Слуга Государев 7. Ледяная война

Глава 15

Албазин.

9–16 мая 1683 года

Было видно, что людям не особенно нравиться, что прибыл какой-то хлыщ да еще из черта на куличках и начинает продвигать свою волю. Нет, оно-то понятно, что право имеет. И не столько потому, что прислан царем. Белый царь для здешних мест — это скорее образ. Сюда порядок московский почти и не доходит, все вольница бытует, ограниченная здравым смыслом и условиями выживания. Так что Голицын — чужой.

Но его уважают и будут уважать, как и слушать. У него сила. Число и умения казаков и служивых — вот главная ценность в этих местах. Ну а будет и то и другое, появится и серебро и золото. Вопрос только в том, что тратить эти китайские монеты негде. Голицын даже не предполагал, сколь небедные в Албазине люди. С такими деньгами, да в Москве казаки могли бы весьма небедно жить и открывать свои мануфактуры.

«Немец» Афанасий Бейтон почесал свою рыжую бороду.

— Когда нападения ждать нынче, если те три тысячи воинов циньцев не придут, и не ведаю. Там жа война со срединным Китаем. Разведку я послал, князь. Может, казаки кого из «языков» и приведут, чтобы спросить с пристрастием. Но думаю я, что времени у нас… и много, и мало. Нынешним летом большой ратью могут не прийти.

— Отчего же?

— На неделю переходов вниз по Амуру мы берег проверяли. Никаких свидетельств, что китайцы выдвигаются, нет. Они ведь как воюют? Сперва загодя посылают своих обозников и кули — рабочий люд так именуют — чтобы те места стоянок готовили, амбары для риса рубили, дороги гатили. За три месяца до прихода армии готовятся. А раз никого нет — значит, до холодов не успеют. Скорее всего, по весне явятся, как лед сойдет.

Тут в разговор решительно вмешался Алексей Толбузин, воевода и первый заместитель Бейтона. Человек жесткий, битый, с пронзительным взглядом из-под кустистых бровей.

— Дозволь слово молвить, боярин.

Голицын кивнул.

— Если они и желали напасть нынче, то весть о твоем подходе их упредит и напугает, — сказал Толбузин, рубя воздух широкой ладонью. — Теперь они думать будут, как бы поразить нас неисчислимым числом. А для сбора великой орды им нужно время. Они, маньчжуры, неспешные. Идут всегда медленно, окруженные обозами, слугами, шатрами. Но воюют зело хорошо и упорно. Нельзя их недооценивать. У них четыреста тысяч армия, и вовсе их две… Там сложно все, я и не ведаю, но одни китайцы подчинились маньчжурам и воюют за них.

Василий Васильевич Голицын вновь задумался, опершись на балюстраду. Ветер трепал полы его богатого кафтана.

В который раз он размышлял над тонкой гранью между войной и миром. Дипломатия, в которой он был искушен, как никто другой в России, возможна лишь в двух случаях. Либо, когда обе стороны понимают, что взаимным кровопролитием ничего не добьются, либо, когда одна сторона уже на грани разгрома и молит о мире любой ценой.

Но здесь, на Амуре, ни того, ни другого еще не случилось. Значит без войны никак не обойтись. Ну или демонстрации силы, но такой… А как убоятся китайцы десяти тысяч, если у них четыреста тысяч?

Китайский Богдыхан Канси не знал истинной силы русских. Да, его войска уже неоднократно стыкались с казаками Бейтона и Толбузина, и нельзя сказать, чтобы маньчжуры выходили из этих стычек победителями. Казаки дрались люто.

Но Лантань, китайский полководец, не знал главного. Он не знал, что половина регулярного московского войска, приведенного Голицыным, сейчас рассредоточена по разным острогам от Енисейска до Нерчинска, ожидая приказа сомкнуть ряды. И потому очень скоро русских в Албазине вдруг станет вдвое больше.

Не знали китайцы и о новом оружии.

Голицын вспомнил, как на полигоне под Москвой смотрел на работу метких стрелков-преображенцев. Он сам, скинув соболью шубу, стрелял из новых нарезных винтовок — «винтовальных пищалей», — чтобы лично понимать смертоносность этого оружия. И пришел в сущий восторг.

По сведениям лазутчиков, которые скрупулезно собирал Голицын, тяжелые китайские «лом-пушки» били чугунными ядрами не дальше чем на четыреста пятьдесят шагов. Могли и дальше, если задрать ствол, но тогда при повышенном заряде пороха пушку просто разрывало, убивая своих же артиллеристов.

А вот русские стрелки из винтовок, пусть и не с абсолютной меткостью, но уверенно разили ростовую цель на расстоянии более пятисот шагов! То есть, преображенцы могли выбивать вражеских пушкарей еще до того, как те подкатят свои орудия на дистанцию выстрела.

А если прибавить к этому отличные полковые пушки, первые, что были отлиты на уральских заводах и привезены Голицыным сквозь тайгу… Преимущество могло оказаться на стороне русских, даже если китайцы пришлют сюда пятидесятитысячную армию. Да хоть стотысячную. Но четырехтысячную? Такие цифры были не постижимы. Сколько это?

Стены выдержать должны, тем более, что с князем есть и те, кто умеет делать цемент из золы. И уже в ближайшее время начнется переустройство всей обороны.

Главное — чтобы хватило пороха, свинца, картечи. И чтобы не лопнули стволы орудий от перегрева. А то Антуфьев на своих заводах на Урале лил пушки впопыхах, спешно.

Князь обернулся к старшинам албазинским.

— Есть ли у вас кого послать к китайцам? Сказать, что мы готовы к переговорам? — спросил Голицын тихим, но твердым голосом.

Бейтон и Толбузин переглянулись.

— Они же сами ждут нашего ответа на свои условия по сдаче города, токмо жа давеча присылали. А мы и не ответили, — сказал Толбузин. — Так что найдем. Любого из толковых казаков можем послать. Переводчики имеются.

— Не убьют посланца? Маньчжуры скоры на расправу, — сомнение мелькнуло в глазах князя.

— Не посмеют, — уверенно мотнул головой Толбузин. — Уже одно то, что ты, ближний царский боярин, привел сюда войско регулярное, их охладит. Убивать послов при такой силе они не станут, побоятся гнев навлечь до времени. И они порою много думают и готовы говорить. Не лихие, как степняки.

Голицын усмехнулся. Взгляд его стал по-лисьи хитрым. Он шагнул ближе к командирам гарнизона и заговорил так тихо, чтобы слышали только они двое.

— То, что я сейчас скажу, должно остаться здесь. Враг ни в коем случае не должен знать о том, сколь много у нас войска и какое у нас оружие, — князь чеканил каждое слово. — Пусть Лантань, или как там зовут циньца-полководца, думает, что мы слабы. Пусть приведет весной ровно столько своих воинов, чтобы мы с нашими скрытыми силами смогли перемолоть их под этими стенами. Выбьем первую армию — на вторую у них пылу поубавится, а там, глядишь, и сами о мире запросят. На наших условиях. Ясно ли говорю?

Афанасий Иванович Бейтон, немец, ставший русским патриотом, медленно кивнул, расплываясь в хищной улыбке:

— Понятно, Василий Васильевич. Заманим медведя в берлогу… а там и рогатину подставим. Так а что до того, чтобы подмога прибывала? — спросил Бейтон.

— В пути и к осени будут три полка. Один драгунский…

— Какой? — спросил Талбузин.

Голицын усмехнулся и рассказал о новом в России роду войск.

— Задачи ставит государь перед нами, кабы Амур прочно взяли. Тут хлеб будет родить и кормить нужно многих, Енисейск и Нерчин…

Тишина в избе стояла такая, что слышно было, как скребется мышь под полом. Казачьи старшины переваривали услышанное. Выжить бы, а тут сельское хозяйство развивать. Да у них, сколько не сеяли, китайцы все едино выжигали. Может в этот раз получится собрать урожай? А так да — землица тут хорошая и погода не самая капризная.

До сего дня Албазин был, по сути, большим зимовьем. Чуть меньше тысячи защитников за стенами. Еще сотни три разбросаны по малым заимкам и слободам, которые и острожками-то не назовешь — так, тын да вышка, чтобы мужиков от лихих людей беречь, а не от регулярной армии. Да, поля уже распахали, хлеб сеяли, но каждый понимал, что они здесь — смертники. Отрезанный ломоть.

И вот этот московский барин в шелках говорит им такое, от чего голова идет кругом.

— Три тысячи… — прошептал Толбузин. — Рейтары… Это ж сила, какой Амур не видел. Драгуны енти ешо.

— Это только начало, Алексей Ларионович, — Голицын отпил вина, наслаждаясь произведенным эффектом. — Мне их здесь всех сразу кормить нечем, потому идут частями. Каждую ночь по триста-четыреста сабель подходить будут.

Князь встал, подошел к карте, висевшей на стене. Дряная, надо сказать карта. На удивление у него даже лучше из Москвы привезенная. Голицын присмотрелся и провел пальцем жирную черту вдоль нарисованного русла реки.

— Вот так и пойдут. И не только воины. Обозы еще идут. С припасом, с инструментом, с людьми семейными. Семян везу я вам, овощей таких, что здесь и не видывали, но расти будут, земля тут жирная. Всего со мной людей идет — более десяти тысяч душ.

— Десять… тысяч? — Бейтон побледнел, вцепившись в край стола. — Где ж их располагать?

— А ты как думал? — усмехнулся Голицын. — Мы не воевать пришли, мы жить пришли. Амур русским будет. Крепко держать станем. План таков: не один Албазин крепить будем, а сразу три крепости возведем. Рядом, в полупереходе друг от друга, чтобы огнем перекрывали проход и на помощь прийти могли. Так встанем, что маньчжурам и подумать страшно будет сюда сунуться.

Голицын замолчал, оглядывая своих командиров. И тут случилось то, чего он, циничный царедворец, не ожидал.

Суровые мужики, прошедшие огонь и воду, начали ломаться. Сперва кто-то хмыкнул, потом раздался нервный смешок. А потом они, забыв про чины и субординацию, повскакивали с лавок.

Началось братание. Есаулы обнимали сотников, хлопали друг друга по спинам так, что пыль летела. Кто-то, уткнувшись в рукав товарищу, не стесняясь, рыдал. Это были слезы не слабости, но облегчения. Годами они жили с мыслью, что Царь далеко, а Бог высоко, что они брошены на произвол судьбы умирать за клочок земли. А теперь… Они были не сироты. Они были нужны. Теперь за ними стояла Империя. Не циньская, своя русская, далекая, но, судя по всему, вспомнившая о сынах своих.

— Братцы! — голос Афанасия Бейтона дрожал, срываясь на фальцет. — Братцы, слышите⁈

Он повернулся к иконам, рухнул на колени и размашисто перекрестился. Немец!

— Нынче же… Сейчас же молебен начать! И два дня служить неустанно! За здоровье и славу государя нашего Петра Алексеевича! Что не забыл нас, сирот своих, вспомнил, силу дал! Чтобы мы прославили Россию и царствование его!

Голицын смотрел на коленопреклоненного «немца» и думал: «Какой он, к черту, немец? Фамилия одна осталась. А душа — русская, широкая, нараспашку. Ишь как заливается. И ведь искренне». Бейтон, хоть и крещен был давно в православие, особой набожностью не отличался, но тут прорвало. В такой момент русский человек всегда первым делом к Богу обращается.

Веселье и шум улеглись нескоро. Но когда эмоции схлынули, лица казаков и служивых людей вновь стали серьезными. Война никуда не делась. Но теперь нужно решать, как действовать иначе, непривычно, с использованием больших сил.

— А скажите мне, воеводы, — Голицын вернулся на свое место во главе стола. — Тут ведь рядом, сказывали, крепость китайская стоит. Айгунь, кажется?

— Есть такая, — кивнул Толбузин, вытирая слезы. — Похлипче нашей будет. Но там сидит воевода ихний, что следит за Амуром.

— Во-о-от… — протяжно сказал Голицын.

— Нешта брать Айгунь? — удивился Бейтон.

— Не думаю, что брать. Был бы повод наведаться, да силу показать.

— Так чем не повод? Они же приходили к нам давеча. Пожгли амбары, да людишек с дальних полей угнали в полон, — сказал Толбузин, словно бы сообщал о самом заурядном событии.

…Те три амбара, что китайцы сожгли во время воскресной вылазки, еще дымились, распространяя едкий запах горелого дерева и паленой солонины. Между тем, двумя днями ранее потеря такого запаса соли и вяленого мяса стала бы для гарнизона катастрофой, пока не будет собран ясырь, еды не было бы. Но теперь… нескончаемая вереница обозов тянулась за войском Голицына.

Князь, словно предвидя разорение, действовал с размахом, граничащим с преступлением. Еще в пути, понимая, что казенного пайка на такую ораву не хватит, он скупал продовольствие у местных племен и сибирских купцов по баснословным ценам. А когда кончалось золото — платил порохом и пищалями, рискуя головой за «расхищение арсенала». Зато теперь албазинские подвалы ломились от зерна и солонины. Голод крепости не грозил, даже если осада продлится год.

В Енисейске, а может даже и в Табольске, хлеба сейчас меньше, чем в Албазине. А Голицын еще и думал, что неплохо пограничных китайцев «пощипать».

— Тогда готовьтесь, люди русские, — Голицын оторвал взгляд от пепелища и повернулся к командирам. Глаза его холодно блеснули. — Навестим Айгунь. Долг платежом красен. Ну и покажем, но только часть, наших войск.

— Сожжем осиное гнездо? — азартно, с хищным прищуром спросил Афанасий Иванович.

— Нет же… Пока говорить хочу, — остудил его пыл Василий Васильевич. — Но покажем им, что сжечь можем в любой момент. Пусть поймут: время, когда они безнаказанно щипали нас за пятки, прошло. Теперь нас отсюда не сковырнуть. Нам самим время нужно. Нынче и стены иные возводить станем и бастионы ставить, рвы копать… Много работы, чтобы крепость стала неприступной. Обозы, опять же… Но соглашение нужно, чтобы они наших крестьян не трогали, хлеб соберем, сытнее станет и выживем.

Люди смотрели на Голицына и молили Богу, а кто и взывал к духам, чтобы слова московского хлыща оказались правдой.

Три дня ушло на то, чтобы дать отдых прибывшим полкам и начать масштабное строительство новых укреплений вокруг Албазина. Стук топоров не смолкал ни днем, ни ночью. А на рассвете четвертого дня ворота распахнулись.

Четыре сотни отборных конных рейтар и казаков вышли в поле, поднимая пыль. Одновременно от берега отчалили струги — речные суда, на носах которых хищно чернели жерла пушек. Еще три сотни бойцов, вооруженных новыми «винтовальными» пищалями, разместились на бортах.

Флотилия шла ходко, подгоняемая течением Амура. Когда впереди показались стены Айгуня — деревянные, потемневшие от времени башни, — на стругах засуетились пушкари. Пришли в движение и стрелки, вот только без суеты, словно бы с ленцой делали очень быстро все необходимые манипуляции. Движения штуцерников были отточены до автоматизма.

— Бах! Бах! Бах! — раскатисто ударили орудия, окутав реку белесыми облаками дыма.

Тяжелые чугунные ядра с гулом пронеслись над водой и с треском врезались в крепостную стену. Бревна застонали, полетела щепа, но сруб устоял. Однако Толбузин, наблюдавший за стрельбой с головного струга, расплылся в счастливой улыбке. Он видел то, чего не видели пока китайцы: стена не рухнула, но пошла трещинами, бревна выбило из пазов.

— Добрая работа! — крикнул он сквозь грохот. — Еще десяток таких гостинцев в одну точку — и будет пролом, хоть тройкой заезжай! Старые бревна. Им бы обновиться… Поджечь бы, так вся крепость и сгорела в раз.

Стоящий рядом Бейтон лишь молча кивнул, кусая губы. В отличие от восторженного товарища, он чувствовал странную растерянность. Вся его военная наука здесь, на границе, строилась на выживании: ударил — убежал, отбился — затаился.

Он привык быть дичью, которая иногда показывает зубы. А сейчас… Сейчас он впервые чувствовал себя хищником. И это требовало совсем иного мышления, иных навыков, управления отрядами. Как воевать, когда ты сильнее? Как не потерять голову от ощущения всемогущества?

Размышления албазинского воеводы прервал сухой, хлесткий треск — словно кто-то рвал плотную ткань. Это вступили в дело преображенцы.

— Куда палят? — недоуменно нахмурился Толбузин. — До стены триста шагов, не меньше! Порох только зря переводят и…

Но он осекся, когда посмотрел в подзорную трубу. На стене Айгуня, возле китайской пушки, которую расчет как раз пытался развернуть в сторону реки, творилось неладное. Один канонир вдруг взмахнул руками и кулем свалился вниз. Второй схватился за плечо, оседая на настил. Пули, выпущенные из нарезных штуцеров, били почти без промаха, выкашивая прислугу орудий задолго до того, как те могли открыть ответный огонь.

— Так бить можно! — выкрикнул Талбузин.

— Так мы накличем все войско циньцев. И вот тогда… — не закончил свою мысль Бейтон.