Лазарева суббота. Расказы и повести

Бессеребреники

Триня и Костюня – пожилые уголовники, и не по одному сроку за их плечами: то кого побили, то чего украли. И тут долго на воле оставаться опять не собирались: подзудил их лукавый в ближней деревне церковь «подломить».

Двинулись на дело глухой ночью, здоровенным колом приперли дверь избушки, где спал старик сторож, оконце узкое – не выскочит, и, прилагая все нажитые воровские навыки, выворотили четыре старинных замка на воротах храма.

Побродили в гулкой темноте с фонариком. В ценностях икон ни тот, ни другой не понимали, потому и трогать их не стали. Наткнулись на деревянную кассу для пожертвований, разломали ее, но и горсти монет там не набралось.

– Тю! – присвистнул радостно Триня. – Бросай эту мелочевку, тут в углу целый ящик кагора!..

На задах чьего-то подворья в сарае устроили пир. Там их тепленькими и взяли. А когда их вязали, они возмущались, едва шевеля онемевшими языками:

– Мы че?! Ниче не сперли, верим так как… Кагор и тот выпить не успели.

Пост

Полуслепой, вдовец, давным-давно за штатом, хромой отец Василий ковыляет с базара. В авоське в крупную ячейку, болтающейся в его руке, просматривается мороженая куриная тушка.

Кто-то из новоявленных фарисеев радостно, с показным сокрушением на лице, говорит старику:

– Батюшка, ведь – пост!

Отец Василий останавливается, скорее не зрением, а по звуку голоса находит укорившего его, и обстоятельно изрекает:

– У кого – нет, у того и пост.

По времени

Местный юродивый Толя Рыков сидит на паперти храма, как обычно, лопочет что-то, иной раз даже проскочит в его речах крепкое словцо.

Солидная дама, выходя из храма и собирающаяся пожертвовать Толе мелочь, сожалеющее-брезгливо поджимает подкрашенные губы:

– Какой он у вас блаженный? Вон, как матом ругается!

Опрятная старушка рядом отвечает:

– Так это он по топеришному времени…

Портфельчик

Семейство причащается Святых Христовых Тайн. Две девочки постарше уступают первенство младшей сестре. А та извивается на руках у худощавого папы, мотает головой туда-сюда, плотно сжимая губы – ложечкой с причастием не попадешь.

– Да поставьте дочку на ноги, в конце концов! – говорит батюшка папаше. – Не младенец она у вас.

Девчонка уже не угрюмо и испуганно, а с некоторым настороженным интересом смотрит на батюшку снизу вверх. К спине непослушной рабы божией, словно блин, прилепился крохотный игрушечный портфельчик.

– О, сегодня знаменательный день! – нашелся священник. – Причащаются все, кто с портфельчиками.

И надо же – девчонка сразу свой рот нараспашку, как галчонок.

Подумалось: а что если бы не только дети, но и взрослые дяди и тети с портфелями причащались почаще. Может, тогда и жили бы все в России лучше.

Дань моде

Молодой священник отец Сергий пришел сам не свой:

– Пригласили меня освящать «новорусский» особняк… Час уж перед обедом. В прихожей юная дама встречает. В одной прозрачной ночнушке, коротенькой, по самое не могу. Этак, спросонок, щебечет: «Вы работайте, работайте! Если я вам мешаю, то на балконе пока покурю…»

Освятил особняк отец Сергий, водичкой везде в комнатах покропил, от прелестей дамочки-хозяюшки смущенно отводит глаза.

– Понимаете хоть – зачем вам это освящение жилища? – спрашивает.

– Так модно же! – удивленно округляются глаза с размазанной косметикой. – Чем я хуже других?!. А вы получили за свою работу, так молчите.

Ни пуха ни пера

Молодой батюшка собирается на сессию в семинарию.

Литургия отслужена, проповедь кратка.

– Простите, дорогие прихожане, спешу на поезд, буду на сессии экзамены сдавать.

– Ни пуха ни пера вам! – на весь храм восклицает какой-то мальчик.

Батюшка смущен: не посылать же пожелавшего ему успехов ребенка туда, куда православному ни в коем случае не надо…

Но, отдадим должное: два десятка экзаменов и зачетов сдал священник почти на одни пятерки.

Святой

В разгар грозы молния ударила прямо в купол колокольни стоявшей на бугре на отшибе от городка церкви. Вспыхнуло гигантской свечой, хотя и дождь еще не затих.

Время было советское, атеистическое, но храм действующий, и народ тушить пожар бросился дружно.

Потом батюшка одарил особо отличившихся мужичков полновесными червонцами с ленинским профилем.

Мужики бригадой двинулись в магазин, событие такое отпраздновали на полную катушку. Потом постепенно, по прошествии лет, все бы и забылось, если бы не опоек Коля – в чем только душа держится. Всякий раз, торча в пивнушке на своих, колесом, ногах за столиком, он вспоминал геройский подвиг. И втолковывая молодежи, что если бы не он, то «сгорела б точно церква!», блаженно закатив глаза, крестился заскорузлой щепотью:

– Теперь я святой!..

Так и прозвали его – Коля Святой.

Уполномоченный

Длинноносый, в очках, чиновник по фамилии Голубок был уполномоченным по делам религии при райисполкоме.

Времена наступили уже горбачевские, и, в отличие от своих предшественников, Голубок настоятеля храма в городке не притеснял, незаметно работал в своей конторе, а на воскресных службах – скромно стоял в уголке возле свечного ящика.

Скоро необходимость в уполномоченных вместе с самой властью отпала, Голубка вроде бы как отправили на пенсию, но в храме он появлялся неизменно и стоял все на том же месте.

«Не иначе, уверовал в Бога!» – решил про него батюшка и даже хотел поздравить его с этим радостным событием.

Но Голубок потупился:

– Я, знаете ли, захожу к вам… по при– вычке.

Все-таки польза!

Бабулька тащит батюшке связку сухих позеленевших баранок:

– Хотела вот поросенку отдать… Да ты возьми! Хоть помолишься о мне, грешной!

Фанатка

У казначея осторожно интересуются насчет премиальных накануне праздника – Пасхи.

– Вот посмотрите сами, сколько у нас при храме работников! – с укоризною трясет дородная бабулька листом ведомости на зарплату со списком фамилий перед просителями. – И всем подай! А прихожане много ли приносят…

Через полчаса за обедом в трапезной казначей заводит разговор о юбилейном концерте Аллы Пугачевой:

– Это же моя любимая певица! Жаль, концерт по телику полностью посмотреть не удалось, в двенадцать ночи надо было молитвы вычитывать. А как там Филя выступал…

И суровая бабулька умильно закатывает глаза…

Вот когда надо бы было о премии выспрашивать!

Без греха

Благообразного вида старушонка священнику:

– Ой, батюшка, хотела бы причаститься да все никак не получается!

– Иди на исповедь! – отвечает ей молодой батюшка. – Знаешь, что в Чаше-то находится?

Старушонка хитро поглядывает, почти шепчет заговорщически:

– Знаю… Да только не скажу.

– Евангелие читаешь? – продолжает допытываться священник.

– На столе всегда лежит, – ответствует бабулька.

– Так читаешь?

– Так на столе-то оно ведь лежит!

– Много грехов накопила?

– Ох, батюшка, много-много! – сокрушенно всплескивает ручками старушка.

– Перечисляй тогда!

Бабулька задумывается, вздыхает вроде бы как с огорчением:

– Да какие у меня грехи? Нету…

Противостояние

Ильич стоит на пьедестале к храму боком, с пренебрежением засунув руки в карманы штанов и сбив на затылок кепку. Маленький, в свой натуральный рост, выкрашен черной краской.

Храм в нескольких десятках метров от статуи, в старой рощице, уцелел чудом на краю площади в центре города. Всегда был заперт на замок, окна закрыты глухими ставнями.

Однажды в его стенах опять затеплилась таинственная, уединенная от прочего мира церковная жизнь…

А на площади возле Ленина разместился луна-парк с грохочущей день-деньской музыкой. И прямо перед вождем мирового пролетариата поставили большую, ярко раскрашенную карусель. Только дети почему-то не полюбили на ней кататься. Визжали и дурачились на этой карусели молодые подвыпившие женщины, а со скамеек возле постамента, опутанного гирляндой из разноцветных мигающих лампочек, им орали что-то пьяные парни с коротко стриженными, в извилинах шрамов, головами и в несвежих майках, обтягивающих изляпанные синевой наколок тела.

Не думал я, проходя мимо них на службу, что нежданно-негаданно эта компания, спасаясь от жары или вовсе теряя ориентир во времени и пространстве, ввалится в храм…

Мы служили на Троицу литию. Вышли из зимнего тесного придела в притвор напротив раскрытых врат просторного летнего храма, выстывшего за долгую зиму и теперь наполненного тяжелым влажным воздухом. Из окон под куполом пробивались солнечные лучи, высвечивали, делая отчетливыми, старинные фрески на стенах.

Парней, пьяно загомонивших, тут же выпроводили обратно за порог бабульки-смотрительницы. Но один из них, в ярко-красной майке, загорелый до черноты, сумел обогнуть заслон и, покачиваясь, пройти в гулкую пустоту летнего храма. Возле самой солеи, у царских врат, он бухнулся на колени и прижался лбом к холодному каменному полу. Старушонки, подскочив, начали тормошить его, чтобы вывести, но батюшка махнул им рукой: пускай остается!..

Торжественно, отдаваясь эхом под сводами храма, звучали слова прошений ектении, хор временами подхватывал стройным печальным многоголосьем: «Господи, помилуй… Господи, помилуй!..» В эту симфонию вдруг стали примешиваться какие-то звуки. Мы прислушались. Это же рыдал тот стриженный в майке. Бился головой о край солеи, просил, умолял, жалился о своей, скорее всего, несуразно и непутево сложившейся жизни. Что творилось в его душе, какое скопище грехов рвало и кромсало ее?

Вот он утих и лежал так ничком на полу до конца службы. Потом бабульки помогли ему подняться и повлекли к выходу, умиротворенного, притихшего, с мокрым от слез лицом.

А молодой батюшка, вздохнув, сказал:

– Проспится в кустах под Лениным и все свое покаяние забудет. А жаль.

Присоседились

На заре Советской власти в моем родном городке тоже предавались всеобщему безумию – переименовывать улицы. Прямо пойди – Политическая, вбок поверни – Карла Маркса.

Проходя по центральной улице, спросил я у девчонок из местного сельхозколледжа: знают ли, в честь кого названа улица Розы Люксембург?

Те хихикнули:

– Да в честь какой-то международной…

А уж кто такой по соседству Лассаль, не каждый здешний учитель истории наверно ответит.

И ведь гуляли когда-то наши предки по Соборной улице, назначали свидания на тихой, утопающей в кустах сирени, улице Старомещанской, в воскресный день шли на службу в храм по Никольской…

Отреставрировали у нас недавно часовню, освятили, а в угловом здании бывшего горсовета открыли воскресную школу. Красивыми большими буквами на ее стене написали название. Но чуть выше старая вывеска: улица Коммунистов.

Власть без пола

В самом древнем соборе в городе власти разрешили отслужить Пасхальную Вечерню.

Собор – музей, в гулком его нутре холодно, сыро. За толстыми стенами вовсю бушует весна, а здесь впору в зимнюю одежку упаковываться.

В алтаре священнослужители терпеливо ждут архиерея, разглядывают старинные фрески на стенах.

Вдруг в алтарь бесцеремонно влетает немолодая дама, затянутая в джинсовый костюм с блестящими заклепками, на голове – взлохмаченная кудель рыжих крашеных волос.

– Вы куда? Женщинам сюда нельзя! – с тихим ужасом восклицает кто-то из молодых батюшек.

– Я не женщина! – нисколько не смущаясь, ответствует дама. – Я главный инженер! И неторопливо бродит по алтарю, смотрит на датчики на стенах, фиксирующие процент влажности, записывает что-то в блокнотик.

Сделала свое дело и – как ни здрасьте, так и ни до свидания!

Подросток

Старый заслуженный протоиерей, борода с проседью – вразлет, был нрава сурового, жесткого: слово молвит – все трепещут. А у его сына Алика пухлые румяные щеки надуты, будто у ангелочка, глаза добрые, бесхитростные.

Отец с ним особо не церемонился: повзрослевшему сыну велел продолжать семейную стезю. Замолвил, где надо, веское свое слово, и готово: Алик – поп. Не стал парень отцу перечить – молодец, но только рановато ему было надевать иерейский крест.

Служил отец Алик в храме исправно – с младых ногтей все впитано. Да вот только приключилась беда или недоразумение вышло: обнаружились у молодого батюшки две, вроде бы взаимоисключающие друг друга страсти – велосипеды и компьютеры. В свободные часы Алик до изнеможения гонял по дорогам за городом, а вечерами зависал за компьютером.

Утром мчится на службу на своем велике, влетает в ворота церковной ограды, весело кричит:

– Смотри, отец диакон, как я без рук могу ездить!

И выписывает восьмерки по двору, крест на его груди поблескивает. Бабки-богомолки озираются, испуганно сторонятся и торопливо крестятся.

Юная матушка у Алика – не тихоня, не прочь молодого мужа на увеселения какие-нибудь затащить, хоть на дискотеку.

И Алик однажды не выдержал: пошел в епархиальное управление и положил на стол прошение уйти за штат:

– Не дорос я… Подрасту, вернусь!

Проявился-таки полученный по наследству отцовский характер.

Старого протоиерея спрашивали, бывало, потом про сына.

– Компьютерную фирму открыл, соревнования в Москве выиграл, – чуть заметно смущаясь и будто бы оправдываясь, отвечал протоиерей. – Но… вернется еще, даст Бог!

Кто такой идиот

Юный батюшка и старик-диакон служат в храме панихиду. В чем-то оплошали: старый подсказал неопытному, но, видать, невнятно. Тот не понял, сделал что-то не так.

Настоятель тоже из молодых-ранних: от собственной значимости и гонору голова кружится.

– Идиоты! – цедит сквозь зубы. – Олухи!

Негромко сказал, но услышали. Старый горестно вздохнул – он многое повидал и ко многому привык, только все равно неприятно. А у юного от обиды аж губы закривились.

– Да полно вам расстраиваться, – после панихиды стал утешать их Алексей – мужичок, который при храме обретается на побегушках, на все руки мастер и за словцом в карман не полезет: – Вон, Диму-дауна каждую неделю причащать приводят! Какие у него грехи хоть в поступках, хоть в помыслах? Чист, аки ангел. Гордитесь, что вас так назвали.

Деловое предложение

Одолели бомжи. С холодами большой компанией обосновались в притворе храма, хватают за рукава прихожан, развязно просят милостыню. Настоятель не знает, как быть: иной здоровенный дядя выглядит даже презентабельнее многодетного молодого батюшки, гнусавит протяжно, заступая дорогу:

– Я кушать хочу… Дай!..

Выручает казначея – женщина бывалая. Храм, хоть и в центре города, но верующим возвращен недавно, обустраиваться в нем только-только начали. Чтобы не застынуть в мороз, поставили печки-времянки, привезли и свалили на улице возле стены храма воз дров.

Казначея обращается к бомжам:

– Берите рукавицы, топоры, и – дрова колоть! Всех потом накормим!.. Ну, кто первый, самый смелый? Ты?

Бомж в ответ мнется, бормочет себе под нос: «Да я работать-то и отвык…», – и бочком, бочком – на улицу.

Следом – остальные. Как ветром всех сдуло.

Дай денег!

К отцу Сергию в церковном дворе подходит бомж. Мужик еще не старый, здоровяк, подбитая рожа пламенеет, и перегарищем от него разит.

– Дай денег! – просит у батюшки.

А у того детей – мал мала меньше, полная горница.

– Не дам, – говорит отец Сергий, – мне чад кормить.

– А я вот семью свою потерял, потому и пью. Не могу без них и до такой жизни дошел, – пытается разжалобить священника бомж.

– А ты не пей! – строго ответствует отец Сергий. – И все вернется.

Бомж чувствует, что терпит фиаско и кричит раздраженно:

– Я… я… Афган прошел!.. Напишу вот корешам, они мне столько денег пришлют, что и тебе дам!..

Другой бомж – потише, на фантазии его не тянет, в состояние возбуждения он приходит только в одном случае, когда в церковный двор въезжает какая-нибудь шикарная машина, и навстречу ей торопится батюшка с кропилом.

Освящение машины – дело серьезное, тут хозяин подстраховаться от всякой беды хочет, стоит – весь во внимании. Щедро кропит батюшка машину святой водой, а тут оборванный спившийся мужик подскакивает к хозяину и дергает его за рукав.

– Дай денег! – говорит и щерит в беззубой улыбке рот.

Бритоголовый хозяин в другом месте без разговоров въехал бы просителю в ухо, но тут возле храма – нельзя. А бомж не отстает, то за один рукав, то за другой опять дергает.

– Да на, отстань, – сует, наконец, бомжу купюру.

А тому только то и надо, будет дожидаться следующей поживы. Дорогих машин в России много, миллионером можно так сделаться.

Капелька

Жоржа на спор прокрутили на лопасти винта вертолета когда-то во время срочной его службы в армии, и с той поры жизнь вращала и вертела бедолагу, бросала в разные стороны.

Кончилось тем, что оказался Жорж перед самым выходом на пенсию у нас на приходе, одинокий, единственная родня – брат в деревне, да и тот бродягу Жоржа принять отказался. Все хозяйство Жоржа – допотопный чемодан, набитый бесполезной всячиной, обмотанный цепью, замкнутой на висячий, приличных размеров, замок.

Прибившись к приходу, Жорж взирал на молодого настоятеля, как на царя. Пономарничая – прислуживая в алтаре – он, разинув рот, ловил каждое его слово. Да вот беда – седая голова у пожилого Жоржа работала плохо, был он непонятливый и забывчивый. Настоятель молодой, горячий: Жорж от его раздраженных окриков и упреков тычется растерянно во все углы, не знает, что делать. И смех, и грех.

– Уйду, уйду, уйду!.. – после службы причитает он, однако на следующее утро опять смиренно ждет настоятеля. Смотрят все на него жалеючи: послушный усердный раб.

Но не так прост Жорж.

Проходит месяц, другой… В запертую дверь алтаря снаружи пытается постучать диакон: обе руки заняты поклажей.

– Отопри, Жорж!

– Не инвалид! В другую дверь обойдешь! – недовольно отзывается Жорж и не трогается с места.

Что ж, каждый по капельке выдавливает из себя раба…

Тридцать сребреников

Писатель служил диаконом в храме. Дожил он до седой бороды. Писателем его никто не считал и, если так называл, то за глаза, ухмыляясь. Мало кто знал, что на дне старинного сундука в его отцовском доме лежала толстая стопка исписанных листов, семейная сага – история рода, над которой он в молодости трудился ночами. Многие знаменательные в прошлом веке события, образы дедов и бабок, дядек и теток, удачливых в жизни или бесшабашных и горемычных, укладывались постепенно в главы книги.

Тогда же он, с радостным трепетом поставив последнюю точку, послал рукопись в один из советских журналов, и ему ответили, что, дескать, ваши герои серы и никчемны. А где, мол, образ передового молодого рабочего? И обескураженный автор спрятал рукопись в сундук, втайне надеясь, что еще придет ее время…

О своей саге диакон, видимо, обмолвился кому-то из иереев, тот – еще кому-то, узнала о ней и одна интеллигентная бабушка-прихожанка, решила помочь. Взяла, образно говоря, диакона-писателя за рукав подрясника и повела к спонсору.

Портрет священника и диакона. 1907 г. Худ. Борис Кустодиев

В назначенный час диакон и бабушка топтались у подъезда особняка-новодела в центре города. Его хозяин, глава фирмы по продаже чистой воды за рубеж, подъехал на дорогой машине. Ладный такой старик, спортивного вида, в отутюженном костюме; глаза из-под очков – внимательно-настороженные. Рукопожатие крепкое.

– Преображенский, – представился он и сказал диакону: – Давайте свою рукопись, я ознакомлюсь и решу. Вас, когда понадобитесь, найдут…

Переживал, конечно, писатель несколько дней и ночей, мало ел, плохо спал. Наконец позвонили прямо в храм за свечной ящик: Преображенский приглашает.

Он ждал диакона на том же месте возле особняка, обходительно открыл перед ним дверь; охранник, завидев за писателем шефа, вскочил и вытянулся в струнку.

Преображенский провел гостя в свой просторный кабинет с развешенными на стенах полотнами-подлинниками местных художников.

– Вас, наверное, предупредили… – начал он разговор, – а может и нет…. Я был начальником отдела контрразведки одного известного учреждения. Впрочем, ладно…