу».

Клэр. Возможно, Тесса ей вчера и звонила. Ее вдруг захлестнула признательность, хотя она в жизни не созналась бы Клэр в том, что ей нужны деньги. Счет в «Ллойдс банк» был пуст, кредит выбран. Похмельная. Неприкаянная. Никому не нужная. Она просмотрела исходящие звонки и выяснила, что в 23:52 действительно звонила Клэр, а перед тем Бену. Блин.

Стала набирать ванну. Шум воды, обещание того, что она скоро обоймет тело теплом, умиротворяли. Пошла на кухню, налила воды в стакан, выпила залпом, налила еще. Оставался вопрос, что ответить на предложение работы в Вестфалинге — оно с укором смотрело на нее с подоконника, прижатое агатовым пресс-папье, подарком Криса. Подошла к окну, просмотрела текст, держа пресс-папье в правой руке.

«Ждем Вашего ответа до первого мая».

До тех пор еще вагон времени, однако ее уведомили, что, если она собирается принять предложение, пусть как можно скорее подает документы на рабочую визу, по возможности до середины марта, то есть прямо сейчас — сегодня шестнадцатое. Вот она сейчас как пойдет в Вестфалинг, как скажет, что согласна. А что ей еще остается?

Тесса вернулась в ванную, сбросила ленточку и мантию на кафельную плитку, белую блузку — на воротнике бурое пятно, кажется от чипсов, — повесила на свободный крючок и погрузилась в горячую воду. До смерти хотелось, чтобы Бен оказался рядом. Вообще хотелось вывалиться из этой реальности — и прежде всего из собственной вчерашней бесхребетности. Ощущение, что ее лишили дара речи, вгрызалось в плоть, заставляло осознавать собственную трусость. Опасные мысли. Тесса отпустила их в другое, такое же неспокойное место.

Если не вдаваться в подробности, Бен ушел от нее, потому что она задержалась на работе и не приготовила ужин, но на деле, разумеется, все было куда сложнее. За последние полгода между Беном и Крисом возникло странное взаимопонимание — на фоне того, что Тесса решала, искать ли ей работу не только в Британии, но еще и в США. Оба хотели, чтобы она осталась в Вестфалинге.

Прошлым летом Тесса согласилась не подавать заявления никуда, кроме Британии. Габриэлю становилось все хуже, Бен должен был навещать и его, и маму, причем регулярно. Семейные связи были для него важны, — собственно, именно из-за того, что Габриэль заболел Паркинсоном, Бен и вернулся в Оксфорд. Бен умолял Тессу не ставить его перед выбором между нею и родителями. И она поддалась на уговоры.

Но как оказалось, найти спонсора на получение английской рабочей визы куда сложнее, чем она думала. В академических блогах Тесса читала, что таких кандидатов рассматривают в последнюю очередь: уж больно много административной возни. А в некоторых местах предлагали такой маленький оклад, что университет по закону не имел права выступать спонсором — в Британии существовала минимальная оплата труда, преподавательские зарплаты едва дотягивали до этого уровня. Более того, в Штатах мест было больше, да и основной курс Тесса окончила там. В результате, испугавшись, что вообще останется без работы, она отправила заявления в несколько американских университетов. Это оказалось непросто и недешево, и тем не менее она это сделала, да еще и так, что Бен ничего не заметил, — это было несложно, поскольку он в кои-то веки уехал на месяц в командировку. Тесса не чувствовала себя виноватой. Решила, что с угрызениями совести пока повременит — тем более, может, ее еще никуда и не примут. А потом — отказы отовсюду. И это утратило какое бы то ни было значение.

Но вот на прошлой неделе, вернувшись домой, Тесса обнаружила, что Бен сидит за обеденным столом и держит в руках письмо из Университета Лос-Анджелеса. Письмо она тут же у Бена выхватила в надежде на хорошие новости. Бен, похоже, ждал какой угодно реакции, но только не такой. Она прочитала: «С сожалением вынуждены сообщить…» — и начисто лишилась умственных и душевных сил отвечать на обвинения Бена, а обвинял он ее, по сути, в предательстве. В двуличии. Они решили обсудить это на следующий день за ужином. Тесса покаянно пообещала ужин приготовить, но задержалась из-за спора с Крисом и ничего не успела. Просто слишком много событий наслаивались друг на друга. Она знала, что ведет себя некрасиво. Вот только теперь все контуры сместились. Безусловно, поступок Криса изменил относительный вес ее некорректного поведения. Теперь она жертва, и ей нужен Бен.

Едва перебравшись из ванной в гостиную — одета, но уши пока не просохли, — Тесса ему позвонила. Слушая гудки, она представляла себе Бена: готовится забраться в койку, на подушке лежит в раскрытом виде дешевый шпионский романчик, слышно только жужжание электрической зубной щетки, да еще гудит обогреватель-кондиционер, а с камбуза иногда долетают взрывы хохота. Волосы у Бена спутались, взгляд усталый — тот самый, который так нежно ее обволакивал, прежде чем веки опускались и он погружался в сон.

— Алло, — спокойно ответил Бен.

— Бен, — сказала она, радуясь возможности выговорить его имя.

— Я так понимаю, правило не звонить мы отменили.

— У меня чрезвычайная ситуация.

— Ну и что за ситуация?

Тесса не хотела, чтобы Бен подумал, будто она звонит из-за Криса.

— Ты мне не отписался, когда приехал в Абердин.

— А ты ждала, что отпишусь?

Не ждала. Пауза.

— А ты сейчас где?

Ответил он не сразу. На заднем плане кто-то орал во всю глотку, с густым шотландским акцентом; она много слышала про коллег Бена, но никогда их не видела — Оксфорд-то далеко.

— Часах в десяти ходу от побережья.

— И чем занимаешься?

— Слушай, Тесса, ну нет у меня сил.

— Прости, я просто…

— Что? — спросил он.

Тесса почувствовала, как в недрах желудка что-то ворочается. Она сознавала, что теряет Бена, и от этого было даже тяжелее — даже тяжелее было сообразить, что сделать, чтобы его не потерять.

— Ты уже решил — приедешь домой после вахты?

Голоса на заднем плане сделались громче.

— То, что ты молчишь, значит, что не думал или пока не знаешь?

— Тесса.

— Я просто хотела тебе сказать, что остаюсь в Вестфалинге.

Бен вздохнул.

— А еще — что Крис окончательно умом тронулся.

— Тесса, я тебя очень прошу, не говори со мной про Криса.

— Нет, это не то, что ты думаешь. Он меня так подставил…

— Тесса, прекрати! — выкрикнул он, напугав ее. Шотландский голос на заднем плане умолк. — Я не хочу об этом слышать, — продолжил Бен поспокойнее, но все еще кипятясь. — Я долго обо всем этом думал. Помнишь, ты сама сто раз мне твердила, что ученые по итогу всегда женятся на ученых, потому что остальные не понимают, чем они занимаются и почему наука так для них важна. — У Тессы упало сердце, потому что она осознала: Бен отрепетировал речь, а это очень многое меняло. — Я думал, мы исключение, потому что я тебя люблю, ничто другое не имеет значения и все такое.

— Но я люблю тебя…

— Нет, погоди. Дай договорить. Ты была права — я действительно не понимаю. Не понимаю, как так может быть, что наука важнее тех, кто тебя любит.

— Это неправда! — вскинулась Тесса.

— Да? Знаешь, меня добил вовсе не ужин. И не письмо. Но, увидев это письмо — из Калифорнийского университета, — я вдруг осознал: ты вообще не парилась из-за того, что не пошла на похороны моего отца. Ты не парилась, что меня это почти добило. — Он осекся.

Глазы Тессы были мокры от слез. Она и сейчас не понимала, что бы могла изменить. Стояла бы там? Обнимала его, плачущего?

— Я, разумеется, была неправа, — сказала она. — Я, разумеется, была тысячу раз неправа, и если бы хоть примерно представляла, как для тебя это важно, то никуда бы не поехала. — А тогда пропустить похороны казалось совершенно логичным. Она что, сбрендила? Совсем очерствела? — Я горевала, Бен, очень горевала. Думаешь, я не знаю, каково это — потерять отца? Если бы я могла частичкой души остаться с тобой, я бы осталась.

— Знаешь, я в это верил, именно из-за твоего горя. Что в Эдинбург ты поехала… Ну, не знаю, из-за неспособности пережить собственную утрату. Но я тебя переоценивал. Я в это верил, я себе это твердил. Типа, ну чего ты вечно плохо про нее думаешь? Почему держишь ее за отпетую карьеристку? Она же на самом деле человек, не оболочка от человека. Но нет, ты все делаешь только для себя. Ради себя и в Эдинбург поехала.

Это было лишь продолжением их старого спора. «Ты же мне сам сказал: делай все, что нужно», — напоминала она. «Всему есть предел», — возражал он. «Правда? И какой предел устанавливает фраза „делай все, что нужно“?»

— Бен, все не так.

— И я тогда… Это уже на самом деле моя проблема. Я тогда понял, что и за это тоже никогда не смогу тебя простить.

— Бен…

— Бывай, Тесса.

В Вестфалинг Тесса шла согнувшись под убийственной тяжестью слов Бена. Ей было жарко, потно и стыдно. Все вокруг смешалось, размылось, она утратила ориентиры. Город обморочно вращался. Она исходила яростью — яростью за то, что извинилась перед Беном миллион раз, а он бросил ее из-за того, за что, по собственным словам, якобы простил.

А она всей душой прикипела к Габриэлю, торговцу коврами на пенсии, «ныне джентльмену праздного образа жизни», — из-за способности потешаться над собственной телесной немощью, из-за того, что его голубые глаза видели ее насквозь, хотя чашку с чаем он подносил к губам по безумной спирали. В родном домике Бена в Кидлингтоне вся каминная полка была заставлена семейными фотографиями, в этом тесном кружке все явно держались друг за друга, но никто не собирался заставлять Тессу строить из себя трепещущую от обожания подружку. У нее возникло чувство, что ее странным образом приняли, как будто безусловная любовь родителей к Бену распространилась и на нее, хотя она ровным счетом ничего не сделала, чтобы это заслужить. Видимо, именно поэтому в отношении Дунканов ей и виделась какая-то странность: она ничем не заслужила их теплоты, поэтому теплота казалась безличной, безотносительной к ее состоявшимся и несостоявшимся достижениям.

А вот любовь к ней Бена всяко не была безусловной. Бен убедил себя в том, что поехать в Эдинбург ее заставила загнанная вглубь боль утраты собственного отца, — в разговорах с ней он об этом даже не упоминал, но, похоже, именно за эту ниточку и цеплялся, чтобы не разувериться в том, что она все-таки живой человек. А не гулкая пустота. «Оболочка от человека». Это неправда. Или она действительно страдает эмоциональной неполноценностью? Нет, в Эдинбург она поехала, потому что должна была сделать этот гребаный важнейший доклад, ради того, что тогда казалось началом карьеры. И если Бен этого не понимает, это его проблема. Она бы, разумеется, не поехала, никуда не поехала бы, если бы знала, что в результате его потеряет. Однако то, что всю подноготную он выдал ей именно тогда, когда она особо в нем нуждалась, причем сначала на словах ее простив, — бесило ее до чертиков.

А сильнее всего — даже сильнее его отсутствия — Тессу злило то, что понять ее он почему-то мог только через призму невнятного представления о том, что значил для нее ее отец. О том, что она якобы так и не справилась с утратой. Она видела в мыслях, как он, его мать и тетушки спрашивают, где Тесса. Она не умеет справляться с чувствами. Очень тяжело переживает утрату. Нет. Он наверняка принудил себя использовать какие-то эвфемизмы.

В реальности все было просто: Бен был нужен ей прямо сейчас, но отказался предоставить себя в ее распоряжение. Она двинулась дальше в Вестфалинг, сжимая в руке листок бумаги, ощущая себя так, будто всю личность изъяли у нее до волоконца, спряли в такую тонкую ниточку, каких вроде и на свете-то нет; ну, тянуть еще год эту лямку — какая теперь разница? Она хотела жить по своим правилам в этом городе — городе, который за столь короткий срок стал для нее враждебным и угрожающим: машины и автобусы едут не по той стороне улицы, светофоры работают черт-те как, в Вудстоке тебя того и гляди собьет пригородный автобус, особенно если ты не англичанин, они-то привыкли на переходе смотреть налево, а не направо. А если ты в Оксфорде и не англичанин, приходится на всякий случай смотреть в обе стороны, да и тогда ты не застрахован от случайностей. Ну и всегда пасмурно. Каждую минуту того и гляди заморосит, а то уже и льет, холодный ветер хлещет лицо и руки. За домами показался бельведер Вестфалинга.

Здесь ей ни перед кем не приходилось оправдываться. Оксфорд сам ее оправдал. И Крис тоже. И вот она, точно мотылек, летит обратно, связывает себя и свое будущее договором, написанным на листе бумаги. У порога Вестфалинга она остановилась, сообразив, что случайной встречи с Крисом ей сейчас не вынести, и сюрреализм ситуации вдруг подточил решимость Тессы. Сколько всего она не приняла во внимание, сколько вариантов не дала себе труда рассмотреть, сколько не продумала вопросов касательно дальнейших действий — какие уж тут попытки мыслить логически; горло сжалось, она шарахнулась от шершавого камня на фасаде колледжа. Домой давай, подумала она. Все кончено. Эти слова она повторяла, переступая через порог: давай домой, все кончено. Бросай все это, иди устраивайся в какую-нибудь забегаловку.

Она обогнула лужайку, подошла к административному зданию. Сельма, старшая секретарша, все еще была на месте. Тесса поздоровалась, объяснила, что пока еще не готова подписать согласие на работу в Вестфалинге, просто пришла сказать, что, скорее всего, согласится, а значит, видимо, нужно запустить процесс получения рабочей визы.

— Да уж, досидели до последнего, — проворчала Сельма. Тесса смиренно извинилась.

— Там куча документов для этой рабочей визы, — сказала Сельма. — Вы по-прежнему живете на Лекфорд-роуд?

— Да.

— Хорошо, в ближайшее время пришлем вам все бумаги.

Снаружи моросил дождь. Играл карильон. Впрочем, карильон играл вне зависимости от чего бы то ни было. Студенты постоянно выпрыгивали из окон, их приходилось отскребать от тротуара, а карильон все не унимался. Тесса побрела обратно домой через лужайку, испытывая смутное желание, чтобы тень Криса пала на порог Седьмой лестницы. Небо так стремительно затянуло тучами, что почти опустились сумерки, хотя и стоял полдень. Она увидела, как в окне кабинета Криса вспыхнул свет. Ее охватила паника. Уровень адреналина взлетел — а она думала, что уже исчерпала его запасы. Она стремительно зашагала прочь от колледжа, в некотором облегчении оттого, что знает, где сейчас Крис. Зайдя в квартиру, посмотрела в телефон, обнаружила сообщение от Клэр: «Приезжай в Нью-Джерси или вали во Флориду, пока не разберешься. Деньги в пути».

Тесса обрадовалась. Открыла электронное письмо из «Ллойдс банка» с уведомлением, что на ее счет зачислено 1500 фунтов. В том же письме ее благодарили за погашение задолженности в 292 фунта 18 пенсов, то есть у нее осталось 1107 фунтов и 82 пенса. Клэр права, нужно валить из Оксфорда.