Приложения
Ю.К. Бегунов, И.Э. Клейненберг и И.П. Шаскольский. Письменные источники о Ледовом побоище[100]
Сражение Александра Невского с немецкими рыцарями на Чудском озере уже с очень давних пор было объектом исследования со стороны русских историков: о нем еще в XIX в. писали Н.М. Карамзин, И.Д. Беляев, Н.И. Костомаров, Ю. Трусман, Е.В. Чешихин, А.И. Бунин и др.[101] Однако в дореволюционной науке этому событию не придавали должного значения и оно изучалось довольно поверхностно; авторы, касавшиеся Ледового побоища, обычно лишь кое-как пересказывали текст летописи. Углубленным источниковедческим исследованием данного вопроса дореволюционные историки не занимались.
Только советская наука в 1930-е годы смогла установить выдающееся значение битвы на Чудском озере в истории нашей Родины и шире — в истории всей Восточной Европы. В работах советских историков было доказано, что на льду Чудского озера героические русские воины остановили надвигавшуюся на Русь волну немецко-рыцарской агрессии, остановили многовековой немецко-рыцарский Drang nach Osten, ранее приведший к покорению и порабощению ряда народов центральной и Восточной Европы.
С 1937–1938 гг., с момента появления первых советских работ о Ледовидом побоище, накопилось огромное количество научных и научно-популярных сочинений, посвященных этому сражению и другим событиям, связанным с деятельностью Александра Невского[102]. Кроме того, Ледовому побоищу уделяется видное место во всех общих трудах, курсах и учебных пособиях по истории СССР, по истории военного искусства, и т. д.
Правда, подавляющее большинство (из общего числа нескольких сот) вышедших за последние четверть века работ о Ледовом побоище носит популярный характер; их авторы не ставят перед собой никаких исследовательских задач и просто пересказывают уже известные факты, изложенные еще дореволюционными учеными и первыми советскими историками, писавшими о данном сражении. Обычно этими авторами Ледовое побоище освещается только по данным русской летописи (и то в большинстве случаев — не на основании подлинного летописного текста, а по пересказам летописных известий, сделанных в более ранних работах). Наряду с правильными положениями популярные сочинения, начиная с брошюры А.И. Козаченко (и под большим влиянием этой первой крупной брошюры на данную тему),[103] внесли в научную литературу о Ледовом побоище много ошибок и неточностей, повторявшихся многократно самыми различными авторами[104]. Распространению этих ошибочных положений способствовало то обстоятельство, что довольно долго и битва на Чудском озере, и другие победы Александра Невского большинству ученых казались исследованными до конца и представляющими интерес лишь для популяризаторов; за прошедшие четверть века лишь очень немногие авторы, писавшие о Ледовом побоище, занимались не рассказом об этом сражении (точнее — не пересказом одних и тех же фактов), а научным исследованием данного события с позиций марксистской науки. В числе последних авторов прежде всего должно быть названо имя М.Н. Тихомирова, первым из советских ученых опубликовавшего несколько исследовательских работ о Ледовом побоище и других событиях, связанных с деятельностью Александра Невского[105].
Почти все исследовательские работы советских ученых о Ледовом побоище выполнены за последние 10–15 лет[106]. Наибольшее внимание ученых привлекал вопрос о месте Ледового побоища; данному вопросу были посвящены и полевые исследования экспедиции Академии наук (результаты которых публикуются в настоящем томе)[107]. Некоторые авторы специально изучали битву на Чудском озере с военно-исторической точки зрения[108]. Исследовалась также предыстория Ледового побоища[109]. Была сделана и первая в нашей литературе попытка источниковедческого анализа одного из главных источников для изучения Ледового побоища — «Рифмованной хроники»[110].
Перед советскими историками, обращавшимися к изучению битвы на Чудском озере, обычно сразу же возникали значительные трудности, не всеми авторами осознанные, но заметно отражавшиеся на результатах их работы — неразработанность данной темы в источниковедческом плане. Это касается и русских источников, и особенно источников западного происхождения. До сих пор в русской историографии не было специальных исследований источников о Ледовом побоище, и это обстоятельство вынуждало каждого автора, желавшего не просто переписывать рассказ своих предшественников (как это делали авторы многих популярных работ), самому в меру своих возможностей разбираться в сохранившихся источниках; но, не зная специфических особенностей этих источников, многие авторы принимали за реальные факты литературные домыслы и украшательство, имеющиеся в тексте жития Александра Невского (особенно — в его поздних редакциях) и в тексте ливонской «Рифмованной хроники».
Поэтому назрела настоятельная необходимость произвести специальное изучение всех сохранившихся источников, освещающих историческое сражение на Чудском озере.
Русские источники
Рассказы о Ледовом побоище русских летописей и Жития Александра Невского являются основными источниками, сообщающими о событиях, происшедших 5 апреля 1242 года на льду Чудского озера — о времени, месте, характере и ходе сражения. Однако до сих пор вопрос о сравнительной ценности и достоверности этих рассказов в научной литературе не обсуждался.
По словам одного из исследователей, Э.К. Паклара, «опираясь на известный летописный рассказ — на тексты Новгородских (главным образом Новгородской 1-й) — Псковских, Софийских, Никоновской летописей, различные авторы высказывали весьма разноречивые мнения о месте Ледового побоища»[111]. Рассказ о Ледовом побоище в летописях разного происхождения представлялся большинству историков единым и относительно достоверным. При цитировании предпочтение отдавалось тексту Новгородской 1-й летописи, как наиболее обстоятельному и компактному, но, кроме него, охотно цитировались и наиболее яркие отрывки из Софийской 1-й летописи, Воскресенской, Симеоновской и других летописей и из Жития Александра Невского, дополняющие характеристику Ледового сражения яркими батальными сценами и отдельными реалиями (А.И. Козаченко, А.А. Савич, А.И. Яковлев, В.Т. Пашуто, Э.К. Паклар, А.А. Строков, Е.А. Разин, С.В. Липицкий и многие другие). При этом историки пользовались источниками некритически, т. е. не отделяя исторически достоверных известий от литературного вымысла, не учитывая время и место происхождения цитируемых ими рассказов о Ледовом побоище. Очень часто исследователи обращались к литературному произведению — Житию Александра Невского, считая его свидетельства абсолютно достоверными. Так например, А.И. Козаченко пишет: «До нас дошло сказание "О велицем князе Александре". Автор этого сказания был современником Александра, знал его и был свидетелем его подвигов, был "самовидец возраста его". Этот свидетель имел возможность и сам видеть и слышать от участников похода и от самого князя Александра о настроении русского войска. Продолжение сказания в погодной записи, посвященной событиям 1242 года, подтверждает, что и летописец заметил необыкновенный подъем духа, царивший в русском войске перед битвой на Чудском озере. Войско заявляло единодушно, что оно готово положить свои головы за Русь, за народ, возглавляемый витязем Александром Невским: "Тако бо бяше у князя великого Александра множество храбрыхъ, яко же древле у Давыда царя силнии и крѣпции; тако же воя великого князя Александра исполнишася духа ратна: бяху бо сердца ихъ же, акы лвомъ, и ркоша: «О княже нашь честный и драгий! Нынѣ приспѣ время положити главы своя за тя»"»[112]. И далее: «Это было невиданное по ожесточению сражение. Треск от ломающихся копий, звуки ударяющихся мечей, топоров наполнили воздух. Кровь скоро покрыла место боя, и красные ручьи начали разливаться по льду. Летописец со слов очевидца пишет: "И бысть ту сѣча зла и велика Нѣмцемъ и Чюди, и трускъ отъ копей ломления и звукъ отъ мечного сѣчения, яко же морю померзшю двигнутися. И не бѣ видети леду: покрыло бо есть все кровию"»[113].
Однако ни древнему летописцу, ни свидетелю подвигов князя Александра, ни несуществующему сказанию «О велицем князе Александре» рассказы «о необыкновенном подъеме духа» в русском войске и подробное описание сечи не принадлежат. Эти рассказы являются литературным домыслом монаха Рождественского монастыря во Владимире, составлявшего в 80-е годы XIII в. Житие Александра Невского, и основаны на традиционной литературной манере описания сражений того времени, а не на впечатлении очевидцев. Если верить автору Жития, то «самовидец» не только слышал пламенную речь дружинников Александра и горячую молитву князя на поле битвы, но и видел «полк божий на въздусѣ», пришедший на помощь великому князю Александру Ярославичу. Такое безграничное и слепое доверие историка к своему источнику может неожиданно привести его к признанию достоверности «чудес»[114].
Об исторической ценности известий литературного произведения Жития Александра Невского справедливо пишет академик М.Н. Тихомиров: «Составитель упомянутой биографии Александра (Жития Александра Невского, — Ю.Б.) сравнивает его с известными историческими лицами; по красоте — с Иосифом Прекрасным, по силе — с библейским Самсоном, по храбрости — с римским императором Веспасианом, взявшим и разорившим Иерусалим. Тот же биограф добавляет, что Александр имел "возраст (т. е. рост, — М.Т.), паче иных человек, глас его, яко труба в народе". На этом основании некоторые историки довольно наивно представляли Александра Ярославича человеком громадного роста, с зычным, трубоподобным голосом. На самом деле эти сравнения дают очень мало для суждения о внешности героя — князя, т. е. они заимствованы из книжных источников, хотя и говорят о том, что Александр производил на современников незаурядное впечатление»[115]. По справедливому замечанию Тихомирова, все это относится к области литературы, а не к истории.
Однако некоторые историки даже после выхода в свет упомянутой выше работы М.Н. Тихомирова все еще продолжают слепо верить в буквальную достоверность известий литературного Жития: «Летописцы, которые обычно не распространяются о внешности других князей, — пишет А.И. Яковлев, — любят изображать наружность Александра. Из их описаний мы заключаем, что он был очень хорош собой, могуч, высок ростом, широк в плечах и обладал звучным голосом. Когда он говорил с шумным новгородским вечем, то голос его, по словам летописца, "гремел, как труба"»[116]. Как мы видим, Яковлев пользуется известиями Софийской 1-й или Воскресенской летописи, не задумываясь над тем, что эти известия проникли в летопись из литературного Жития Александра Невского.
В.Т. Пашуто, например, пишет: «Не удалось крестоносным грабителям "укорить Словеньский язык ниже себе"», ссылаясь при этом на текст Новгородской 1-й летописи младшего извода и не указывая, что эти слова принадлежат не летописцу, а автору Жития Александра Невского[117]. А.И. Козаченко пишет следующее: «Орден бросил клич, призывавший к покорению русских. Рыцари, по свидетельству летописца, так и говорили, хвалясь: "Укорим Словеньский язык!"»[118]. И далее: «В марте 1242 года под начальством брата Александра — князя Андрея прибыли низовые полки. Это была помощь "в множестве дружины", как говорит современник. Можно сказать, что войско, собранное Александром, было первым многочисленным войском, которое Русь собрала после разгрома ее татарами»[119]. В том же духе пишет и С.В. Липицкий: «"Унизим славянский язык", — говорили рыцари, собираясь в поход… Спесивые рыцари не сомневались в успехе похода и хвастливо заявляли: "Пойдем победим великого князя Александра и имем его руками"»[120]. Ни Пашуто, ни Козаченко, ни Липицкий не учитывают, что похвальба врага перед битвой и выражение «во множестве дружины» не могут иметь силу исторического источника, так как являются проявлением средневекового этикета в литературе (трафарет ситуаций и трафарет формул).
Военный историк А.А. Строков пишет: «Наш летописец сообщает: "Они же гордии, совокупишася и реша: Пойдем, победим великого князя Александра и имем его руками"»,[121] ссылаясь на текст Софийской 1-й летописи, не указывая, что эти слова принадлежат не летописи, а Житию Александра Невского, и не замечая, что переданы они в Софийской 1-й летописи с искажением: вместо «инин же городи» — «они же гордии».
Другой военный историк Е.А. Разин пишет: «Судя по летописным миниатюрам, боевой порядок был обращен тылом к обрывистому крутому берегу озера, а лучшая дружина Александра укрылась в засаде за одним из флангов»[122]. Очевидно, Разин имеет в виду миниатюры Лаптевского тома Лицевого летописного свода третьей четверти XVI в., изображающие Александра Невского с войском у Вороньего Камня, встречу с рыцарским войском на льду Чудского озера и Ледовое побоище[123]. Однако на основании этих миниатюр невозможно судить ни о боевом порядке войск, ни о засадном полке. «Средневековые миниатюры, — пишет А.В. Арциховский, — являются не столько зарисовками средневековых городов и войск, сколько условными схемами, живущими своей книжной жизнью… Миниатюристы вообще верно следовали тексту, тем не менее сведения, сообщаемые текстом рукописей, в рисунках иногда существенно дополнены, иногда своеобразно истолкованы»[124]. Миниатюрист третьей четверти XVI в. искусно, в условной, символической манере, иллюстрировал текст Никоновской летописи о Ледовом побоище (лл. 931 об. — 940). Текст Никоновской летописи внизу под миниатюрой на л. 937 обчитается следующим образом: «И, укрепився силою крестною, ополчивси пойде на них, наступиша же озеро Чюдское. Бысть же обоих множьство велми. Отець же его великий князь Ярославъ Всеволодич прислал ему на помочь брата его меншаго князя Андрѣа со множеством вой своих. Тако бо бяше у великаго…».
Очевидно, миниатюрист попытался изобразить в правом верхнем углу князя Ярослава в городе, посылающего князя Андрея с дружиной на подмогу князю Александру, в левом верхнем углу — князя Андрея с дружиной, а в центре — встречу русского и немецкого войск на льду Чудского озера. Никакого засадного полка на миниатюре нет (рис. 1).
Некоторые историки, признавая, что Житие Александра Невского является главнейшим источником и оказало большое влияние на летописные рассказы о Ледовом побоище, тем не менее строят свои работы на неопределенном сводном тексте рассказа о Ледовом побоище. Так, например, А.А. Савич пишет следующее: «Главнейшим источником, на основании которого мы восстанавливаем историю победы новгородского князя Александра Ярославича Невского над шведами в 1240 г. и немцами в 1242 г., является его Житие»[125]. И далее: «Мы в настоящем докладе не подвергаем изучению проблему, в каком из летописных сводов наиболее точно передается первоначальный текст Жития Александра Невского. Отдельные варианты Жития, очень часто — результат редакторской руки составителя того или иного свода, не вносят существенных изменений в рассказы о Невской и Чудской победах Александра Невского над врагами русского народа. Варианты эти интересны в том отношении, что они показывают нам, как жил и развивался текст самого Жития»[126].
Однако в дальнейшем А.А. Савич так ни разу и не обратился к тексту первой редакции Жития Александра Невского — он излагает ход Ледового побоища по Новгородской 1-й, Псковской 1-й, Воскресенской, Львовской, Никоновской летописям, так и не выяснив, какое же отношение эти тексты имеют к Житию Александра Невского и как они соотносятся между собой[127].
В настоящей работе мы попытаемся восполнить этот пробел, выяснить взаимоотношение всех русских письменных источников о Ледовом побоище между собой и определить их сравнительную ценность как исторического источника.
По месту своего происхождения все ранние письменные известия XIII в. о Ледовом побоище можно разделить на следующие группы: I— новгородские, отразившиеся в Новгородской 1-й летописи старшего извода; II — псковские, отразившиеся в Псковских 1-й, 2-й и 3-й летописях; III — ростовские, отразившиеся в Суздальской летописи; IV — суздальские, отразившиеся в Лаврентьевской летописи; V — владимирские ранние, отразившиеся в Житии Александра Невского первой редакции. В шестую группу мы условно выделяем владимирские поздние известия, отразившиеся во «Владимирском летописце» XVI в. Каждая из первых пяти групп известий XIII в. возникла независимо одна от другой, имея своим прямым и непосредственным источником события, происшедшие на льду Чудского озера в начале апреля 1242 г.
I. Наиболее обстоятельный и подробный рассказ о Ледовом побоище находится в Новгородской 1-й летописи старшего извода (рис. 3).
«В лѣто 6750. Пойде князь Олександръ с Новгородци и с братомъ Андрѣемь и с Низовци на Чюдьскую землю на Нѣмци и зая вси пути и до Пльскова. И изгони князь Пльсковъ, изъима Нѣмци и Чюдь, и, сковавъ, поточи в Новъгородъ, а самъ пойде на Чюдь. И яко быша на земли, пусти полкъ всь в зажития, а Домашь Твердиславичь и Кербетъ быша в розгонѣ, и усрѣтоша я Нѣмци и Чюдь у моста, и бишася ту. И убиша ту Домаша, брата посаднича, мужа честна, и инѣхъ с нимь избиша, а инѣхъ руками изъимаша, а инии къ князю прибѣгоша в полкъ. Князь же въспятися на озеро, Нѣмци же и Чюдь поидоша по нихъ. Узрѣвъ же князь Олександръ и Новгородци, поставиша полкъ на Чюдьскомь озерѣ, на Узмени, у Воронья камени. И наѣхаша на полкъ Нѣмци и Чюдь, и прошибошася свиньею сквозѣ полкъ. И бысть сѣча ту велика Нѣмцемь и Чюди. Богъ же и святая Софья и святою мученику Бориса и Глѣба, еюже ради Новгородци кровь свою прольяша, тѣхъ святыхъ великыми молитвами пособи богъ князю Александру. А Нѣмци ту падоша, а Чюдь даша плеща; и, гоняче, биша ихъ на 7-ми верстъ по леду до Суболичьскаго берега. И паде Чюди бещисла, а Нѣмецъ 400, а 50 руками яша и приведоша в Новъгородъ. А бишася мѣсяца априля въ 5, на память святого мученика Клавдия, на похвалу святыя Богородица, в суботу»[128].
В Синодальном списке этот рассказ написан третьим полууставным почерком 30-х годов XIV в., однако, очевидно, он восходит к одному из новгородских летописных сводов середины XIII в., составлявшихся при церквах св. Якова и св. Софии[129]. Этот рассказ имеет специфическую новгородскую окраску (говорится о помощи св Софии и князей Бориса и Глеба, в отличие от псковских летописей, где говорится о помощи св. Троицы) и сообщает интересные подробности:
1) в освобождении Пскова участвовали, кроме новгородцев с. князем Александром, суздальцы с братом Александра князем Андреем;
2) прежде чем изгнать немцев из Пскова, князь Александр занял все дороги, ведущие к городу;
3) изгнав немцев из Пскова, князь Александр отправил пленных в Новгород, а сам перенес военные действия на Чудскую землю;
4) Домаш Твердиславич, брат посадника, и Кербет были отправлены в «розгон», т. е. в конную разведку,[130] в то время как основные силы были заняты военной операцией с целью сбора продовольствия и фуража у населения вражеской стороны;[131]
5) русская разведка встретила немцев на гати, «у моста» (может быть, около нынешнего Моосте) и была разгромлена: Домаш Твердиславич был убит, а остальные были либо взяты в плен, либо бежали к князю Александру;
6) узнав о движении немецких сил, князь Александр повернул обратно на лед Чудского озера;
7) немцы и чудь стали его преследовать;
8) князь Александр поставил свои войска на Узмени, у Вороньего Камня;
9) немцы и чудь пробили строй русского войска «свиньею», но были разгромлены;
10) бегущих врагов русские преследовали и били на протяжении 7 верст до Суболичского берега;
11) потери немцев составили 400 человек убитыми, 50 — пленными, потери чуди были большими — «бещисла»;
12) дата Ледового побоища — 5 апреля 1242 г., суббота, день памяти «мученика» Клавдия и похвалы богородице;
13) всех пленных привели в Новгород.
В этом рассказе особо подчеркивается (трижды) роль новгородцев в битве. Полнота и точность являются характерными чертами новгородского рассказа о Ледовом побоище. Прав М.Н. Тихомиров, когда он пишет: «Наиболее древним летописным свидетельством надо считать запись о битве на Чудском озере в Синодальном харатейном списке XIV века… Заметка новгородской летописи — самая древняя по происхождению и сделана каким-либо новгородцем, судя по термину "Низовци", которым в Новгороде обозначали жителей Владимиро-Суздальской земли. Об этом же говорит и характерная фраза: "Узрѣвъ же… Олександръ и Новгородци", а также отсутствие упоминания о псковичах, которые были только что освобождены от немецких захватчиков»[132].
II. Интерес для историка представляют летописные записи псковичей, бывших участниками описываемых событий.
Псковская 1-я летопись (по Тихановскому списку)
«В лѣто 6750. Пришед князь Александръ и изби Нѣмець во градѣ Псковѣ, и градъ Псковъ избави от безбожных Нѣмець, помощию святыя троица. И бишася с ними на леду; и пособи богъ князю Александру и мужемъ Новогородцемъ и Псковичами; овы изби и овы связавъ босы поведе по леду. Сий бой бысть месяца апрѣля въ 1 день; и бысть во градѣ Псковѣ радость велия. И рече князь Александра: «О муже Псковичи, се же вамъ глаголю: аще кто и напослѣдь моих!племенникъа или прибѣжит кто в печали или тако приидет жити во град Псков, а вы его не приимете и не почтете его, и наречетеся вторая Жидова»[133].
Псковская 2-я летопись
«В лѣто 6750. Князь Александръ, помощию святыя троица, изби Немець во Пскове, и тако избави град Псковъ от иноплеменных Немец; и бися с ними на леду и одолѣ, месяца априля 1, овы изби, овы извязавъ поведе босы по леду. И тако клятвою извѣща Псковичемь, глаголя: "Аще кто и напослѣди моих племенникъ прибѣжить кто в печали или так приедет к вамъ пожити, а не приимете, ни почьстете его акы князя, то будѣте окаанни и наречетася вторая Жидова, распеншеи Христа"»[134].
Псковская 3-я летопись
«В лѣто 750. Александръ князь изби Немець въ Псковѣ и град Псковъ избави от безбожныхъ иноплеменник Немець помощью святыа троица. И бися с ними на леду; и пособи богъ князю Александру и мужемъ Новогородцемъ и Псковичемь, овии изби, ови извяза, руками поймав, и повѣде босы по леду, априля 1, и бысть во Пскове радость велика. И рече Александр» Псковичемь: "Се же вамъ глаголю: аще напослѣдокъ моих кто соплѣменникъ или кто прибежит в печали или такъ приедет жити к вамъ во Псковъ, а не приимѣте его, а не почтете его, и наречетеся втораа Жидова"»[135].
А.Н. Насонов считает, что запись о Ледовом побоище в Псковских 1-й и 2-й летописях относится к числу древнейших псковских летописных записей середины XIII в. В это время в Пскове при церкви св. Троицы начинает создаваться летописный свод, впоследствии послуживший источником протографа псковских летописных сводов середины XV в.[136] По поводу этой записи М.Н. Тихомиров замечает: «Замечательнее всего, что псковские летописи не сообщают ничего дополнительного об этой памятной битве и только в число участников битвы вставляют псковичей»[137]. Однако это не совсем так. Из псковских летописей мы узнаем следующие факты: 1) в 1242 г. князь Александр вначале освободил г. Псков от немцев, 2) а затем бился с немцами на льду 3) при помощи войска, состоявшего из новгородцев и псковичей; 4) победил немцев 1 апреля 5) и повел пленных в Псков «босыми» по льду озера; 6) в Пскове была большая радость по случаю победы; 7) князь Александр обратился к псковичам с укоризненной речью, призывая их никогда не забывать то, что он сделал для Пскова, и всегда с исключительным вниманием принимать у себя князей из его рода.
На наш взгляд, эта речь может быть истолкована не как подлинная речь князя Александра, обращенная к соучастникам измены посадника Твердилы Иванковича, а как речь самого летописца, сочувствовавшего суздальским князьям из рода Александра Ярославича. Почти сто лет, до середины XIV в., военная власть над Псковом находилась у князей, связанных с этим родом: у Андрея (1252 г.) и Ярослава (1253–1254 гг.), братьев Александра Невского; Василия (1257 г.), сына Александра Невскою; Святослава Ярославича (1264–1266 гг.), племянника Александра Невского; литовского князя Довмонта — Тимофея (1266–1299 гг.), женатого на Марии, дочери Дмитрия, сына Александра Невского и т. д.[138] Не исключена возможность, что псковский летописец знал местное предание о какой-то речи, произнесенной князем Александром после Ледового побоища. Однако точной записи этой речи не сохранилось и летописец прибегнул к импровизации. Судя по тому, что летописец как бы призывает псковичей помнить о военных заслугах князя Александра и хорошо принимать князей из его рода, можно предполагать, что «речь князя Александра» была составлена во второй половине XIII в. и, следовательно, вся летописная запись псковских летописей о Ледовом побоище датируется второй половиной XIII в. Все остальные известия псковских летописей, за исключением неверно названной даты — 1 апреля, кажутся нам вполне заслуживающими доверия.
III. Ростовские летописные известия о Ледовом побоище, отразившиеся в Академическом списке Суздальской летописи, отличаются лаконичностью:
«В лѣто 6750. Ходи Александра Ярославичь с Новъгородци на Нѣмци и бися с ними на Чюдьскомъ озерѣ, у Ворониа камени, и победи Александръ и гони по леду 7 верстъ, сѣкучи их»[139].
Эти записи, составленные в Ростове при епископской кафедре и вошедшие в ростовский свод 60–70-х гг. XIII в.,[140] сообщают только лишь три факта: (1) битва князя Александра с немцами состоялась в 1242 г. (2) на Чудском озере, у Вороньего Камня (3) и окончилась полной победой русских, гнавших врагов по льду 7 верст. Этот же летописный рассказ читается в тексте реконструированной М.Д. Приселковым Троицкой летописи и в Летописном своде XV в.[141]
IV. Суздальский рассказ о Ледовом побоище находится в Лаврентьевской летописи, составленной в 1377 г. монахом Лаврентием. Эта летопись представляет собой «Летописец 1305 г.», отразивший в известиях 40-х годов XIII в. ростовское или суздальское летописание[142].
«В лѣто 6750. Великый князь Ярославъ посла сына своего Андрѣа в Новъгородъ Великый, в помочь Олександрови на Нѣмци, и победиша я за Плесковом на озерѣ, и полонъ многъ плѣниша, и возвратися Андрей къ отцю воему с честью»[143].
Этот рассказ подробно проанализирован М.Н. Тихомировым. Он пишет следующее: «Известие Лаврентьевской летописи интересно тем, что оно сохранило суздальскую версию о битве на Чудском озере. В этой версии ни слова не сказано о новгородцах и только упоминается о главном герое битвы Александре, вся честь битвы приписана Андрею, об участии которого в битве в свою очередь молчат новгородские летописи. Таким образом, перед нами несомненное суздальское известие, причем известие древнее, потому что князь Андрей Ярославич не представлял собой фигуры, которая оставила благодарный след у потомков и современников»[144].
V. Владимирский ранний рассказ о Ледовом побоище отразился в Житии Александра Невского первой редакция, составленной в Рождественском монастыре во Владимире в 80-е годы XIII в. младшим современником князя, — монахом Рождественского монастыря во Владимире. Приводим здесь текст рассказа о Ледовом побоище по реконструированному нами первоначальному тексту[145].
«По побѣдѣ же Олександровѣ, яко же побѣди короля, в третий год, в зимнее время, пойде на землю Немецкую в велицѣ силѣ, да не похвалятся, ркуще: "Укоримъ Словеньскый языкъ ниже себе". Уже бо бяше град Плесковъ взят, и тиуни их посажени. Тѣх же князь Олександро изыма, град Плесковъ свободи от плѣна. А землю их повоева и пожже, и полона взя бес числа, а овѣх иссече. Инии же гради совокупишася Нѣмечьстии и рѣкоша: "Пойдемъ и побѣдим Олександра и имемъ его рукама". Егда же приближишася ратнии, и почюша я стражие Олександрови. Князь же Олександръ оплъчися и поидоша противу себе, и покриша озеро Чюдьское обои от множества вой. Отець же его Ярославъ прислалъ бѣ ему брата меньшаго Ондрѣя на помощь въ множествѣ дружинѣ. Тако же и у князя Олександра бяше множество храбрых, яко же древле у Давыда царя силнии, крѣпции. Тако и мужи Олександрови исполнишася духом ратнымъ: бяху бо сердца их, акы сердца лвомъ, и рѣшя: "О, княже нашь честный! Нынѣ приспѣ врѣмя нам положити главы своя за тя". Князь же Олександро, воздѣвъ руцѣ на небо, и рече: "Суди ми, боже, и разсуди прю мою от языка велерѣчна и помози ми, боже, яко же древле Моисѣови на Амалика и прадѣду моему Ярославу на окааннаго Святополка".
Бѣ же тогда субота, въсходящю солнцю, и съступишася обои. И бысть сѣча зла и трускъ от копий ломления и звукъ от сѣчения мечнаго, яко же и озеру померзъшю двигнутися. И не бѣ видѣти леду: покры бо ся кровию.
Си же слышах от самовидца, иже рече ми, яко видѣх полкъ божий на въздусѣ, пришедши на помощь Олександрови. И тако побѣди я помощию божиею, и даша ратнии плеща своя и сѣчахуть я, гоняще, аки по аеру, и не бѣ камо утещи. Зде же прослави богъ Олександра пред всѣми полкы, яко же Исуса Наввина у Ерехона. А иже рече: "Имемъ Олександра рукама", сего дасть ему богъ в руцѣ его. И не обрѣтеся противникъ ему въ брани никогда же.
И возвратися князь Олександръ с побѣдою славною. И бяше множество много полоненых в полку его, и ведяхуть я босы подле коний, иже именують себе божии ритори.
И яко же приближися князь къ граду Плескову, игумени же и попове в ризах со кресты и весь народъ срѣтоша и́ пред градомъ, подающе хвалу богови и славу господину князю Олексаидру, поюще песнь: "Пособивый, господи, кроткому Давыду побѣдити иноплеменьникы и вѣрному князю нашему оружиемь крестнымъ и свободити градъ Плесковъ от иноязычникъ рукою Олександровою".
О, невѣгласи плесковичи! Аще сего забудете и до правнучатъ Олександровых, и уподобитеся Жидом, их же препита господь в пустыни манною и крастелми печеными, и сихъ всѣх забыша и бога своего, изведшаго я от работы изь Египта.
И нача слыти имя его по всѣмь странамъ, и до моря Египетьскаго, и до горъ Араратьскых, и обону страну моря Варяжьскаго, и до великаго Риму».
Житие Александра Невского — это типичное литературное произведение в жанре княжеского жизнеописания. Оно создано для прославления князя Александра Ярославича как непобедимого воина, подобного Веспасиану, Самсону, Давиду, заступника Русской земли и местнопочитаемого святого, поэтому в центре Жития находится образ князя, дорогой и близкий для современников, а исторические события являются не чем иным, как второстепенным фоном. Общей тенденцией автора Жития Александра Невского было стремление усилить церковную окраску рассказа о Ледовом побоище: князь Александр одерживает победу с помощью бога и «небесных сил», патрональных святых Пскова, Новгорода и Русской земли. Рассказ Жития о Ледовом побоище изобилует массой реминисценций и устойчивых формул, взятых из библейских книг, из паремийного чтения в честь Бориса и Глеба, из «Истории иудейской войны» Иосифа Флавия, из южнорусских летописей (типа Галицко-Волынской летописи)[146]. Как доказал В.И. Мансикка, автор Жития воспользовался описанием сражения между Ярославом Мудрым и Святополком Окаянным из паремийного чтения в честь Бориса и Глеба:
«И прииде Ярославъ в силѣ велицѣ и ста на Лтѣ поле, идеже убиша Бориса; и възрѣвъ на небо, и рече: "Кръвь брату моею въпиеть к тебѣ, владыко! Мьсти кръвь правьдьную, яко же мьстилъ еси кровь Авьлеву и положилъ на Каинѣ стѣнание и трясение; тако положи и на семь оканьнѣмь". И помоливъся и рече: "Брата моя, аще теломь отшьла еста отсуду, нъ молитвою ми помозита на противнаго сего и убийцю гордаго"! И се ему рекшю, и поидоша противу сему, и покрыта поле Льтьское обои отъ множьства вой. Бѣ жь пятъкъ тъгда, въсходящю солнцю, приспѣ бо во тъ чинъ Святопълкъ с Пѣченѣгы, и съступишася обои, и бысть сѣча зла, и по удолисмъ кръвь тьчаше, и съступишася тришьды, и омеркоша биющеся. И бысть громъ великъ и тутьнъ, и дожгъ великъ, и мълния блистание. Егда же облистаху мълния, и блистахуся оружия в руках ихъ, и мнози вѣрнии видяху ангелы помогающа Ярославу. Святополкъ же, давъ плещи, побѣжь»[147].
Описание победы и бегства врагов, как заметил еще В.И. Мансикка, сходно с подобным же описанием победы Тита над евреями у Генисаретского озера из третьей книги «Истории иудейской войны» Иосифа Флавия: «Тит же и вой его, по полю гоняще, сѣчаху. И хотящим к граду бѣжати, и възвращаху, преже гнавше, мало же ихъ утѣче»[148]. Автор Жития широко пользуется сравнениями и параллелями из библейской истории (из киши «Царств» и из книги Иисуса Навина): «мужи» Александра сравниваются с «сильными и крепцыми» «храбрами» Давида, князь Александр, победивший немцев, — с кротким Давидом, победившим филистимлян; дважды — в уста молящегося на поле битвы князя и в уста встречающих князя-победителя горожан вкладываются вариации на темы псалмов Давида; возвращение князя Александра с Ледового побоища имеет параллель с возвращением Давида после победы над филистимлянами, а слава князя Александра — со славой Иисуса Навина и Давида[149].
Укоризненное обращение автора Жития к псковичам «о невегласи (невежды, — Ю.Б.) плесковичи» сходно с речью князя Александра в Псковских 1-й и 2-й летописях и, на наш взгляд, либо заимствовано автором Жития из псковской летописи второй половины XIII в., либо восходит к общему с ним источнику (псковскому преданию?).
Таким образом, рассказ Жития Александра Невского о Ледовом побоище может быть использован в качестве исторического источника лишь с большими ограничениями. Если из этого рассказа вычесть все то, что приходится на долю заимствований, традиционных литературных формул и литературного вымысла, то останутся следующие факты, в пользу достоверности которых свидетельствуют и другие источники (например, Новгородская 1-я летопись старшего извода, Псковская и Суздальская летописи):
1) поход князя Александра на немецкую землю состоялся на третий (по мартовскому летосчислению) год после Невской битвы, т. е. зимой — 1242 г.;
2) Псков был освобожден от немцев, и военные действия были перенесены на немецкую территорию;
3) немецкие города объединились в военный союз, и их войска выступили навстречу русским;
4) дозорная стража первая заметила приближение немецких ратных;
5) князь Александр повернул назад и заставил противника выйти на лед Чудского озера;
6) князь Ярослав прислал на помощь дружину своего сына князя Андрея;
7) битва началась в субботу, на восходе солнца;
8) Ледовое побоище окончилось полной победой русских, преследовавших бегущих врагов;
9) в плен было взято много вражеских воинов и в том числе тот, кто хвастался перед битвой пленить князя Александра;
10) победители вели пленных рыцарей босыми возле своих коней;
11) горожане торжественно встретили князя Александра в Пскове.
Итак, большинство известий владимирского Жития восходит либо к известиям новгородским 2, 5, 8, либо к известиям псковским 1, 10, 11, либо к известиям суздальским 6. Новыми являются известия 3, 4, 7 и вторая часть известия 9, благодаря чему рассказ о Ледовом побоище Жития Александра Невского сохраняет ценность исторического источника.
По своим литературным достоинствам рассказ Жития о Ледовом побоище заслуживает высокой оценки. Глубоко эмоциональный, динамичный и патетичный, изобилующий традиционными литературными формулами, рассказ о Ледовом побоище относится к числу лучших образцов описания сражений в русской прозе XIII в.
Все остальные рассказы о Ледовом побоище в русских летописях и в различных редакциях Жития Александра Невского, хотя они и содержат богатый материал для изучения летописного и агиографического стилей, сами по себе почти никаких новых фактов о Ледовом побоище не содержат, так как в конечном итоге восходят к указанным выше группам известий. Наиболее распространенным среди них является рассказ, соединяющий известия новгородские и владимирские; этот рассказ впервые появляется под пером составителя Новгородско-софийского свода 30-х годов XV в. Он отразился в Новгородской 1-й летописи младшего извода (вторая редакция Жития Александра Невского)[150]. Вторая редакция Жития Александра Невского известна нам в трех видах: в Новгородской 1-й летописи младшего извода (первый вид), в Софийской 1-й летописи (второй вид) и в Лихачевском сборнике конца XV в. (третий вид). Приводим текст рассказа о Ледовом побоище из Новгородской 1-й летописи младшего извода по Комиссионному списку.
«В лѣто 6750. Пойде князь Александръ с Новгородци и с братомъ Андрѣемъ и с Низовци на Чюдскую землю на Нѣмци, в зимѣ, в силѣ велицѣ, да не похвалятся, ркуще: "Укоримъ Словеньскый языкъ ниже себе". Уже бо бяше Пьсковъ взят, и тиюнѣ их посаженѣ. И князь Александръ зая вси пути до Плесков а. И изгони князь Пьсковъ, и изима Нѣмци и Чюдь, и, сковавъ, поточи в Новъгород, а самъ пойде на Чюдь. И яко быша на земли, пусти полкъ всь в зажить я, а Домашь Твердислалиць и Кербетъ быша в розгонѣ. И убиша ту Домаша, брата посадница, мужа честна, и иных с нимь избиша, а иных руками изимаша, а инѣи къ князю прибѣгоша в полкъ. Князь же въспятися на озеро, Нѣмци же и Чюдь поидоша по нѣх. Узрѣвь же князь Александръ и Новгородци, поставиша полкъ на Чюдьскомъ озерѣ, на Узменѣ, у Воронья камени. И наступиша озеро Чюдское, бяше бо обоих множество много. Бяше бо ув Олександра князя множество храбрых, яко же древле у Давыда цесаря силни, крѣпци. Тако же мужи Александрови исполнишася духа ратна, и бяху бо сердца имъ акы лвомъ, и ркоша: "О княже нашь честный и драгый! Нын ѣ приспѣ время положити главы своя за тя". Князь же Александръ, въздѣвъ руцѣ на небо, и рече: "Суди, боже, и расуди прю мою от языка велерѣкчьна. Помози ми, господи, яко же древле Моисиеви на Амалика и прадѣду моему Ярославу на оканьнаго Святополка".
Бѣ бо тогда день суботный, въсходящю солнцю, и наихаша полкъ Нѣмци и Чюдь, и прошибошася свинье ю сквозѣ полкъ. И бысть ту сѣча велика Нѣм цом и Чюдѣ, трускъ от копий ломлениа и звукъ от мечнаго сѣчениа, яко и морю померзъшю двигнутися. И не бѣ видѣти леду: покрыло всю кровию.
Се же слышах от самовидца, и рече ми, яко видѣх полкъ божии и на въздусѣ, пришедший на помощь Александровѣ. И побѣди я помощью божиею и святой Софѣи и святую мученику Бориса и Глѣба, еюже ради древле крови прольяша. И Нѣмци ту падоша, а Чюдь даша плещи и, гонящие я, билѣ на 7 веръстъ по леду до Соболичькаго берега. И паде Чюди бещисла, и Немѣць 500, а иных 50 руками яша и приведоша в Новъгород. А бися априля въ 5, на память святого мученика Феодула, на похвалу святыя Богородица, в суботу. Здѣ же прослави богъ Александра пред всѣми полкы, яко Исуса Навгина у Ерихона. Они же рекли: "Имемъ Александра руками", и сих дасть ему богъ в руцѣ его. И не обрѣтеся противникъ ему во брани никогда же.
Възвративъ же ся Александръ съ славною побѣдою, бяше бо полона множество в полку его, и ведяху их подлѣ конь, иже именуються божии рыторѣ.
Яко приближися князь Александръ къ граду Пьскову, и стрѣтоша его многъ народ, а игумены и попове в ризах такоже срѣтоша съ кресты и пред градом, поюще славу господню князю Александру: "Пособивый господи кроткому Давыду побѣдити иноплеменникы и вѣрному князю нашему оружьемъ крестънымъ свободити град Пьсковъ от иноязычных рукою Александровою".
О невѣгласии пьсковици! Аще се забудете до правнучатъ Александровъ, уподобитеся Жидомъ, их же препита господь в пустыни крастели печены. И сии всѣх забыша бога своего, изведшаго из работы египетскыя.
И нача слыти имя Александрово по всѣм странамъ, и до моря Хупожьскаго, и до горъ Аравитьскыхъ, и обону страну моря Варяжьскаго, и до самого Рима»[151].
В рассказ о Ледовом побоище Новгородской 1-й летописи младшего извода сравнительно с рассказом Новгородской 1-й летописи старшего извода внесены лишь небольшие изменения: цифра убитых немцев «500» вместо «400» и вместо «на память святаго мученика Клавдия» — «на память святаго мученика Феодула»[152]. Составителем Новгородско-Софийского свода 30–40-х гг. XV в., отразившегося в сокращенном виде в Новгородской 4-й и 5-й летописях, в летописи Авраамки, Рогожском летописце и в полном виде в Софийской летописи, были добавлены новые подробности: новгородцы взяли в плен «50 нарочитых воевод… а иных вода потопи, а инии злѣязвени отбегоша»[153]. Только в Софийской 1-й летописи вместо «на память святаго мученика Феодула» опять восстановлено — «на память святаго мученика Клавдия».
Новым в Софийской 1-й летописи является известие о том, что немецкий «местерь» (гроссмейстер Ливонского ордена?) «съ всеми бискупы (епископами, — Ю.Б.) своими и съ всѣмъ множеством языка ихъ» вышел против князя Александра, «с помочью королевою», т. е., по всей вероятности, с военной помощью датского короля, во владении которого (с 1219 г. по 1346 г.) находилась Эстляндия. Однако источник, из которого заимствовано это известие, нам неизвестен. В остальном Софийская 1-я летопись повторяет текст, идентичный тексту Новгородской 1-й летописи младшего извода, с небольшими добавлением отдельных фраз и выражений из первой редакции Жития Александра Невского.
Приводим текст рассказа о Ледовом побоище из Софийской 1-й летописи по списку Оболенского.
«В лѣто 6750. Пойде великий князь Александръ Ярославичъ съ братомъ своимъ Андрѣмъ и с Новогородьци и с Низовци на Немецьскую землю в силѣ велице, да не хвалится, ркуще: "Укоримъ Словѣньскый языкъ, нежели себя". Уже бо бяше взятъ градъ Пьсковъ, и тиуни ихъ посажени въ градѣ. Великий же князь Александръ Ярославичъ зая всѣ пути до Пьскова, и изгони градъ, и изъимавъ Нѣмци и Чюдь и намѣстникы Немѣцьскыя и сковавъ, и поточи в Новъгородъ, а градъ Пьсковъ свободи отъ плѣна. А землю ихъ повоева и пожже, и полона много взя, а иныхъ иссѣче. Они же гордии совокупишася и рѣша: "Пойдемъ, побѣдимъ великаго князя Александра и имемъ его руками".
Егда же приближишася, и почюдишася стражие великаго князя Александра Ярославича силѣ Немецьской. Самъ же великий князь Александръ поклон и ся святой Троицѣ и пойде на землю Немецьскую, хотя мьстити кровь крестияньскую. Бѣ бо зима в то время, яко же бысть на земли ихъ. И пусти вся полкы своя в зажития, и Домашь Твердиславичь и Кербетъ быша в розгонѣ. И убиша Домаша ту, брата посаднича, мужа добра, и иныхъ много избиша с нимъ, а иныхъ руками яша, а иныя прибѣгоша к великому князю в полкы. Се же слышавъ, местерь изыде противу ихъ съ всѣми бискупы своими и съ всѣмъ множествомъ языка ихъ и власти ихъ, что ни есть на сей сторонѣ, и с помочью королевою. И снидоша на озеро, глаголемое Чюдьское, Великий же князь Александръ Ярославичь въспятися на озеро. Немьци же и Чюдь поидоша по нихъ. Князь же великий постави полкы на озерѣ Чюдскомъ, на Узмени, у Воронья камени. Укрѣпився силою крестной и ополчи в с я, пойде на нихъ. Наступиша же озеро Чудьское, бысть же обоихъ множество велми. Отець же его, великый князь Ярославъ Всеволодичь, прислалъ бѣ ему на помощь брата его меншаго, князя Андрѣя, со множествомъ вой своихъ. Ако бо бяше у великаго князя Александра множество храбрыхъ яко же древле у Давида царя силнии и крѣпции. Тако же воя великаго князя Александра исполнишася духа ратна: бяху бо сердца имъ, акы лвомъ и ркоша: "О, княже нашь, честный и драгый! Нынѣ приспѣ время положити главы своя за тя". Великий же князь Александръ, въздѣвъ руцѣ на небо и рече: "Суди, боже и рассуди прго мою отъ языка велерѣчива. Помози ми, господи, яко же древле Моисѣеви на Малика, и прадѣду моему великому князю Ярославу на окаяннаго Святополка".
Бѣ бо тогда день суботный, въсходящу солнцю, и съступишася обои полци, и Нѣмци же и Чюдь пробишася свиньею въсквозѣ полкъ. И бысть ту сѣча зла и велика Нѣмцемъ и Чюди, трускы отъ копий ломления и звукъ отъ мечнаго сѣчения, яко же морю померзъшу двигнутися. И не бѣ видѣти леду: покрыло бо есть все кровию.
Се же слышахъ отъ самовидьца, и рече ми, яко видѣхъ полкы божии на въздусѣ, пришедъше на помощь великому князю Александру Ярославичю. И побѣди я силою божиего и святыя Софьи и святую мученику Бориса и Глѣба, его же ради кровь свою прольяша. И даша ратни плещи своя на раны и сѣчахуть я, гонящи, яко по аеру, и не бѣ имъ камо утещи, и биша ихъ на 7 веръстъ по леду до Суболическаго берега. И паде Немѣць 500, а Чюди бесчислено множество. А руками яша Немѣць 50 нарочит ыхъ воеводъ и приведоша я въ Новъгородъ, а иныхъ вода потопи, а инии злѣ язвен и отбѣгоша. А бысть бой сий апреля месяца въ 5, на похвалу святыя богородица, а на память святого мученика Клавдия. Здѣ же прослави богъ великаго князя Александра Ярославича предъ всѣми полкы, яко Исуса Навгина у Ерехона. Сии же ркли Нѣмци: "Имемъ великаго князя Алексаньдра руками", и сѣхъ ему богъ предасть в руцѣ его. И не обрѣтеся противникъ ему въ брани никогда же.
Възвратившу же ся великому князю Александру съ славною побѣдою, бяше же много полона въ полку его: ведяхуть бо я подлѣ кони, иже именуются ритори.
И яко же приближися великый князь Александръ Ярославичъ къ граду Пьскову, и срѣтоша его съ кресты игумени и попове в ризахъ и народъ многъ предъ градомъ, поюще славу господню великому князю Александру Ярославичю: "Пособивы, господи, кроткому си Давиду побѣдити иноплеменикы и вѣрному князю нашему оружиемъ крестнымъ свободити градъ Пьсковъ от иноязычникъ и от иноплеменникъ рукою великаго князя Александра".
О невѣгласи пьсковичи! Аще забудете се и до правнучатъ великаго князя Александра Ярославича, уподобистеся Жидомъ, ихъ же препита господь въ пустыни крастели печеными. И забыша благость бога своего, изведшаго ихъ изъ работы егупетьскыя Моисѣемъ. Се же вамъ глаголю: "Аще кто приидеть и на послѣдь рода его великихъ князей или въ печали приѣдеть к вамъ жити въ Пьсковъ, а не приимите его или не почтете его, наречетеся вторая Жидова".
И нача имя слыти великаго князя Александра Ярославича по всѣмъ странамъ отъ моря Варяжескаго и до моря Понтейскаго, и до моря Хупожескаго, и до страны Тивирискыя, и до горъ Араратьскыхъ, обону страну моря Варяжескаго и горъ Аравитьскыхъ, даже и до Рима великаго. Распространи бо ся имя его предъ тмы тмами, предъ тысуща тысющами. И тако прииде къ Новугороду с великою побѣдою»[154].
В Лихачевском сборнике и в третьей редакции Жития отразился этот же рассказ, но если в Лихачевском сборнике он дополнен отдельными словами и выражениями из первой редакции Жития,[155] то в третьей редакции этот рассказ сильно сокращен[156]. Через посредство московского летописания XV в. рассказ Софийской 1-й летописи о Ледовом побоище широко проникает в общерусское, тверское, ростовское, холмогорское, вологодское и псковское летописание XV–XVI вв. От текста первой редакции Софийской 1-й летописи зависят рассказы о Ледовом побоище в Никаноровской[157] и Вологодско-Пермской летописях,[158] от текста второй редакции Софийской 1-й летописи (близкого к списку Царского) зависят рассказы о Ледовом побоище в Московском своде конца XV в.,[159] Воскресенской,[160] Cимеоновской[161] летописях. В Ермолинской,[162] Львовской,[163] Уваровской,[164] Прилуцкой,[165] Типографской[166] летописях и в Тверском сборнике,[167] восходящих в конечном итоге не к своду 1479 г., а к своду 1477 г., редактировавшим текст московского свода 1472 г.[168] рассказ о Ледовом побоище был значительно сокращен. Тенденция к сокращению своего источника, в том числе и к сведению на нет повествования об Александре Невском, на наш взгляд, также может быть объяснена местным характером летописания конца XV — начала XVI в., отразившегося в названных выше Ермолинской и других летописях. В стилистически переработанном и дополненном виде рассказ Софийской 1-й летописи встречается в Никоновской летописи[169].
Владимирский рассказ о Ледовом побоище из первой редакции Жития Александра Невского в соединении с известиями московских летописных сводов первой половины XVI в. нашел распространение в поздних редакциях Жития Александра Невского XVI–XVII вв.: во Владимирской редакции 1547–1552 гг.,[170] в редакции псковича Василия-Варлаама середины XVI в.,[171] в Степенной книге 1563 г.,[172] в редакции Ионы Думина 1591 г.,[173] в Прологе,[174] в сокращенных редакциях XVII в. — Викентия и Тита[175].
Итак, основу известий о Ледовом побоище Новгородской 1-й летописи младшего извода и Софийской 1-й летописи, а также всех зависимых от них рассказов о Ледовом побоище других летописей составляют известия I группы (новгородские) и известия V группы (владимирские ранние). При их использовании как исторических источников необходимо принимать во внимание, что летописные тексты XV–XVII вв. значительно отстоят по времени от самого события (1242 г.) и за весь этот период неоднократно подвергались большому литературному редактированию.
VI. Владимирский поздний рассказ о Ледовом побоище отразился во Владимирском летописце XVI в. Приводим текст этого рассказа:
«Того же лѣта, в зиму, ходиша князь Александръ Ярославичь Нѣвьскый с Новогородци на Немци. И сшедшимся им на озере Плесковьском и ту на озере том бысть бой великъ с Нѣмци. И победи Нѣмець Александръ князь, а Плесковъ взя опять Новугороду. В лѣто 6750. Посла князь великий Ярославъ сына своего князя Андрѣя в Великий Новъгород в помощь сыну своему Александру на Нѣмцы. Приидоша Нѣмци к Новугороду, и князь Александръ съ братом своим княземъ Андрѣем и с Новогородци стрѣтишяся с ними на Ладожском озере, и бысть бой великъ и побишя князь Александръ Нѣмець, а иных руками яша, а князь Ондрѣй възвратися къ отцу своему с честию великою»[176]. Согласно М.Н. Тихомирову, в основе «Владимирского летописца» лежит свод, близкий к Троицкой летописи, в соединении с московскими, владимирскими и новгородскими известиями[177]. В тексте летописи заметно удвоение известий о Ледовом побоище. Это удвоение произошло в результате механического соединения двух разных рассказов из разных летописных сводов: 1) известия новгородского по происхождению о сражении на Плесковском озере, окончившемся победой и возвращением Плескова «опять Новугороду» и 2) известия суздальского по происхождению об участии князя Андрея со своей дружиной, при этом неверно названо место сражения — Ладожское озеро вместо Чудского. Как исторический источник о Ледовом побоище владимирские поздние известия особого интереса не представляют.
На рис. 2 предлагаем схему взаимоотношения известий русских письменных источников о Ледовом побоище.
Итак, все изученные нами русские письменные рассказы о Ледовом побоище, находящиеся в летописях и в литературных памятниках XI–XVII вв., не содержат новых заслуживающих доверия историка сведений, чем-либо дополняющих известия пяти названных выше групп известий XIII в. Они лишь повторяют (или искажают) владимирские, новгородские, псковские, ростовские и суздальские известия XIII в. и потому не могут служить достоверным историческим источником. Таким образом, вышеназванные I — новгородский, II — псковский, III — ростовский, IV — суздальский и V — владимирский ранний, VI — владимирский поздний рассказы о Ледовом побоище могут использоваться s качестве исторического источника не в одинаковой мере, а с учетом тенденции, места и времени происхождения каждого рассказа и относительной достоверности сообщаемых в нем сведений. Наиболее важным и ценным историческим источником является рассказ XIII в о Ледовом побоище Новгородской 1-й летописи старшего извода.
Разумеется, все сказанное выше не означает, что мы отрицаем ценность различных редакций «Жития Александра Невского» XVI–XVII вв. например редакции Ионы Думина, и их контаминаций с летописными текстами как исторических источников[178].
Широкое распространение этого важнейшего патриотического памятника древнерусской литературы свидетельствует о том, что и Житие Александра Невского, и летописи на протяжении столетий служили целям прославления Русской земли и героя Ледового побоища великого полководца Александра Невского.
На этом мы ограничиваем наше изучение русских письменных источников о Ледовом побоище. Кругом перечисленных источников исчерпываются наши знания о текстах, посвященных славным событиям 1242 г, в древнерусской письменности.
Западные источники
Для изучения исторической битвы на Чудском озере особенно необходимо специальное исследование западных источников,[179] которые если и были в какой-то мере известны нашим авторам, то лишь по неквалифицированным, кустарным переводам (выполнявшимся случайными людьми по просьбе некоторых авторов), искажавшим подлинный смысл текста. Единственный существующий до сих пор печатный перевод текстов некоторых прибалтийских хроник, описывающих Ледовое побоище, был выполнен более 80 лет тому назад Е.В. Чешихиным и носил любительский характер;[180] Чешихин не обладал необходимым для этой цели знанием особенностей немецкого языка XIV–XVI вв., да и не стремился к особенной точности передачи текста[181]. Перевод Чешихина дает лишь весьма приблизительное представление о тексте источников[182]. И, что самое важное, Чешихиным были переведены лишь тексты двух поздних хроник (Вартберге и Руссова); основной же прибалтийский источник по истории Ледового побоища — «Старшая ливонская Рифмованная хроника» — ни разу не издавался в русском переводе.
Использованию в подлиннике текста «Рифмованной хроники» препятствовали трудность ее языка и сложная литературная форма, вводившая в заблуждение многих наших авторов, буквально принимавших на веру некоторые чисто литературные элементы текста хроники.
Отсутствие научного перевода, пользование недоброкачественными эрзацами породило ряд ошибочных толкований текста названной хроники, повторявшихся во многих научных и популярных сочинениях.
Для более углубленного изучения Ледового побоища советским ученым необходим серьезный комментированный научный перевод текстов западных источников, чтобы иметь правильное и точное представление, что дают эти источники для исследования одного из крупнейших событий в истории нашей Родины.
Ледовое побоище — одно из немногих крупных событий военной истории древней Руси IX–XIV вв. которое освещается источниками двух сторон — как русскими, так и источниками враждебной стороны; для большинства русских сражений этого периода мы имеем только односторонние сведения (или русские, или сведения противника)[183]. Наличие сведений о Ледовом побоище в западных источниках — весьма важное обстоятельство, которое может существенно пополнить наши данные об этом событии; притом особенно ценно, что в западных источниках мы имеем не простое упоминание о событии, а связный рассказ, по своему объему не уступающий рассказу летописи об этом сражении.
Текст о Ледовом побоище и предшествовавших ему событиях имеется в 5 прибалтийско-немецких хрониках XIII–XVI вв.: в «Рифмованной хронике» (конец XIII в.), «Хронике Ливонии» Германа Вартберге (XIV в.), «Хронике Тевтонского ордена» (XV в.), «Истории Ливонии» Иогана Реннера (XVI в.) и «Хронике Ливонии» Бальтазара Руссова (XVI в.). Для изучения событий 1240–1242 гг. эти хроники не равноценны. Собственно говоря, только первая из названных хроник имеет важное значение как источник для нашей темы. Однако, чтобы дать советским исследователям исчерпывающее представление об освещении Ледового побоища и предшествовавших ему событий в западных источниках XIII–XVI вв., мы приводим в настоящей статье комментированные переводы текстов всех названных выше хроник о борьбе Руси с немецкими рыцарями 1240–1242 гг.
1. Старшая ливонская Рифмованная хроника
Единственным западноевропейским источником, который содержит оригинальные известия о Ледовом побоище, является «Старшая ливонская Рифмованная хроника». Все сведения об этом крупнейшем поражении немецких агрессоров в XIII в. у других, более поздних западных хронистов прямо или косвенно восходят к рассказу «Рифмованной хроники». Герман фон Вартберге (XIV в.), компилятор «Хроники Тевтонского ордена» (XV в.) и автор «Истории Ливонии» Иоган Реннер (XVI в.) пользовались непосредственно текстом «Рифмованной хроники», в то время как Бальтазар Руссов свои сведения об отражении натиска немецких крестоносцев Александром Невским черпает из «Хроники Тевтонского ордена».
Старшая ливонская «Рифмованная хроника» содержит 12.017 стихов. Она сохранилась в двух пергаменных рукописях: рижской, которая относится к середине XIV в, и гейдельбергской, выполненной в XV в. В рижской рукописи отсутствуют (вырваны) стихи 2561–3840, гейдельбергская же пропусков не имеет[184].
Обе рукописи содержат материал о Ледовом побоище и о предшествовавших ему событиях в стихах 2065–2294. Разночтений, влияющих на смысл рассказываемого, в этих двух рукописях нет, существующие же расхождения касаются лишь орфографии.
«Рифмованная хроника» издавалась отрывками и полностью несколько раз[185].
Укажем здесь на несколько изданий, заслуживающих внимания. В 1817 г. Л. Бергман осуществил первое полное издание рижской рукописи[186]. Гейдельбергский список хроники был опубликован в 1844 г. Францем Пфейффером[187]. На этих двух публикациях основывается текст «Рифмованной хроники», напечатанный в I томе «Собрания ливонских хроник»; это издание хроники снабжено ее пересказом на современном немецком языке[188]. Лучшим изданием является до сих пор издание Лео Мейера[189]. Достоинство этой публикации состоит в том, что издатель имел возможность пользоваться при своей работе обеими рукописями в оригинале, чего не мог сделать ни один из его предшественников. Издание снабжено хорошим аппаратом: перечнем разночтений, примечаниями, указателем личных имен и словарем.
Исследование «Рифмованной хроники» как источника породило обширную литературу в середине XIX в., которая исчерпывающе приведена в библиографии по истории Ливонии Э. Винкельмана[190]. Позже «Рифмованная хроника» стала предметом монографического исследования трех диссертаций[191]. В русской исторической литературе хроника подвергнута разностороннему источниковедческому разбору Я. Зутисом[192]. Характеристику «Рифмованной хроники» мы находим также в источниковедческой главе труда В.Т. Пашуто, посвященного становлению Литовского государства, и в его статье о значении этой хроники для изучения русской истории[193].
Ливонская «Рифмованная хроника» принадлежит к литературному жанру, чрезвычайно широко распространенному в странах Западной Европы в XII–XIV вв. Развитие этого жанра, кроме того, особенно поощрялось в среде духовных рыцарских орденов, в частности и в Тевтонском ордене[194]. Руководство католической церкви и ордена нуждалось в особом виде литературы для идеологического воздействия на орденскую братию, сосредоточенную в общежитиях отдельных замков. Если в монастырях для этого служили написанные на латинском языке книги Священного писания, жития святых и духовные трактаты, то для большинства орденских рыцарей, не владевших в достаточной мере латынью и вообще грамотой, вся эта литература была мало пригодна. Кроме того, для рыцарей требовались еще произведения, содержание которых должно было возбуждать и поддерживать среди них жажду славы и готовность проявить силу и храбрость во время военных действий. Поэтому в среде Тевтонского ордена большое распространение получили, кроме рифмованных пересказов на немецком языке библейских книг и легенд о деве Марии — покровительнице ордена, также и рифмованные изложения истории самого ордена, его походов и завоеваний, т. е. собственно рифмованные хроники. Все эти прикладные стихотворные произведения в обязательном порядке читались вслух во время совместных трапез и собраний рыцарей и имели своей целью воспитание из них фанатичных распространителей христианства огнем и мечом.
Ливонская «Рифмованная хроника» была посвящена изложению исторических судеб ливонской ветви Тевтонского ордена. По своей направленности она является апологией ордена.
Имя автора «Рифмованной хроники» не известно. На основании приписки к рижской рукописи автором хроники первоначально считали некоего Дитлеба фон Альнпеке (Ditleb von Alnpeke); под этим именем она получила широкую известность как исторический источник[195]. Когда эта приписка была определена как более поздняя подделка, единственным источником сведений об авторе стал анализ содержания самой хроники. Таким образом было установлено, что анонимный автор прибыл в Ливонию в 1278–1279 гг. и состоял там на службе у ордена, причем не в качестве духовного лица, а скорее всего как герольд или военный слуга, что позволило ему много ездить по стране и стать участником некоторых походов. Композиционно у хроники отсутствует заключительная часть, рассказ обрывается на событиях рубежа 1280–1291 гг. Установлено, что хроника была составлена в последнее десятилетие XIII в.[196]
Содержание «Рифмованной хроники» охватывает период от начала немецкой агрессии в Прибалтике (XII в.) до последнего десятилетия XIII в. С точки зрения достоверности сообщаемых в хронике сведений, она может быть разделена на три части. Первая часть, которая заканчивается разгромом ордена меченосцев и слиянием его остатков с Тевтонским орденом в 1237 г., мало достоверна. Вторая часть, к которой относятся также интересующие нас события 1238–1242 гг., содержит более подробное и правдоподобное описание событий, что может быть объяснено тем, что автор мог для своего рассказа пользоваться воспоминаниями некоторых оставшихся в живых участников событий, а также, возможно, и рядом официальных документов, как списки должностных лиц ордена и номинальные списки павших в том или ином бою рыцарей. В.Т. Пашуто на основе анализа известий хроники, касающихся русско-ливонских военных столкновений, приходит к выводу, что ее автор, хотя и являлся воинствующим апологетом Тевтонского ордена, тем не менее значительно лучше был осведомлен о деятельности тартуских епископов и о событиях на их территории, чем об одновременных событиях в среде ордена. Пашуто объясняет эту особенность тем, что автор хроники пользовался при изложении русско-ливонских отношений текстом не дошедшей до нас дерптской (тартуской) епископской хроники, аналогичного же орденского письменного источника в его распоряжении не было[197]. На возможное существование такой тартуской хроники (Annales Dorpatenses) указывал еще Ф. Вахтсмут[198].
Третья часть, с 1280 г. по 1290 г., является с точки зрения достоверности наиболее интересной, так как написана автором как участником многих описываемых событий, по личным впечатлениям. Те же происшествия, при которых он не мог присутствовать, описаны им по рассказам современников, бывших их очевидцами[199].
Но ценность изложения автора даже в последней части хроники сильно снижается стихотворной формой, в которую он был вынужден облачить свой рассказ. Автор не обладал талантом поэта, он был только знатоком-начетчиком немецкой рыцарской эпической поэзии XII–XIII вв. Поэтому он не был в состоянии творчески использовать художественные средства классического рыцарского эпоса, а применял их как готовые языковые штампы, как постоянные сравнения, стандартные рифмы. Отсюда его изложение часто однообразно и полно «высокопарных трескучих фраз»[200]. При описании событий, отстоящих друг от друга и территориально, и во времени, он употребляет одни и те же слова и стилистические трафареты.
Язык «Рифмованной хроники» относился к средневерхненемецкому периоду развития немецкого языка (miltelhochdeutsh), с точки зрения территориальных диалектов — это средненемецкий (mitteldeutsch)[201].
Публикуемый ниже перевод стихов 2065–2294 «Рифмованной хроники» не ставит целью сохранить и передать средствами русского языка ритм, рифмы и стилистические особенности этого стихотворного произведения. Переводчик руководствовался в своей работе двумя принципами: с одной стороны, желанием по возможности точно передать смысл отдельных предложений хроники, с другой стороны — необходимостью сохранить содержание отдельных стихов. Последнее в большинстве случаев удалось, что облегчает сравнение перевода с оригиналом и позволяет при цитировании ссылаться на номер стиха.
Для того чтобы читатели данной работы могли пользоваться не только нашим переводом, но и подлинным текстом хроники (и сами проверить правильность выполненного нами перевода), ниже приводятся параллельно тексты подлинника и перевода. Подлинный текст хроники, а также нумерация стихов даются по цитированному выше изданию Лео Мейера. Имеющиеся в примечаниях и комментарии ссылки на номер стиха, отсутствующего в данной публикации, даются также по изданию Мейера.
2065 Nû lege wir die rede nider[202]
und sprechen abir wider,
wie iᶎ dem dûtschen hûs in hant[203]
zû dem êrsten gienc in Nieflant[204].
Von Darbete[205] bischof Herman[206]
2070 bie den zîten began
zeisen mit den Rûᶎen.
Die wolden sich ûf strûᶎen
kegen dem christentûme[207] als ê.
In tet ir unsâlde vil wê[208].
2075 Sie tâten leides im[209] genûc.
Dô er daᶎ lange vertrûc
die brûdere[210] er zû hulfe bat.
Der meister[211] quam im ûf der stat
und brâcht im manchen rischen[212] helt
2080 beide kûne und ûᶎ irwelt.
Des kuniges man[213] quâmen dar
mit einer hovelîchen schar;
des was bischof Herman vrô.
Mit deme here sie kârten dô
2085 vrôlîchen in der Rûᶎen lant[214].
Eᶎ gienc in dâ vil wol in hant[215].
Vor eine burg sie quâmen dô,
die[216] was irre kumft unvrô.
Sturmes man mit in began,[217]
2090 daᶎ hûs gewunnen sie in an.
Îsburc[218] die bure hieᶎ.
Der Rûᶎen man keinen lieᶎ,
man brêchte in in nôt.
Welcher sich zû were bôt,
2095 der wart gevangen oder geslagen.
Man hôrte rûfen und clagen:
in deme lande ubir al
erhûb sich ein michel schal.
Die von Plezcowe[219] dô
2100 wâren diser mêre unvrô.
Eine stat[220] ist sô gênant,
die liet in Rûᶎen lant.
Dâ sint lûte harte sûr,[221]
die wâren diser nâkebûr.
2105 Von den wart nicht gespart,
sie hûben sich ûf die vart
und jageten grimmelîchen dar
mit mancher brunjen[222] lîchtvar;
ir helme lûchten als ein glas[223].
2110 Vil manich schutze[224] dâ mite was.
Sie quâmen ûf der brûder her;
die satzten sich kein[225] in zû wer.
Die brûdere und des kuniges man
die Rûᶎen vrîlîchen riten an[226].
2115 Bischof Herman der was dar
als ein helt mit sîner schar.
Sich hûb ein ungevûger strît:
die dûtschen hiwen wunden wît,[227]
die Rûᶎen liden grôᶎe nôt:[228]
2120 man slûc ir achte hundert tôt,
die bliben ûf deme wal.
Bie Îsburc nâmen sie den val.
Die anderen[229] nâmen dâ die vlucht,
man jagete sie âne zucht
2025 vaste[230] hin zû lande[231] wert.
Die Rûᶎen manten sêre ir prert
beide mit geiseln und mit sporn;
sie wânten alle sîn verlorn:
der wec dûchte sie gar lanc.
2130 Der walt von jâmerschalle clanc.
Zû lande was in alien gâch;
der brûdere her zogete hin nâch.
Die Mode[232] ein waᶎᶎer ist gênant:
nâ in uber ûf daᶎ lant
2135 die brûdere vuren mit gewalt;
sie brâchten manchen. degen balt.
Die von Plezcowe dô
wâren der geste unvrô.
Die brûdere slûgen ir gezelt
2140 vor Plezcowe ûf ein schône velt.
Der bischof und des koniges man
ir legirstat vil wol gewan.
Manich ritter und knecht
vordienten wol ir lêhenrecht[233].
2145 Man lieᶎ gebieten in dem her,
man solde bereiten sich zûr wer,
und lieᶎ sie dâ bie verstân,
man solde ouch zû sturme[234] gân.
Die Rûᶎen wurden des gewar,
2150 daᶎ sturmen wolde manich schar
beide bure unde stat[235].
Die Rûᶎen wâren strîtes mat
dâ vor bie Îsburc worden:
sie boten sich[236] dem orden,
2155 wan sie vorchten ungemach.
Um einen vride man dô sprach.
Der vride wart gemachet dô
mit den Rûᶎen alsô,[237]
daᶎ Gêrpolt,[238] der ir kunic[239] hieᶎ,[240]
2160 mit sîme gûten wïllen lieᶎ
burge und gûte lant
in der dûtschen brûdere hant,
daᶎ ir der meister solde pflegen.
Dô bleib daᶎ sturmen under wegen.
2165 Dâ die sûne[241] geschach,
nicht lange sûmete man dar nâch,
daᶎ her brach ûf gemeine dô.
Sie wâren alle in gote vrô
und gâben gote die êre:
2170 sie dankten im vil sêre.
Dô daᶎ her was bereit
vrôlîch iᶎ von dannen reit.
Zwêne brûdere man dar lieᶎ
die man daᶎ lant bewaren hieᶎ,[242]
2175 von dûtschen eine cleine macht[243].
Daᶎ wart in sint zû schaden brâcht:
ir hêrschaft werte unlange vrist[244].
Eine stat in Ruᶎen lande ist,
Nogarden[245] ist sie genant.
2180 Dem kunige wart daᶎ mêre bekant,
er hûb sich ûf mit mancher schar
kegen Plezcowen, daᶎ ist wâr[246].
Dar quam er mit grôᶎer macht;
er hette manchen Rûᶎen brâcht
2185 zû lôsene die von Plezcô.
Des wâren sie von herzen vrô.
Dô er die dûtschen irsach,
nicht lange sûmete er dar nâch,[247]
die zwêne brûdere er verstieᶎ
2190 der vogetîe er sie erlieᶎ[248]
und alle ir knechte[249] man vertreib.
Der dûtschen keiner dâ bleib:
den Rûᶎen lieᶎen sie daᶎ lant.
Den brûderen gienc iᶎ sus in hant:
2195 wêre Plezcowe dâ behût
daᶎ wêre nû dem cristentûme gût
biᶎ an der werlde ende.
Eᶎ ist ein missewende,[250]
der gûte land betwungen hât
2200 und der nicht wol besetxet hât:
der claget wen er den schaden hât,
wan iᶎ im vil lîchte missegât.
Der kunic von Nogarden[251] kârte wider.
Eᶎ stûnt dar nâch nicht lange sider.
2205 ein stat ist grôᶎ unde wiet
die ouch in Rûᶎen lande liet:
Susdal[252] ist sie genant.
Alexander was genant
der bie der zît ir kunic hieᶎ:[253]
2210 sîn volc[254] er sich bereiten lieᶎ.
Den Rûᶎen was ir schade leit;[255]
snelle wurden sie bereit.
Dô vûr kunic Alexander,
mit im vil manich ander
2215 Rûᶎe her von Susdal.
Sie vûrten bogen âne zal,
vil manche brunje wunneclîch[256].
Ir banier die wâren rîch,[257]
ir helme die wâren liecht bekant[258].
2220 Sus zogeten sie in der brûder lant
dâ gewaldeclîch mit her.
Die brûdere dâ mit sneller wer
brâchten in daᶎ kegenzil;
ir was aber mâᶎen vil[259].
2225 Zû Darbete wart vernomen
kunic Alexander wêre komen
mit her in der brûder lant
und stifte roub und brant[260].
Der bischof des nicht enlieᶎ,
2230 des stiftes[261] man er snelle hieᶎ
îlen zû der brûdere her
kegen den Rûᶎen zû wer.
Waᶎ er gebôt daᶎ geschach.
Nicht lange sûmeten sie dar nâch,[262]
2235 sie quâmen zû der brûdere macht.
Sie hatten zû cleine volkes brâcht;
der brûdere her was ouch zû clein.
Îdoch sie quâmen uber ein,
daᶎ sie die Rûᶎen ritten an[263].
2240 Strîtes man mit in began.
Die Ruᶎen hatten schutzen[264] vil,
die hûben dô daᶎ êrste spil[265]
menlîch vor des kuniges schar.
Man sach der brûder banier[266] dar
2245 die schutzen underdringen,
man hôrte swert dâ clingen
und sach helme schrôten.
An beider sît die tôten
vielen nider ûf daᶎ gras[267].
2250 Wer in der brûdere her was,
die wurden ummeringet gar.
Die Rûᶎen hatten sulche schar,
daᶎ ie wol sechzic[268] man
einen dûtschen ritten an.
2255 Die brûdere tâten wer gnûc,
îdoch man sie dar nider slûc.
Der von Darbete quam ein teil
von deme strîte, daᶎ was ir heil:
sie mûsten wîchen durch die nôt.
2260 Dar bliben zwenzic brûder tôt
und sechse wurden gevangen.
Sus was der strît ergangen.
Kunic Alexander was vrô,
daᶎ er den sig behielt alsô.
2265 Er kârte wider zû lande.
Er lieᶎ doch dar zû pfande
sumelîchen rischen man,[269]
der reisen nimmer mêr began.
Waᶎ brûder in dem strîte was
2270 geslagen, dâ ich nû von las,[270]
die wurden sider wol verclait
mit manchem helde unverzait.
Die sich durch got hân gegeben
in der dûtschen brûdere leben,
2275 der ist biᶎ her von jenen tagen
vil mancher in gotes dienste geslagen.
Sie haben ouch mit werender hant
betwungen sider gûte lant,
als ûch her nâ wol wirt bekant.
2280 Nû dise rede ist volant.
Meister Herman Balke[271]
der was in deme walke
mit Rûᶎen und mit heiden[272].
Der mûste er sich beiden
2285 mit grôᶎeme urlouge weren
und helfen gotes viende heren.
Der bischof und des kuniges man,
wes er mit den began,
daᶎ trûc alleᶎ uber ein
2290 als eᶎ an den werken wol schein.
Daᶎ bûch saget uns vor wâr,
daᶎ iᶎ werte sechstehalb jâr
daᶎ meister Herman Balke riet.
Dar nâch er von der werlde schiet.
2065 Прервем теперь это повествование[273]
и поговорим опять [о том],
как дела Тевтонского ордена
первоначально шли в Ливонии.
Дерптский епископ Герман[274]
2070 в это время начал
враждовать с русскими.
Те хотели подняться
против христианства,[275] как прежде.
Их кощунство принесло им много горя[276].
2075 Они причинили ему[277] достаточно зла.
Долго он это терпел,
пока не попросил помощи у братьев-рыцарей[278]
Магистр[279] прибыл к нему немедленно
и привел к нему много отважных героев,
2080 смелых и отменных.
Мужи короля[280] прибыли туда
со значительным отрядом;
Епископ Герман возрадовался этому.
С этим войском они[281] двинулись тогда
2085 радостно на Русь.
Их дела пошли там очень хорошо.
Там они подошли к замку,
в замке не возрадовались их приходу.
Пошли на них [русских] приступом,
2090 захватили у них замок.
Этот замок назывался Изборск.
Ни одному русскому не дали [уйти] невредимым.
Кто защищался,
2095 тот был взят в плен или убит.
Слышны были крики и причитания:
в той земле повсюду начался великий плач.
Жители Пскова тогда
2100 не возрадовались этому известию.
Так называется город,
который расположен на Руси.
Там люди очень крутого нрава,
они были соседями этого [захваченного замка Изборска].
2105 Они не медлили,
они собрались в поход
и грозно поскакали туда,
многие были в блестящей броне;
их шлемы сияли, как стекло.
2110 С ними было много стрелков[282].
Они встретили войско братьев-рыцарей;
те оказали им сопротивление,
Братья-рыцари и мужи короля
смело атаковали русских.
2115 Епископ Герман там был
как герой со своим отрядом.
Начался жестокий бой:
немцы наносили глубокие раны,
русские терпели большой урон:
2120 их было убито восемьсот [человек],
они пали на поле брани.
Под Изборском они потерпели поражение.
Остальные тогда обратились в бегство,
их беспорядочно преследовали
2125 по пятам по направлению к их дому.
Русские сильно понукали своих коней
плетьми и шпорами;
они думали, что все погибли:
путь им казался очень долгим.
2130 Лес звенел от горестных криков.
Они все спешили только домой;
войско братьев-рыцарей следовало за ними.
Великой[283] называется река:
за ними на другой берег
2135 переправились братья-рыцари с большой силой;
они вели за собой многих смелых воинов.
Псковичи тогда
не были рады гостям.
Братья-рыцари разбили свои палатки
2140 перед Псковом на красивом поле.
Епископ и мужи короля также
очень удобно расположились лагерем.
Многие рыцари и слуги
хорошо заслужили здесь свое право на лен[284].
2145 По войску дали приказ
готовиться к бою,
и при этом дали понять [участникам похода],
что пойдут также на приступ.
Русские заметили то,
2150 что многие отряды намереваются штурмовать
как замок, так и посад[285].
Русские изнемогли от боя
под Изборском:
они сдались[286] ордену,
2155 так как опасались [большего] несчастья.
Тогда повели переговоры о мире.
Мир был заключен тогда
с русскими на таких условиях,
что Герпольт,[287] который был их князем,[288]
2160 по своей доброй воле оставил
замки и хорошие земли
в руках братьев-тевтонцев,
чтобы ими управлял магистр.
Тогда штурм [Пскова] не состоялся.
2165 После того как произошло это примирение,
долго не ждали,
войско тогда собралось в обратный путь.
Все они были преисполнены божьей благодати
и восхваляли бога:
2170 они были ему благодарны за очень многое.
Когда войско стало готово для обратного похода,
оно радостно ушло оттуда.
Там оставили двух братьев-рыцарей,
которым поручили охранять землю,[289]
2175 и небольшой отряд[290] немцев.
Это обернулось позже им во вред:
их господство длилось недолго.
На Руси есть город,
он называется Новгород.
2180 До [новгородского] князя дошло это известие,
он собрался со многими отрядами
против Пскова, это истина[291].
Туда он прибыл с большой силой;
он привел много русских,
2185 чтобы освободить псковичей.
Этому они от всего сердца обрадовались.
Когда он увидел немцев,
он после этого долго не медлил,[292]
он изгнал обоих братьев-рыцарей,
2190 положив конец их фогтству,[293]
и все их слуги[294] были прогнаны.
Никого из немцев там не осталось:
русским оставили они землю.
Так шли дела братьев-рыцарей:
2195 если бы Псков был тогда убережен,
то это приносило бы сейчас пользу христианству
до самого конца света.
Это — неудача.
Кто покорил хорошие земли
2200 и их плохо занял военной силой,
тот заплачет, когда он будет иметь убыток,
когда он, очень вероятно, потерпит неудачу.
Новгородский князь[295] опять ушел в свою землю.
После этого недолго было спокойно.
2205 Есть город большой и широкий,
который также расположен на Руси:
он называется Суздаль[296].
Александром звали того,
кто в то время был его князем:
2210 он приказал своему войску[297] готовиться к походу.
Русским были обидны их неудачи;
быстро они приготовились.
Тогда выступил князь Александр
и с ним многие другие
2215 русские из Суздаля.
Они имели бесчисленное количество луков,
очень много красивейших доспехов[298].
Их знамена были богаты,
их шлемы излучали свет.
2220 Так направились они в землю братьев-рыцарей,
сильные войском.
Тогда братья-рыцари, быстро вооружившись,
оказали им сопротивление;
но их [рыцарей] было немного.
2225 В Дерпте узнали,
что пришел князь Александр
с войском в землю братьев-рыцарей,
чиня грабежи и пожары.
Епископ не оставил это без внимания,
2230 быстро он велел мужам епископства[299]
поспешить в войско братьев-рыцарей
для борьбы против русских.
Что он приказал, то и произошло.
Они после этого долго не медлили,[300]
2235 они присоединились к силам братьев-рыцарей.
Они привели слишком мало народа,
войско братьев-рыцарей было также слишком маленьким.
Однако они пришли к единому мнению атаковать русских.
2240 Немцы начали с ними бой.
Русские имели много стрелков,[301]
которые мужественно приняли первый натиск,[302]
[находясь] перед дружиной князя.
Видно было, как отряд[303] братьев-рыцарей
2245 одолел[304] стрелков;
там был слышен звон мечей,
и видно было, как рассекались шлемы.
С обеих сторон убитые
падали на траву[305].
2250 Те, которые находились в войске братьев-рыцарей,
были окружены.
Русские имели такую рать,
что каждого немца атаковало,
пожалуй, шестьдесят человек[306].
2255 Братья-рыцари достаточно упорно сопротивлялись,
но их там одолели.
Часть дерптцев вышла
из боя, это было их спасением,
они вынужденно отступили.
2260 Там было убито двадцать братьев-рыцарей,
а шесть было взято в плен.
Таков был ход боя.
Князь Александр был рад,
что он одержал победу.
2265 Он возвратился в свои земли.
Однако эта победа ему стоила
многих храбрых мужей,[307]
которым больше никогда не идти в поход.
Что касается братьев-рыцарей, которые в этом бою были
2270 убиты, о чем я только что читал,[308]
то они позже должным образом оплакивались
со многими бесстрашными героями,
которые по призыву бога
посвятили себя жизни среди братьев-тевтонцев;
2275 очень многие из них с тех пор
были убиты на службе богу.
Они также вооруженной рукой
с тех пор покорили хорошие земли,
как вам дальше станет известно.
2280 На этом кончается это повествование.
Магистр Герман Балк[309]
вел войну
с русскими и язычниками[310].
Он должен был от них обоих
2285 обороняться в большой войне
и помог [этим] разорению божьих врагов.
Епископ и мужи короля [его поддерживали],
всё, что он с ними предпринимал,
делалось единодушно,
2290 как это видно по самим делам.
Эта книга истинно нам говорит,
что продолжалось пять с половиной лет
правление магистра Германа Балка,
после чего он умер.
а. Описание вооружения различных народов
Автор «Рифмованной хроники» много внимания уделяет описанию вооружения воинов разных народов, с которыми немецкие захватчики столкнулись на территории Прибалтики. Возникает вопрос, насколько эти описания достоверны. Многое из того, что хронист мог видеть после своего прибытия в Ливонию (в 1278 г.), он несомненно описывает по личным впечатлениям. И эти же личные впечатления отразились на его рассказе о событиях, очевидцем которых он не был, которые происходили на несколько десятков лет раньше. Таким образом, можно предположить, что хронист, говоря о русских ратях времени Александра Невского, рисует их с такими характерными чертами, которые он лично наблюдал у русских войск последней четверти XIII в. Эту поправку нужно иметь в виду при оценке сообщаемых хронистом сведений.
Но проблема достоверности содержания «Рифмованной хроники» усложняется еще тем, что перед нами стихотворное произведение с характерным для этого жанра поэтическим языком, в котором постоянные сравнения, эпитеты, рифмы и другие элементы художественной литературы играют большую роль. Часто встречаются трафаретные предложения, которыми автор пользуется как формулами. Такие шаблоны сопровождаются, как правило, одними и теми же рифмами. Так, вводя в повествование тот или иной город, хронист в одном стихе сообщает его название, а в другом страну, где находится этот город, причем первый стих имеет обязательно последним словом genant, которое часто рифмуется со словом lant во втором стихе, например: (Pleᶎcowe) eine stat ist sô gênant, // die liet in Rúᶎen lant (стихи 2101–2102); эту формулу мы встречаем также в стихах 223, 2409, 7405, 9673, 11774 и в других Также выступление в поход, блеск вооружения, описание отдельных элементов боя изображаются с применением стилистических штампов[311]. Только внимательный анализ художественных приемов и словоупотребления хрониста позволяет отделить ценное для нас зерно исторической истины от литературных украшений.
Проанализируем с этой точки зрения описание вооружения в хронике. Каждый раз, когда хронист сообщает о выступающей в поход рати, он привлекает внимание слушателя к блестящей броне всадников, к их сияющим шлемам и богато украшенным знаменам. Это он делает равным образом в отношении войска эстов, про которое он пишет: «они были вооружены щитами и копьями, много брони и много шлемов блестело сквозь пыль»,[312] в отношении войска литовцев, в котором было «много красивейших панцирей, их шлемы были богато украшены золотом, сияли как зеркальное стекло»;[313] в отношении войска самих орденских рыцарей, которые прибыли по зову магистра в «сияющей броне» и с «богатыми шлемами»[314]. Эти примеры можно умножить. Такими же словами хронистом описываются броня и шлемы русских войск, как псковской рати перед боем под Изборском, так и суздальской рати Александра Невского (см. стихи 2108–2109 и 2217–2219 в данной статье). Знамена конных отрядов всегда упоминаются как богато украшенные (стих 2218)[315].
Вывод, который можно сделать на основе этих описаний, тот, что броня, шлемы и знамена русской конницы, т. е. княжеских и боярских дружин конца XIII в., в глазах хрониста мало чем отличались от соответствующих доспехов конных воинов других народов, н поэтому он считал возможным применять при их описании литературные штампы немецкого рыцарского эпоса.
Иначе обстоит дело со стрелковым вооружением русских ополчений. Хронист каждый раз подчеркивает, что в русском войске было много стрелков. Он считает нужным это сделать и при рассказе о псковском войске (стих 2110), и при рассказе о вооружении суздальских отрядов Александра Невского (стих 2216). Когда хронист описывает бой, соответствующий Ледовому побоищу русских источников, он считает нужным сообщить, что русские стрелки были построены перед княжеским отрядом (дружиной) и мужественно приняли на себя первый натиск рыцарской конницы (стихи 2241–2243). В.Т. Пашуто отмечает, что такое использование стрелков вполне соответствовало тактике того времени, и указывает на аналогичное боевое построение войск галицко-волынского князя Даниила Романовича. Только Пашуто называет оружие русских стрелков во время боя на льду «самострелами» (синоним к термину арбалет),[316] в то время как хронист имел в виду русских стрелков из лука. Слово bogen — «лук» встречается в хронике два раза и всегда в связи с русскими стрелками. В первый раз лук упомянут при описании вооружения рати Александра Невского (стих 2216), но второй раз речь идет о русских стрелках, пришедших на помощь литовскому князю Торейде (Thoreide)[317]. Здесь интересно то, что литовский князь пользовался помощью именно русских стрелков, вооружение и тактика которых были, по-видимому, очень эффективны в борьбе с немецкими крестоносцами. Действенную стрельбу русских лучников хронист отмечает также во время осады тартуского вышгорода в 1262 г.[318]
Что же касается стрелкового вооружения гарнизонов орденских замков, то хронист неоднократно отмечает, что орденские стрелки пользовались арбалетами[319].
Известно, что, несмотря на повсеместное распространение лука в качестве охотничьего оружия, он только у отдельных пародов стал массовым боевым оружием. Если, например, у древних римлян лук не был в почете и в их войсках отряды лучников, как правило, состояли из федератов, то в средневековой Англии, наоборот, лук стал действительно национальным боевым оружием. Английские лучники славились во всей Западной Европе вплоть до окончательного вытеснения лука огнестрельным ручным оружием. Англичане пользовались на войне гак называемым простым длинным луком. «Этот длинный лук был очень грозным оружием и обеспечил превосходство англичан над французами при Креси…», — пишет Ф. Энгельс[320]. Английские исследователи считают, что лучник мог произвести в минуту шесть прицельных выстрелов и поражать противника в условиях боя на расстоянии до 180 м, опытные снайперы стреляли на расстояние до 350 м.[321]
У прибалтийского народа земгалов лук и арбалет, по-видимому, не были сильно распространены как боевое оружие. Хронист рассказывает интересный эпизод, как земгалы, взяв орденский замок, оставили в живых одного пленного немецкого стрелка, чтобы он их научил пользоваться найденными в арсенале замка трофейными арбалетами. Много орденцев, не ожидавших со стороны земгалов стрельбы на расстояние, были ранены вновь обученными земгальскими арбалетчиками[322]. Это известие перекликается с вышеупомянутым рассказом о литовском князе Торейде, в ополчении которого тоже не хватало собственных стрелков.
Можно считать, что все эти особенности вооружения разных народов, с которыми встречался автор «Рифмованной хроники» в Ливонии, верно им подмечены и переданы.
О стрелках из лука в новгородском войске мы узнаем также из труда другого ливонского хрониста — Генриха Латвийского. Он сообщает, что новгородцы послали в помощь эстам для обороны Тарту — Юрьева от немецких крестоносцев бывшего кокнесского князя Вячко во главе отряда из двухсот лучников. В одном из сражений 1218 г. град русских стрел обратил в бегство отряды прибалтийских племен в составе войска немецких крестоносцев[323].
Долгое время исследователи, изучавшие русское оружие периода феодализма, относились с недоверием к вышеприведенным свидетельствам ливонских хроник и недооценивали значение лучников в составе новгородского войска[324]. Причиной такой точки зрения было почти полное отсутствие лукоз среди археологических находок.
Раскопки Новгородской археологической экспедиции внесли в этот вопрос окончательную ясность. На разных горизонтах культурного слоя в Новгороде найдено много деталей боевых луков и даже учебный детский лук. Эти находки позволяют установить, что новгородские луки были также длинными (не менее 190 см), но в отличие от английских и вообще западноевропейских луков они принадлежали к так называемому сложному типу (не в виде дуги, а в виде буквы М), распространенному у народов Востока.
Новгородские находки луков и стрел опубликованы А.Ф. Медведевым, там же приведено несколько стихов «Рифмованной хроники» в переводе А.В. Арциховского. По мнению Медведева, русский лук был в 3–4 раза скорострельнее арбалета[325].
Но так как самострел-арбалет был снабжен прикладом и механическим приспособлением для натягивания тетивы, то стрельба из него была проще и не требовала столь высокого индивидуального мастерства, как стрельба из лука. Поэтому со второй половины XIII в. самострелы получили довольно широкое распространение и на Руси, особенно при обороне городов. В Новгороде археологами найдено в разных частях города более двух десятков наконечников для арбалетных стрел. Но тем не менее сложный лук продолжал и в XIV–XV вв. быть основным русским стрелковым вооружением[326].
Таким образом, вывод, который можно сделать на основании вышеизложенного, тот, что автор «Рифмованной хроники» совершенно правильно заметил и отразил в тексте своего труда наличие в русском войске XIII в. большого числа стрелков, причем стрелков из лука, чем оно отличалось от ополчений некоторых прибалтийских народов и орденских отрядов, в составе которых были арбалетчики. Русские лучники умело пользовались своим оружием, нанося противникам большой урон, и западные агрессоры знали русских стрелков и правильно оценивали их как боевую силу. Лучники — это были в основном пешие вой, русский вооруженный народ, и, называя их всегда отдельно, хронист как бы противопоставлял их одетой в сияющие доспехи боярской коннице.
б. О князе «Герпольте»
Псковский князь с именем Герпольт известен только из «Рифмованной хроники». Все более поздние хронисты заимствуют это имя оттуда. Русские источники такого князя не знают, да и само имя имеет необычную форму. Несомненно оно представляет собой искаженное или переделанное на немецкий лад русское имя. Попытки расшифровки этого имени производились с конца XVII в. Они основывались на том, что в средневековой письменности стран, расположенных на берегах Балтийского моря, буквой g обозначался не взрывной звук, а щелевой и что вследствие этого русские слова, начинающиеся с йотированных гласных, часто транскрибировались латиницей при помощи буквы g.[327] Основываясь на этом, некоторые историки не сомневались в том, что за транскрипцией Gerpolt скрывается русское имя, первая часть которого образована от корня «яр», вторую же часть они подбирали по созвучию со слогом «polt», получая таким образом имя Ярополк. Это казалось тем более правдоподобным, что такая замена элемента «полк» в славянском имени на германское «bold» («bald») была уже известна из средневековых источников. В «Анналах монастыря Фульда» имя Святополк передано формами Zwentibulchus, Zwentibaldus, Zuentipoldus[328].
Толкование Герпольт — Ярополк мы находим у Христ. Кельха, Иог. Г. Арндта и К.Е. Напьерского[329]. Самый последний исследователь этого вопроса В.Т. Пашуто также придерживается такой расшифровки и высказывает предположение, что этот Ярополк был в интересующее нас время наместником новгородского князя в Пскове и что он же позже упоминается в Новгородской первой летописи под 1269 г. как участник похода на Раквере[330]. Были и другие отождествления Герпольта «Рифмованной хроники». Так, П. ф. ОстенСакен полагает что за этим именем скрывается известный из летописи псковский посадник Твердило Иванкович[331]. С.М. Соловьев считал возможным, что хронист так называл псковского воеводу Гавриила Гориславича[332].
Мы считаем, что ближе всего подошли к истине П. Гетце и А.М. Амманн. Эти исследователи полагают, что Герпольт — это князь Ярослав Владимирович из рода смоленских Ростиславичей, единственный русский князь, который в те годы активно поддерживал нападение немецких крестоносцев на Русь[333]. Летописи содержат ряд известий об этом князе-изменнике[334]. В частности, по свидетельству летописей, Ярослав Владимирович лично участвовал в походе немецких рыцарей 1240 г. на Изборск,[335] т. е. в том самом походе, который затем завершился захватом немцами Пскова. Весьма вероятно, что именно этого князя подразумевал автор хроники, упоминая загадочного Герпольта, помогавшего немецким рыцарям овладеть Псковом.
Подобное предположение подтверждается соображениями филологического характера. Закономерность передачи русского «Яр» через немецкое «Ger» была уже показана выше[336]. Вторая половина имени Ярослава претерпела в хронике такое же изменение, как и вторая половина названия Изборска — Isburc, т. е. была онемечена. Русский второй компонент личных имен «слав» был заменен сходным по значению элементом немецких имен «polt(d)»[337]. Такой тип адаптации иноязычных имен, состоящий в том, что первая часть имени сохраняется, а вторая заменяется элементом того языка, который его воспринимает и приспосабливает, встречается часто, в том числе и в русском языке[338].
То, что в Герпольте «Рифмованной хроники» и в князе Ярославе Владимировиче русских источников мы должны видеть одно и то же лицо, подтверждается также всей жизнедеятельностью этого князя-изменника. Ярослав Владимирович принадлежал к той группировке псковских князей и бояр, которые с самого начала немецкой агрессии, боясь потерять в борьбе с немцами свою власть и свои доходы в эстонских и русских землях, пошли на предательский сговор с крестоносцами.
Уже отец Ярослава, псковский князь Владимир Мстиславович, был изгнан из Пскова в 1213 г. за дружбу с немцами (он выдал в 1212 г. одну из своих дочерей замуж за крестоносца Теодориха, брата рижского епископа Альберта;[339] этим самым он породнился и с будущим тартуским епископом Германом, тоже братом Альберта). После изгнания из Пскова Владимир дважды уходил из русских земель в Ливонию, где принимал участие в качестве фогта захватчиков в ограблении и порабощении прибалтийских народов[340]. Но очень скоро он увидел, что немецкие феодалы не так уж охотно делят с ним свою добычу; тогда он вернулся на Русь и стал врагом ливонских немцев[341]. Он умер после 1225 или 1226 г. (последние упоминания его имени в летописи)[342].
По примеру своего отца Ярослав Владимирович неоднократно изменял русским интересам и переходил на сторону ливонских немцев (в 1214 г., в начале и в конце 1230-х гг.). Считая Псковскую землю своим наследием, Ярослав дважды делал попытки вернуться в Псков с помощью немцев. В 1233 г. он вместе с немцами и группой новгородских бояр-перебежчиков («Борисова чадь» летописи) «изгоном» временно захватил Изборск, но попал в плен[343]. По-видимому, ему удалось скоро освободиться, так как в 1240 г. мы его опять находим в рядах немецко-датского войска во время его грабительского похода на Изборск и Псков[344]. После сдачи Пскова немцам он, возможно, был ими водворен в Псков в качестве князя-марионетки, который, по данным «Рифмованной хроники», под онемеченным именем Герпольт немедленно и «добровольно» передал по договору ордену в управление Псковскую землю.
Ставку на Ярослава — Герпольта делал не только орден, но и римская курия, так как Ярослав был единственным русским князем, который был склонен перейти в католичество[345]. Н.М. Карамзин предполагает, что известное письмо папы Григория IX, в котором тот старается утвердить какого-то русского князя в его желании присоединиться к католической церкви, было адресовано Ярославу[346]. Б.Я. Рамм упоминает о письме папы Гонория III в Псков аналогичного содержания; он относит его к 1228 г.[347] По-видимому, Ярослав незадолго до своей смерти (около 1245 г.) действительно стал католиком, так как существует документ 1299 г., где упоминается дарственный акт Ярослава, в котором он свою отчину, Псковскую землю, передает дерптскому епископству[348]. А.М. Амманн лично изучал оригинал этого документа в Стокгольмском государственном архиве и дает в своей работе его фотокопию. Он считает, что упоминаемый в документе дар Ярослава тождествен с его уступкой Псковской земли в 1240 г. после захвата Пскова крестоносцами[349]. Но этому мнению противоречит то обстоятельство, что в 1240 г., по данным «Рифмованной хроники», Ярослав передал Псковскую землю в руки ордена, тогда как в стокгольмском же акте речь идет о даре еще не завоеванного Псковского княжества тартускому епископству. Орден и епископство должны рассматриваться как совершенно разные юридические лица. Видимо, князь Ярослав — Герпольт Владимирович два раза за свою жизнь изменника предал и продал свою «отчину» — Псковскую землю. Таким образом, наиболее вероятно, что под именем князя Герпольта в «Рифмованной хронике» подразумевался князь Ярослав Владимирович.
Однако объективности ради следует указать и обстоятельства, говорящие не в пользу этого вывода. В русских летописях прямо говорится, что Ярослав Владимирович пришел в 1240 г. на Русь вместе с войском немецких рыцарей. Из текста же «Рифмованной хроники» скорее следует, что Герпольт находился во Пскове и был псковским князем в то время, когда немецкие рыцари подошли к городу и начали осаду, и что Герпольт, сидя во Пскове, вел переговоры с рыцарями и отдал и город, и все княжество немецкому ордену.
Видимо, ко времени составления «Рифмованной хроники» в Ливонии сохранились лишь глухие воспоминания о том, что какой-то псковский князь Герпольт (Герцеслав) сыграл важную роль при овладении немецкими рыцарями Псковом, но в чем конкретно состояла эта роль, в чьем стане находился князь во время похода на Изборск и Псков — об этом уже не помнили. Кроме того, ко времени составления хроники сохранялись и какие-то воспоминания о том, что во время тех же событий князь Герпольт — Ярослав официально уступил Псковское княжество немецким завоевателям. И поскольку в Ливонии наряду с этим помнили, что Псков во время данного похода не был взят военным путем, а был захвачен путем переговоров с русскими, был добровольно сдан городскими властями, хронист связал все эти сведения воедино, решив, что если Псков был сдан и в этих событиях участвовал псковский князь Герпольт, то, значит, именно он и сдал город немцам.
Иными словами, текст хроники, посвященный князю Герпольту, не может считаться вполне надежным источником и в целом, и в частностях. В нем достоверен лишь сам факт какого-то участия князя Герпольта — Ярослава в изменнической сдаче Пскова немецким рыцарям. Весьма вероятно, что пришедший вместе с рыцарским войском к стенам Пскова Ярослав в ходе начавшихся переговоров использовал свои личные связи с псковским боярством и помог немецкому командованию уговорить (а может быть — сыграл в переговорах решающую роль, т. е. уговорил) значительную часть псковских бояр сдать город немцам. Кроме того, Ярослав, по всей видимости, действительно сделал какое-то устное или письменное заявление о передаче своих наследственных прав на Псковское княжество ордену или Дерптскому епископству (а может быть — в разное время два заявления, одно в пользу ордена, другое — в пользу епископства), поскольку эти сведения хроники подтверждаются другими данными; однако было ли сделано Ярославом это заявление в 1240 г. в связи с захватом немцами Пскова (может быть, сразу после занятия города) или в совсем другое время, вне связи с данными событиями, — точно установить невозможно.
в. О магистре
Автор «Рифмованной хроники», описывая военные действия ордена против русских в первый, удачный для рыцарей период, два раза упоминает, что в этих делах личное участие принимал глава Ливонской ветви ордена — провинциальный магистр (нем. — Landmeister von Livland): магистр приходит с рыцарями на помощь тартускому епископу и принимает участие в походе на Изборск и Псков (стих 2078), он же берет на себя функции военно-административного управления в капитулировавшем Пскове (стих 2163). Что же касается второго периода войны, приведшего к полному поражению орденского войска, то хроника не содержит никаких указаний на то, кто же командовал братьями-рыцарями во время Ледового побоища и какова дальнейшая судьба этого неудачливого полководца.
Такое умалчивание о сановнике ордена, ответственном за его поражение, вполне соответствует назначению и стилю хроники, которая должна была восхвалять доблесть орденских рыцарей и мудрость их руководителей.
Автор хроники в своем повествовании использует как хронологическую канву периоды правления отдельных магистров. События, приведшие к битве на льду и к окончательному приостановлению наступления крестоносцев на Русь, он относит ко времени магистра Германа Балке, срок правления которого в Ливонии он определяет в пять с половиной лет (стихи 2281–2294). Но именно в этом хронист обнаруживает свою полную неосведомленность в хронологии событий внутренней жизни ордена, что можно объяснить лишь тем, что в его распоряжении совершенно не было письменных источников (хроник, актов и грамот) по истории ордена за этот период.
В действительности Герман Балке был ливонским ландмейстером не более двух лет (1237–1238 гг.). В начале марта 1239 г. он уже умер. Его преемником в Ливонии в 1238 г. стал Дитрих фон Грюнинген, который и был главой ливонской ветви ордена в интересующие нас годы (1238–1242 и 1244–1246 гг.). Но в событиях на ливоно-псковской и ливоно-новгородской границах он непосредственного участия не принимал, так как руководил в это время орденскими войсками, действовавшими против куршей и литовцев на территории Курляндии[350].
Так кто же был в действительности упоминаемый хронистом магистр? Этот вопрос еще в середине прошлого века поставил А. Энгельман[351]. Он приходит к выводу, что этим лицом был Андреас фон Вельвен, который у М. Тумлера значится ливонским вицемагистром в 1241 г.[352] Это тем более вероятно, что с этим орденским деятелем обычно отождествляют персонаж из Жития Александра Невского — Андреяша[353]. Этот Андреяш, охарактеризованный как «нѣкто силенъ от Западныя страны, иже нарицаются слугы божия», приезжает незадолго до похода ордена на Русь к Александру, чтобы лично узнать его[354]. Термин «слугы божия», который мы здесь находим, перекликается с летописным термином «божии рыторѣ», как в Новгородской летописи названы взятые в плен во время Ледового побоища орденские рыцари[355]. Только в «Житии» слово «рыторѣ» заменено в соответствии с жанром произведения более общепонятным «слугы». Э. Бонель относит поездку Вельвена в Новгород к весне или лету 1240 г.[356] Несомненно, что путешествие в это время видного орденского руководителя по Новгородской земле носило разведывательный характер[357].
То, что Андреас фон Вельвен заключил от имени ордена договор с сааремааским (эзельским) епископом о разделе светской и духовной власти в завоеванных русских землях, также подтверждает его руководящую роль в проведении крестового похода на Русь[358].
г. О потерях
Сведения о потерях в боях между русскими и немцами в 1240–1242 гг. приведены в «Рифмованной хронике» два раза: в рассказе о битве под Изборском, где указаны потери псковичей в 800 человек (стих 2120), и в рассказе о Ледовом побоище, где сообщается, что орденских рыцарей тогда было убито 20 человек, а 6 взято в плен (стихи 2260–2261).
Цифра потерь под Изборском хорошо согласуется с данными Псковской 2-й летописи, в которой мы соответственно находим цифру 600. Сопоставляя эти данные, можно сделать вывод, что эта битва была действительно кровопролитной: потери исчислялись сотнями павших участников, в том числе не менее 600 псковичей. Этот вывод подкрепляется указанием Новгородской 1-й летописи, что в этом сражении «плесковиць в сугонъ много побиша»[359]. Несомненно, что в число павших под Изборском русских включены не только бояре и другие «нарочитые» люди, как это часто бывает при указании потерь в источниках феодального периода, а действительно все убитые псковские воины, в том числе и рядовые ополченцы.
Хуже согласуются данные «Рифмованной хроники» и летописей относительно потерь крестоносцев во время битвы на льду. Незначительному числу убитых и взятых в плен орденских рыцарей (20 и 6), указанному хронистом, противостоят в летописи цифры 500 и 50[360].
Данные «Рифмованной хроники» с самого начала стали вызывать недоверие исследователей. Еще автор «Хроники Тевтонского ордена», писавший во второй половине XV в., увеличивает число убитых рыцарей до семидесяти. Правда, он в своем повествовании не выделяет отдельно Ледовое побоище, а объединяет его в одно сражение с военными действиями Александра Невского по освобождению Пскова и изгнанию немцев из Псковской земли. Из «Хроники Тевтонского ордена» число 70 было заимствовано Б. Руссовым, который к нему еще добавил из какого-то другого источника, возможно «Рифмованной хроники», и 6 попавших в плен рыцарей, считая их замученными в плену (см. тексты этих хроник в данной статье).
Одному из последних западноевропейских исследователей этого вопроса, А.М. Амманну, число убитых рыцарей, названное в «Рифмованной хронике», показалось настолько малым по сравнению с тем значением, которое он придает их разгрому в битве на льду, что он его подсознательно (он при этом ссылается на «Рифмованную хронику») увеличивает до 60 и сразу же рядом приводит 50, как число попавших в плен рыцарей, и другие данные о потерях немцев, почерпнутые им из русских летописей, которые ему казались более достоверным источником[361].
Из советских ученых В.Т. Пашуто выдвинул оригинальную гипотезу, чтобы объяснить вызывающие сомнения цифровые данные «Рифмованной хроники». Исходя из своего положения, что описание хроники зиждется на тексте каких-то не дошедших до нас «Дерптских аннал», Пашуто предполагает, что хронист здесь выдает за неизвестные ему потери орденских рыцарей вычитанные им из этих анналов действительные потери вассалов тартуского (дерптского) епископа, так как вряд ли он мог иметь представление о потерях орденцев, если даже не знал, кто из магистров участвовал в сражении[362].
Мы считаем, что при критической оценке числа убитых во время Ледового побоища рыцарей, сообщенного в «Рифмованной хронике», нужно иметь в виду, что хронист говорит не о потерях крестоносного войска вообще, а только о числе убитых «братьев-рыцарей», т. е. о рыцарях — действительных членах ордена. Поэтому при анализе этого числа нужно исходить из тех данных о числе орденских рыцарей в Ливонии и Пруссии, которые сохранились в источниках.
Из самой «Рифмованной хроники» мы узнаем, что в 1236 г. в битве при Шауляй, где литовцы разгромили крестоносное войско, руководимое орденом меченосцев, было убито 48 орденских рыцарей[363]. Это число хорошо согласуется с данными совершенно другого источника, папской буллы, которая называет число 50[364]. Потери рыцарей в этом сражении оценивались и оцениваются как почти полное уничтожение личного состава Ордена меченосцев, и эти потери привели к слиянию остатков этого — ордена с Тевтонским орденом в Пруссии. Для сравнения можно привлечь данные Новгородской летописи. В битве при Шауляй против литовцев на стороне ордена сражался и псковский вспомогательный отряд в 200 человек. Из них вернулись домой лишь 20 человек. Следовательно, потери побежденной стороны в этой битве доходили до 90%[365].
Для пополнения личного состава ордена в Ливонию был из Пруссии послан магистр Герман Балке с 54 рыцарями[366]. Это число также хорошо согласуется с числом убитых под Шауляй братьев-рыцарей. Таким образом, число орденских рыцарей, действовавших в Ливонии за несколько лет до начала агрессии ордена против Новгорода и Пскова, учитывая оставшихся в живых меченосцев и вновь прибывших тевтонцев, должно было находиться где-то между пятьюдесятью и стами, приближаясь к последнему числу, но вряд ли превышая его[367]. К 1242 г. оно, возможно, несколько увеличилось за счет новых подкреплений из Пруссии.
О составе и комплектовании крестоносного войска в Ливонии XIII в. содержится богатый и достоверный материал в «Рифмованной хронике». Так, например, перед походом в страну земгалов магистр ордена лично объездил епископов и датских вассалов, чтобы заручиться их участием. Специальные гонцы сообщили братьям-рыцарям в разных замках срок, когда те должны прибыть в Ригу, приведя с собой ополчение из подневольных общинников своей округи, ливов, лэттов, эстов[368]. Отдельные рыцари приводили с собой отряды до ста человек. Упоминается также большое число оруженосцев и военных слуг. Вместе с рыцарями отправлялись в поход по старой традиции бюргеры города Риги и паломники-крестоносцы из Германии, которые обычно прибывали морским путем сроком на год под водительством видных феодалов, чтобы участвовать в военных действиях по завоеванию Ливонии[369].
Это разношерстное войско на месте сбора разбивалось на отдельные отряды (знамена — baniere), командование которыми поручалось наиболее опытным и смелым рыцарям. Этим начальникам отрядов придавались проводники из местных жителей, и войско выступало в поход[370]. Число братьев-рыцарей, участвовавших в таких походах, мы находим у хрониста для более позднего времени (1268 г.). Мы узнаем, что из замков Вильянди, Леаль и Вейсенштейн прибыло 34 рыцаря (часть рыцарей из Вильянди была в это время в другом походе)[371]. Для осады Пскова в этом году магистр привел с собой 180 орденских рыцарей, в то время как все крестоносное войско исчислялось 18 тысячами[372]. На эти цифры уже указывал В.Т. Пашуто в неоднократно нами цитированной статье.
Из всего вышесказанного вытекает, что орденских братьев-рыцарей следует рассматривать не как основную массу крестоносного войска в Ливонии, а только как его главную организующую силу, как его командный состав и ядро тяжелой кавалерии.
Нужно также учесть, что одновременно с военными действиями против Новгорода и Пскова, приведшими к битве на льду, орден вел также войну в стране куршей, чтобы захватить эту территорию, разъединявшую прусские и ливонские владения ордена. Этими действиями руководил лично ливонский магистр Грюнинген во главе крупного отряда братьев-рыцарей[373].
А.А. Строков полагает, что в Ледовом побоище с каждой стороны участвовало примерно по 15 000 человек. Указанные в летописи потери крестоносцев убитыми и пленными в 550 тяжело вооруженных всадников он оценивает для того времени как исключительно большие[374]. Е.А. Разин высказывает мнение, что немецкое войско могло насчитывать 10–12 тыс., а новгородское — 15–17 тыс. человек[375].
В свете вышеизложенного нужно признать, что цифровые данные о потерях крестоносцев во время битвы на льду, которые мы находим как в летописях, так и в «Рифмованной хронике», заслуживают доверия. Они остаются в пределах, допустимых для численности войск, действовавших в данное время на данных территориях. Только «Рифмованная хроника» называет нам лишь число убитых и плененных рыцарей, действительных членов Тевтонского ордена, в то время как летописи приводят число всех убитых и взятых в плен «нарочитых» немцев, участников боя. Количество же убитых воинов из отрядов подвластных немцам чуди-эстов никто не считал, им, по выражению летописи, «несть числа».
д. Об источниках «Рифмованной хроники»
Большой интерес представляет собой вопрос об источниках «Рифмованной хроники», в частности вопрос о том, откуда автор хроники почерпнул свои сведения о развитии и конце орденского наступления на Русь в 1240–1242 гг. До настоящего времени многие исследователи полагают, что у хрониста был под руками какой-то письменный источник. При этом указывают на то, что в тексте хроники часто упоминается какая-то книга (buch) и грамоты (briefe). В свое время Ф. Вахтсмут, а совсем недавно В.Т. Пашуто выдвинули предположение, что этой книгой могли быть не дошедшие до нас «Тартуские [Дерптские] анналы», которыми хронист воспользовался для изложения русско-ливонских отношений в интересующий нас период[376].
Такой точке зрения можно противопоставить вывод, к которому пришел П. Экке на основе очень внимательного анализа всех мест хроники, где говорится о «книге» и «грамотах». П. Экке установил, что под «книгой» хронист всегда подразумевает свое собственное произведение[377]. Ввиду того что его хроника была предназначена для чтения вслух, он. резюмируя уже прочитанное или предупреждая о событиях, рассказываемых в последующих главах, очень часто прибегает к стереотипным фразам типа «как вам сообщает (сообщила) эта книга» или «эта книга вам все расскажет»[378].
Что же касается упоминаемых в хронике грамот, то они фигурируют в тексте там, где это требуют описываемые события, например, когда сообщается, что папский легат Вильгельм Моденский написал в Рим письмо о совершившемся в Ливонии чуде, или когда меченосцы пишут Герману фон Зальца письмо с просьбой принять их в состав Тевтонского ордена[379]. Сообщая о таких письмах, хронист никогда не говорит о том, что он их лично видел, читал и на их содержании строит свое повествование.
П. Экке приходит к выводу, что хронист не пользовался письменными источниками: там, где он не описывает события как современник и очевидец; он опирается лишь на устную традицию; о том же, что он пользовался списками магистров ордена, можно только предположить, прямых указаний на это текст хроники также не содержит[380].
В том месте, где хронист сам прямо ссылается на источники своих сведений, он пишет, что получил эти сведения от «мудрых людей»[381].
Произведенный нами повторный просмотр и анализ мест хроники с упоминанием «книги» и «грамот» полностью подтверждает наблюдения и выводы П. Экке об отсутствии у хрониста письменных источников.
Отсутствие каких-либо аннал в качестве источника у хрониста видно также из того, что он только три раза во всем тексте называет нам год[382]. Это, во-первых, 1143 г., к которому он на основании недостоверной традиции относит рукоположение первого епископа Ливонии Мейнарда (в действительности это произошло в 1186 г.). Кроме этого года, мы находим в хронике упомянутыми еще 1278 и 1290 гг. Оба эти года относятся к периоду, когда хронист лично находился в Ливонии, он их, следовательно, восстанавливает по собственной памяти, не нуждаясь для этого в каком-либо письменном источнике. Анналы (летописи) строятся как погодная запись событий. Если бы хронист пользовался в качестве источника каким-нибудь письменным трудом такого типа, то это несомненно отразилось бы на хронологической канве его изложения: он чаще приобщал бы события к тем или иным календарным датам, называя год. Хронист же организует свое изложение по периодам правления отдельных магистров ордена, не упоминая ни года их вступления в должность, ни года их выбытия.
Разберем теперь вопрос, откуда у хрониста могли быть известия о непосредственно интересующих нас событиях 1240–1242 гг. Отвергая возможность наличия письменного источника типа аннал, попытаемся определить принадлежность информатора хрониста к той или иной группировке ливонских немцев того времени. Ведь хронист прибыл в Ливонию в конце 70-х годов XIII в. и в это время вполне мог там встретить людей в возрасте шестидесяти лет и старше, которые были активными участниками похода на Псков и Ледового побоища.
Кто же был информатором хрониста? Мы считаем, что им не могло быть какое-нибудь руководящее лицо католической церкви (епископ или каноник) или ордена (магистр или комтур), так как хронист совершенно не видит в описываемых действиях ливонских духовных феодалов выполнение заранее составленного римской курией плана комбинированного крестового похода на Русь. В изложении хрониста все эти военные действия просто крупные, но обычные столкновения ливонских феодалов с русскими, вызванные чисто местными поводами (набеги псковичей на земли тартуского епископа).
Мы считаем также, что информация хрониста вообще не могла исходить от лица, так или иначе связанного с орденом (брата-рыцаря или клирика), так как в его рассказе совершенно не отражены такие важные самостоятельные действия орденцев, как захват Водской земли, постройка замка в Копорье, набеги на плодородные районы по р. Луге, а также позорный конец всей этой авантюры, их изгнание из этих захваченных земель Александром Невским.
Все исследователи единодушны в том, что события 1240–1242 гг. изложены хронистом очень узко, как бы с тартуской колокольни, по линии Тарту — Изборск — Псков, такими, какими мог их видеть участник тартуского епископского войска, не задумывающийся особенно о целях и планах своего сюзерена. Таким образом, мы склоняемся к тому, чтобы искать информатора хрониста среди рыцарей-вассалов тартуского епископа. Укрепленным местом жительства большой группы таких рыцарей-вассалов тартуской епископии был замок Медвежья голова (Отепя, Оденпэ), часто упоминаемый в русских летописях. Этот епископский рыцарь, по-видимому, лично принимал участие в походе на Изборск и Псков и принадлежал к той части тартуского войска, которая, согласно тексту «Рифмованной хроники», в ходе битвы на льду своевременно вышла из боя (стихи 2257–2259), или, как сказано в летописи, «даша плещи»[383]. Cохранив себе таким образом жизнь, этот вассал тартуского епископа смог около сорока лет спустя рассказать любознательному хронисту об исторических событиях, участником которых ему удалось быть. Но ни он, ни хронист не были в состоянии правильно определить истинное значение этих событий.
2. «Хроника Ливонии» Германа фон Вартберге
Автор этой хроники — духовное лицо, капеллан магистра Ливонского ордена. Хроника написана латинской прозой. Дошла она до нас в единственной рукописи, хранившейся в Данцигском архиве. Описание событий в ней доведено до 1378 г. Считают, что она составлена несколькими годами позже. Падение Пскова и последующее его освобождение новгородцами описаны в ней очень лаконично. По неизвестной причине Вартберге относит эти события ко времени существования ордена меченосцев, т. е. ко времени до 1237 г.
Публикуемый ниже перевод отрывка из хроники Вартберге сделан на основе текста, изданного Э. Штрельке в «Собрании прусских хроник»[384].
«Item Castrum Ysborch Ruthenorum expugnavit. Rutheni vero Plescowenses cremata civilate eorum se illi subdiderünt. Reliquit autem idem magister duos fratres cum paucis ibi pro conservacione castri ad augmentandum numerum con-versorum. Sed Nogardenses hoc intelligentes relictos fratres cum familia subito amoverunt».
«Затем [он][385] приступом взял у русских замок Изборск[386]. Русские, вернее псковичи, сожгли свой город[387] и подчинились ему[388]. А тот магистр оставил там двух братьев-рыцарей с небольшими силами для береженья замка[389] и для того, чтобы увеличилось число обращаемых в католичество[390]. Но новгородцы этих упомянутых оставленных братьев-рыцарей с их слугами внезапно изгнали»[391].
3. Хроника Тевтонского ордена
«Хроника Тевтонского ордена» — это официальная история ордена; списки хроники хранились в замках и учреждениях ордена и служили для справок и для ознакомления рыцарей с прошлым их организации. Она охватывает события до 1467 г. Время ее составления — вторая половина XV в. В хронику включены также разделы, излагающие историю ливонской ветви ордена. Главным источником для этих разделов до 1290 г. служила «Старшая ливонская Рифмованная хроника». Компилятор орденской хроники пересказывает, иногда очень сокращенно, ее содержание прозой. Язык дошедших до нас рукописей «Хроники Тевтонского ордена» — средненижненемецкий.
Разделы орденской хроники, касающиеся Ливонии, были выделены и отдельно изданы К.Э. Напьерским и Т. Кальмейером в первом томе собрания ливонских хроник[392]. Текст для этого издания был взят из хранившегося в Рижской городской библиотеке списка хроники, который был сделан в 1597 г. по заказу рижского бургомистра и историка Франца Ниенштедта с рукописи второй половины XV в. Публикуемый здесь перевод отрывка «Хроники Тевтонского ордена» за 1238–1242 гг. сделан по тексту из «Scriptores rerum livonicarum», стр. 853. В примечаниях указывается на некоторые разночтения в кенигсбергской рукописи хроники под условным обозначением К.
Deße Mysterr Herman Valck bestalde tegen den Rußenn, de dem Orden vele Ledes deden, sunderlyck dem Byschopp Hermann von Dorpte, mith des Koninges Volcke, Vnd Meyster Herman toch mit macht In Rußlandt vor eyne Borch, geheyten Ißborch, Vnd de Rußen qwemen hyr tegen, Vnd dar warth gestreden vnnd gefochtenn sehrr. Die Chrysten behelden die auerhandt, Vnd dar bleuen doeth Achte hundert Rußenn, Vnd die anderen entschlogenn, Vnd der worth vele geuangenn. Deße Meyster mith synen Broderen, vndt Volck schlogenn er Telth vor Pleßkauwe, eyn Stadt also geheyten, Vp dath Velth Inn Rußlandt. De Meyster dede gebeden, dath syck eyn Iderr rede makede, Vmme tho stormen beyde borch und Statt. De Russen begerden eynen frede, Vnd die Pleßkowerr boden syck vnder denn Orden, wolden geuen vnd dar wordt eyn frede gemaket mith den Rußenn. Alß dath Geerpolth oer Konnyngh beleuede, dath de Borch vnd Statt vnd Alle, dath dar by lach, die gyngen vnder denn Ordenn vnd worden Christen. De Meyster besatte die Statt vnd Borch mith twen synen Brodercnn, vnd meth Chrysten Volcke, vnd löueden Godt, vnd syne benediede Moder, van grother Victorien vnd reysedenn wedderumb.
Van Lyfflandt
By diesem Meister Conradts tyden so was eyn grothe Stadt In Rußlandt gehethenn Neugardenn, vnd dar was eyn konningk Alexander. Diese vernam, dath die Van Pleßkouwe an den Duytzschenn Orden gegann wharenn, by dem Meyster Hermans tydenn van Salsa alß vorgeschreuen stehett. Deße Konninck Alexander makede syck rede mith eynem grothem Heere van Volcke, vnd toech mit grother macht vor Pleßkouwe, vnd wanth sie. Sunder die Chrystenn werdenn syck frommelyck, vnd die Duytzschenn wordenn verschlagen vnd gefangenn, vnnd schwerlick gemartelt, vnnd dar worden verschlagen seuentich Ordens Herenn, De Konnynck Alexander was froe tho syner Victorien, vnnd die Broder meth ehren Volck, De dar döth bleuen, worden Merteler Gades, vor denn Chrystenn gelouen.
«Этот магистр Герман Балк[393] воевал[394] в союзе с людьми короля[395] против русских, которые причиняли ордену много вреда, особенно дерптскому епископу Герману, и магистр Герман[396] пришел с силой к замку на Руси, называемому Изборск, и здесь выступили им навстречу русские, и завязался ожесточенный бой[397]. Христиане[398] победили, и там было убито восемьсот русских, другие обращены в бегство,[399] и из них многие взяты в плен[400]. Этот магистр со своими братьями-рыцарями и войском[401] разбили свои палатки на поле перед Псковом, так называется город на Руси. Магистр приказал,[402] чтобы каждый приготовился к штурму замка и города. Русские попросили мира, и псковичи подчинились ордену,[403] и тогда был заключен мир с русскими.
Князь Герпольт[404] согласился на то, чтобы замок и город и все прилежащие земли перешли в руки ордена и их жители стали христианами[405]. Магистр занял город и замок христианским отрядом [во главе] с двумя своими братьями-рыцарями,[406] и все возносили хвалу богу и его пречистой матери за большую победу и возвратились в Ливонию.
О Ливонии
Во времена этого магистра Конрада[407] был большой город на Руси, называемый Новгородом, и там был князем Александр[408]. Он узнал, что псковичи перешли под власть Тевтонского ордена, во времена магистра Германа фон Зальца,[409] как выше описано. Этот князь Александр собрался с большим войском[410] и с большой силой пришел к Пскову и взял его. Несмотря на то, что христиане храбро оборонялись, немцы были разбиты[411] и взяты в плен и подвергнуты тяжкой пытке,[412] и там было убито семьдесят орденских рыцарей. Князь Александр был рад своей победе, а братья-рыцари со своими людьми,[413] которые там были убиты, стали мучениками во имя бога, прославляемыми среди христиан».
4. «История Ливонии» Иогана Реннера
Иоган Реннер родился в середине 20-х годов XVI в. в Германии, умер в 80-х годах. 1554–1561 гг. он провел в Ливонии, где служил управителем канцелярии в некоторых орденских замках; после своего возвращения в Германию был нотариусом в Бремене. Составленная им «История Ливонии» написана на средненижненемецком языке (mittelniederdeutsch). Источником для приведенного здесь отрывка Реннеру служила «Рифмованная хроника». Перевод выполнен на основе текста, изданного Р. Гаусманом и К. Гельбаумом[414]. В сносках даны номера соответствующих стихов «Рифмованной хроники».
«Ock gewan de meister Isborch mit storme. Dar wurden de Russen gefangen edder geschlagen. Do de Plescouwers dit vornemen, rusteden se sich und quemen den ohren to hulpe, dar wort manlich gefochten up beiden siden. Averst der Russen worden 800 erschlagen, de schlachting geschach by Isborch in Ruszlandt, de andern nemen de flucht, den folgeden de Dudeschen na beth aver de Muddouw wente vor de Stadt Plescouw und belegerden de sulven, und als men sich tom stormen rustede, forchteden sich de Russen und begerden freden. De wort also gemaket, dat der Russen koning Gerpolt dem orden aver leth sloete und lande, dar mit dat storment under wegen bleve, wo dan ock geschach. Also leth de hermeister twe ridderbroder mit velen dusent thor besettinge im lande und toch wedder na hus, alse 9000 Russen weren gebleven und umbgekamen[415]. Alse dit dem koninge van Nougarden to welende wort, sammelde he ein groth folck und quam den Plescouwern to hulpe, vorjagede de beiden ridderbroders sampt den Dudeschen und nam dat lant wedder in, kerde dar na vedder to rugge. Dar na rustede sich koning Alexander van Suszdal, welches ock eine grote Stadt is in Ruszlandt, den schaden to wreken und quam mit groler macht in Liflandt, rovede und brande. Darjegen rustede sich de hermester. Desgeliken sande Herman bischop to Dorptc dem orden vele volckes tho hulpe und togen den Russen entjegen und oft se wol swack weren, so schlogen se doch mit den fienden, averst se worden nedder gelecht, dan der Russen weren wol 60 man up einen Dudschen. Hir bleven doth 20 ordens broder und 6 worden gefangen, der Dorptischen quemen vele wech. Do koning Alexander also den stridt beholden hadde, toch he wedder to hus, wowol he ock mannigen man vorlaren hedde».
«Также Изборск магистр взял приступом. Русские там были взяты в плен или убиты[416]. Когда псковичи это узнали, они вооружились и пришли своим на помощь, там храбро сражались с обеих сторон[417]. Но 800 русских было убито, бой происходил под Изборском на Руси, другие обратились в бегство, их преследовали немцы через реку Великую до города Пскова и осадили его, а когда стали готовиться к приступу, русские испугались и попросили мира[418]. Он был заключен на таких условиях, что князь русских Герпольт уступил ордену замки и земли, чтобы приступ не состоялся, что и было соблюдено[419]. Итак, магистр оставил для оккупации [Псковской] земли двух братьев-рыцарей со многими тысячами [немцев] и ушел опять домой, таким образом 9000 русских осталось [на поле брани] и погибло[420]. Когда это стало известно новгородскому князю, он собрал большое войско и пришел псковичам на помощь, прогнал обоих братьев-рыцарей вместе с немцами и вновь занял землю, после чего возвратился опять домой[421]. Затем вооружился князь Александр из Суздаля, который также большой город на Руси, чтобы отомстить за вред, [причиненный немцами], и пришел с большой силой в Ливонию, грабил и жег[422]. Против этого вооружился магистр[423]. Равным образом Герман, епископ дерптский, послал на помощь ордену много войска, и они выступили навстречу русским, и хотя они были слабы числом, но все же бились с врагами, но их одолели, так как русских было около 60 человек на одного немца[424]. Здесь было убито 20 орденских братьев, а 6 было взято в плен, из дерптцев многие спаслись[425]. После того как князь Александр таким образом одержал победу, он ушел опять домой, поскольку также потерял много людей»[426].
5. «Хроника Ливонии» Бальтазара Руссова
Бальтазар Руссов (ок. 1542–1602) был лютеранским пастором в г. Ревеле. В 1578 г. им была опубликована получившая большое распространение «Хроника Ливонии». Написана она на нижненемецком языке. Излагая события 1238–1242 гг., Руссов ограничивается несколько сокращенным пересказом соответствующего места «Хроники Тевтонского ордена». Те немногие места, где Руссов дополняет свой источник, оговорены нами в примечаниях.
…de Köninck tho Dennemarcken… hefft ock eine stadtlike Krygesmacht van Volcke wedder de Vnchristen dem Orden tho hiilpe geschicket, mit welckerem Volcke de Meister Herman Valcke, sick wedder de Rüssen gerüstet hefft, de dem Orden, vnde insunderheit dem Bisschop Herman tho Dörpte, des affgedrungenen Dörptescher. huses haluen, ane vnderladt groten schaden thogeföget hebben. Derwegen de Meister mit groter macht in Rüßlandt vor Iseborg gerücket ys, vnde hefft dar mit den Rüssen gestreden, erer vele ncdder gelecht, vnde de öuerigen in de flucht geschlagen. Darna hebben sick de Meisler vnde Bisschop Herman tho Dörpte, mit dem gantzen Heer vor de Stadt Pleßkow in Rüßlandt gelegert, vnde hebben de Stadt stormen willen. Auerst de Rüssen in der Pleßkow, hebben einen Frede begeret, vnd sick dem Orden thoergeuende erbaden, Welckes denn mit beleuinge Gerpolts des Rüssischen Forsten ock geschehen ys, do ys beyde dat Schlot vnde de Stadt Pleßkow, dem Meister auerantwordet geworden, vnd de Meister hefft dat Schlot vnde det Stadt mit Ordensbrödern vnde mit Christen Volcke wol besettet, vnde hebben samptliken Godt gelauet vnde gedancket, vor de grote auerwinninge, vnde sint darna wedderumine na Lyfflandt gereyset. Auerst Alexander de Förste van Nowgarden, hefft dem Orden de Pleßkow wedderumme affgewunnen, do men schreff 1244. De Christen hebben sick wol Ridderliken geweret, auerst thorn lesten hebben se vorlaren geuen möten. Do sint erschlagen 70. Ordensbröder, mit velem düdeschen Volcke, vnde 6. Bröder sint gefangen, vnde tho dode gemartert worden[427].
«…король Дании… послал также на помощь ордену против нехристей значительную воинскую силу, с каковым войском магистр Герман Балк вооружился против русских, которые ордену, а особенно дерптскому епископу Герману из-за захваченного дерптского замка[428] беспрестанно причиняли большой вред. Поэтому магистр вторгся с большой силой в Русскую землю, к Изборску, и там сражался с русскими, многих из них перебил, а остальных обратил в бегство. Затем магистр и дерптский епископ Герман со всем войском расположились лагерем перед городом Псковом на Руси и намеревались штурмовать город. Но русские в Пскове запросили мира и выразили готовность сдаться ордену, что и произошло с согласия русского князя Герпольта, тогда замок и город Псков были сданы магистру, и магистр крепко[429] занял замок и город орденскими рыцарями и христианским войском,[430] и все возносили хвалу и благодарность богу за большую победу, а затем обратно возвратились в Ливонию. Но новгородский князь Александр обратно отвоевал от ордена Псков в 1244 году[431]. Христиане, правда, сражались мужественно, но в конце концов они потерпели поражение. Тогда было убито семьдесят орденских рыцарей с многими из немецкого войска, а шесть братьев-рыцарей попали в плен и были замучены до смерти».
Из приведенных текстов и из комментариев с полной очевидностью явствует, что все тексты поздних прибалтийских хроник XIV–XVI вв., описывающие немецкую агрессию против Руси 1240–1242 гг., восходят к соответствующей части «Рифмованной хроники» и являются ее сильно сокращенными пересказами. В приведенных текстах есть несколько известий, отсутствующих в «Рифмованной хронике», но, как было показано в комментариях, ни одно из этих известий не может быть возведено к какому-либо достоверному дополнительному источнику (письменному или устному); по всей видимости, все расхождения между текстами поздних хроник и текстом «Рифмованной хроники» являются просто плодами литературного творчества поздних хронистов, кое-где добавлявших от себя (и по своему разумению) отдельные детали в освещение событий, целиком заимствуемое из «Рифмованной хроники».
Таким образом, из рассмотренных памятников только «Рифмованная хроника» может служить достоверным источником для изучения Ледового побоища и предшествовавших ему событий 1240–1242 гг.
Очевидно, в Прибалтике в XIII в. был создан только один повествовательный памятник, описывающий военные действия с Русью 1240–1242 гг. Автор этого памятника использовал сведения об этих событиях, сохранившиеся в памяти ливонских рыцарей к концу XIII в. (а может быть, частично и зафиксированные в каком-то более раннем письменном памятнике). Есть все основания считать, что автор «Рифмованной хроники» использовал все имевшиеся у него сведения, ибо в ряде случаев в ходе изложения ему явно не хватало конкретного материала и он должен был для связности рассказа дополнять и разбавлять известные ему конкретные данные литературными домыслами, описаниями сверкающих доспехов и т. п. Видимо, уже к концу XIII в. в Ливонии сохранилось немного сведений о событиях 1240–1242 гг. Тем более ценно, что эти немногие сведения были сбережены «Рифмованной хроникой» до наших дней.
Заключение геолого-археологической комиссии
Археологическое и геологическое обследование района деревень Чудская Рудница, Заходы, Пнево и Путьково, проведенное 25–28 июля с. г. группой научных работников отдела истории русской культуры Государственного Эрмитажа, во главе с В.Д. Белецким, с участием инженера-геолога В.С. Кузнецовой, установило следующее:
1. Старые Могилы у дер. Заходы представляют собой несколько продолговатый холм естественного происхождения, на вершине которого имеются четыре поздних захоронения, не ранее конца XVIII в.
2. Находящаяся между деревнями Пнево и Путьково небольшая песчаная возвышенность, именуемая населением Старая Застава, является не курганом, а холмом естественного происхождения.
3. Вблизи этого холма, на песчаных выдувах, обнаружены культурные остатки XIV–XV вв. (обломки сосудов, куски обожженной глины, обломки железных предметов). Близ дер. Путьково, слева от дороги из дер. Пнево, на аналогичных выдувах были обнаружены обломки глиняных сосудов XII–XV вв. Среди керамических остатков встречены обломки вылепленных вручную сосудов IX–X вв.
4. Небольшой могильник из жальников у дер. Пнево, судя по вскрытым захоронениям, должен быть отнесен к XIV–XV вв. В 100–150 м к юго-западу от могильника на выдувах песчаных всхолмлений обнаружены выходы культурных остатков (керамика, обломки железных предметов, обломки кирпичей), указывающие на существовавшее в этом месте в XIV–XV вв. небольшое поселение.
5. Береговая полоса к северу от Пнева имеет низменный характер с заболоченной поймой. Она обильно поросла тростником. Место существовавшей тут еще в конце XVIII в. дер. Черемша в настоящее время затоплено водами Теплого озера, и эта деревня перестала существовать (подобно тому, как это произошло в прошлом и с первоначальным местом дер. Чудская Рудница).
6. В обследованной местности отсутствуют сколько-нибудь значительные, с геологической точки зрения, по своей величине валуны или выходы коренных пород, которые могли бы по этой причине играть в прошлом роль ориентира для летописца или послужить населению основанием назвать по ним те или иные находившиеся поблизости участки местности (острова, урочища и т. п.).
Руководитель группы научных работников Государственного Эрмитажа В.Д. Белецкий.
Инженер-геолог В.С. Кузнецова.
28 июля 1963 г.
дер. Пнево.
Список сокращений
БСЭ — Большая советская энциклопедия.
ГБЛ — Государственная Библиотека СССР им. В.И. Ленина.
ГВНП — Грамоты Великого Новгорода и Пскова под редакцией С.Н. Валка. М.—Л., 1949.
ГПБ — Государственная Публичная библиотека им. Салтыкова-Щедрина.
ИИ — Институт истории АН СССР.
ИЭ — Институт этнографии АН СССР.
МАР — Материалы по археологии России.
НПЛ — Новгородская 1-я летопись старшего и младшего изводов под редакцией А.Н. Насонова. М., 1950.
ПСРЛ — Полное собрание русских летописей.
СА — Советская археология.
lr — Livländische Reimchronik, herausgegeben von Leo Meyer. Paderborn, 1876.
f — folgende (следующие).
v — vers (стих).
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги