Легенда советской разведки - Н Кузнецов

Кузнецов тоже любил изредка посидеть у костра, правда, никогда о себе не рассказывал, но иногда декламировал стихи и охотно подпевал негромкому хору, особенно если затягивали "Ермака".

Днем же, если выпадало свободное время, Кузнецов-Грачев любил повозиться с несколькими ребятишками, по-разному попавшими в отряд: младшими Струтинскими Володей, Васей, Славой, Колей-"Маленьким" Янушевским, который одно время даже был его связным, и другими. Грачев пересказывал детям давно прочитанные им самим подходящие их возрасту книги, уральские сказы, разучивал с ними стихи, которых помнил множество.

Однажды Кузнецов вернулся из очередной поездки в Ровно, бережно прижимая к груди укутанного в офицерскую шинель, дрожащего от холода и пережитого страха мальчугана лет четырех. Найденыша звали Пиней, полного имени и фамилии он не знал. Родителей он потерял в ровенском гетто, сам же каким-то образом оказался в лесу, где и прятался несколько дней, пока на него, совершенно уже обессиленного, не натолкнулся случайно Кузнецов.

В отряде медики и девушки-радистки Пиню выходили, сшили для него одежонку, а потом самолетом отправили на Большую землю. Кузнецов скучал о нем, не раз говорил, что после войны обязательно разыщет мальчика, усыновит и воспитает.

"После войны..." О чем бы ни говорили у костра по вечерам, всегда возвращались к этой теме. Однажды кто-то из разведчиков-москвичей с беспокойством заметил:

- А далеко мы забрались, ребята. Сколько это времени топать домой придется...

Кузнецов же совершенно серьезно продолжил:

- Вам-то что, до Москвы только, а мне до Урала добираться.

Разведчики и партизаны, столько верст нашагавшие за эти месяцы во вражеском тылу, забыли даже, что существуют иные способы передвижения по земле, кроме пешего хождения.

Любил Кузнецов и посмеяться над разными веселыми историями, которые, как ни удивительно, то и дело происходили в суровой, в общем-то порой даже жестокой партизанской жизни. К одной из них - знаменитой истории о паре гнедых - он и сам имел некоторое отношение.

Вот как много лет назад эту историю пересказал автору А. Лукин.

"Случилось это еще весной 1943 года в лесу под селом Берестяны, когда отряд совершал переход, чтобы быть поближе к Ровно. Дорогу преградило вражеское подразделение. В бою противник был частью уничтожен, а частью рассеян. Партизанам же достались богатые трофеи: оружие, боеприпасы, целый обоз с продовольствием и фуражом. Взяли и принадлежавший немецкому командиру фаэтон, запряженный парой красавцев гнедых.

В те дни Николай Кузнецов готовился к очередной поездке в Ровно. Покончив с обсуждением задания, Кузнецов попросил Медведева:

- Дмитрий Николаевич, дайте мне этих гнедых.

Просьба была естественной. Отряд в то время не располагал еще ни легковыми автомобилями, ни мотоциклами. Не мог же Кузнецов в своей офицерской форме идти пешком тридцать километров до Ровно. Дать ему обычную крестьянскую телегу - тоже плохо. И все же командование было вынуждено отказать Николаю Ивановичу. Кто раньше ездил на этих лошадях - неизвестно, вдруг их в городе опознают?

Кузнецов это, конечно, понимал, но продолжал упрашивать. В конце концов он уговорил Медведева и меня, но с условием: только доехать на этих лошадях до города, а там бросить.

Прошел день, другой. Возвращаюсь откуда-то к своему чуму и вижу: стреноженные, отгоняя пышными хвостами мошкару, преспокойно щиплют травку эти самые гнедые.

Неужели что-то случилось с Кузнецовым? Ведь он должен вернуться не раньше чем через неделю и, разумеется, без коней. Срочно вызываю дежурного по штабу, спрашиваю:

- Что, Грачев вернулся?

Он отвечает:

- Никак нет.

- А лошади откуда?

- Из Ровно. Мажура и Бушнин привели.

Ничего не понимаю. Арсений Мажура и Георгий Бушнин были разведчиками отряда, выполнявшими в Ровно особое задание. Но ни один из них Кузнецова не знал! Вызываю к себе обоих. Ребята приходят довольные, сияющие. Наперебой докладывают: задание выполнили. Похвалил я их и осторожненько так, вроде бы невзначай, спрашиваю:

- А что это за лошадки там пасутся?

Мажура так и расцвел:

- Боевой трофей - в подарок командованию.

- Какой трофей? Откуда?

Мажура докладывает:

- Значит, выполнили мы задание, решили, что пора возвращаться в отряд. Идем по улице, вдруг видим, подкатывает к ресторации на шикарной бричке какой-то фриц, важный такой, весь в крестах. Переглянулись мы с Бушниным и враз решили, что такие добрые кони этому немцу ни к чему, а нам очень даже удобно будет на них до отряда добраться. Только этот фриц слез с брички...

Тут я похолодел. Неужели?..

-...и вошел в ресторацию, - продолжал, не замечая моей реакции, Мажура, - а солдат-кучер куда-то отлучился, как мы аккуратненько взяли лошадок под уздцы, отвели в сторонку и ходу! Вот и все.

Я сидел взмокший. Только и не хватало, чтобы из-за этих проклятых гнедых Мажура и Бушнин ухлопали Николая Кузнецова.

- Ладно, идите.

Так ничего и не поняв, Мажура и Бушнин ушли. А Медведеву и мне ничего не оставалось, как хоть порадоваться про себя хорошей конспирации, коли Мажура и Бушнин не узнали в немецком офицере и его кучере разведчиков из своего же отряда".

К концу лета 1943 года Кузнецов впервые ощутил, что долгие напряженные месяцы почти непрерывного пребывания в стане врагов отнюдь не прошли для него бесследно. Он, конечно, уже не испытывал прежней скованности, опасения совершить пустяковый, но необратимый по последствиям промах, однако постоянная нервная мобилизация оставалась по-прежнему его непременным спутником. Кузнецов понимал, что теперь, когда он стал среди гитлеровцев своим, у него появился новый враг - привыкание, способное привести к самоуверенности и беззаботности. А потому ни о каком ослаблении бдительности не могло быть и речи. Постоянная настороженность, установка на опасность стали как бы его второй натурой. А это изматывало даже его крепкую нервную систему.

Во время очередного наезда в отряд Николай Иванович так описал Альберту Цессарскому свой самый обычный день.

Рано утром он просыпается сразу, точно от толчка в плечо, и несколько минут лежит неподвижно, чутко прислушиваясь к тому, что происходит вокруг. Спать он привык, держа руки под подушкой, где всегда лежит с патроном в патроннике снятый с предохранителя пистолет. Затем встает, осторожно подходит к окну и из-под края занавески оглядывает улицу. Все спокойно.

Теперь можно побриться, умыться... Он идет в кухню, старается появиться там внезапно, чтобы поймать выражение лица хозяйки - не случилось ли чего за ночь, не подозревает ли она... Потом он одевается медленно, тщательно и выходит из дому. Здесь он особенно сосредоточен - не пропустить ни одного прохожего! - не следят ли за ним, не мелькнет ли удивление на чьем-либо лице - это значит, что-то неладно в его облике.

Потом в кафе встречи со знакомыми офицерами, обдумывание каждого слова, веселый, бодрый тон, улыбка. И огромное напряжение, когда рядом звучит русская или украинская речь, ничем не выдать, что понимает. И все это время бешеная работа памяти: запомнить, зафиксировать каждое заинтересовавшее тебя слово, каждую подробность, из которой вырастают потом важнейшие данные.

На этих встречах приходилось пить, иногда достаточно много, а Кузнецов никогда не увлекался спиртным и в обычной жизни алкоголь, даже пиво, не употреблял. А тут надо было изображать опьянение той же степени, какой достигли собутыльники, но сохранять голову совершенно трезвой.

Потом встречи, всегда конспиративные, с многократной проверкой, с другими разведчиками - фактически он был резидентом многочисленной агентурной сети, она включала как людей вроде него, бывавших в Ровно от случая к случаю, так и осевших здесь надолго, а также из местных жителей. Наконец, составление донесения и еще одна конспиративная встреча - на сей раз со связным. Эти контакты были даже более опасными, чем встречи с немцами: один вид офицера вермахта, беседующего с гражданским лицом из местных, уже мог привлечь внимание секретного сотрудника службы безопасности или абвера, коих в городе было изрядно.

Именно тогда Кузнецов и сказал Цессарскому ту фразу о разведке, которая калечит душу...

Кузнецову приходилось теперь думать и заботиться не только о себе, но и о тех разведчиках, которые по сути дела работали под его началом, хотя это и не было никогда оформлено официально каким-нибудь приказом по отряду. В эту группу входили Николай Гнидюк, Иван Приходько, Николай Струтинский (ставший к тому же его личным шофером), Лидия Лисовская, Мария Микота, Валя Довгер, отчасти Михаил Шевчук, здолбуновцы, Валентин Семенов. Успешно начал работать и Ян Каминский, правда, он полагал, что Зиберт - польский офицер, эмиссар лондонского правительства, благо к этому времени Кузнецов хорошо говорил уже не только по-украински, но и по-польски.

Вскоре к "Кантору" присоединился еще один поляк - Мечислав Стефаньский. У этого человека была необычная история. Внешне невидный: худощавый, невысокий, даже щупловатый, Мечислав, однако, обладал взрывным характером, а еще таким особым качеством, которое поляки и артисты цирка называют куражом. Стефаньский был местный уроженец, когда началась мировая война, он служил капралом в польской армии, участвовал в недолгих, но кровавых боях с немцами. После поражения Польши он еще с тремя солдатами перешел новую границу под Сокалем, а на советской погранзаставе заявил, что хочет и дальше продолжать борьбу с немецко-фашистскими захватчиками. С того дня и до самого нападения Германии на СССР Мечислав Стефаньский совершил восемь ходок на "ту сторону", выполняя задания советской разведки. Доходил даже до Варшавы. Последний раз он переплыл Буг и вышел на советский берег в ночь на 22 июня и, даже еще не отдышавшись, крикнул пограничникам: "Война!"

Мечиславу было приказано вернуться в Ровно к семье и ждать. После оккупации города Стефаньский устроился на работу истопником в гебитскомиссариат, его жена - Чеслава поступила на местную колбасную фабрику. Ждать своего часа Мечиславу, Метеку, как его называли друзья, пришлось полтора года. Наконец и к нему пришли люди с заветным паролем. Так Стефаньский и его жена оказались связанными с разведкой отряда "Победители", а со временем и с обер-лейтенантом Зибертом. Стефаньскому был присвоен псевдоним "Львовский", его жене - "Мура". Однако ответственные задания "Львовскому" все же стали давать не сразу. По законам разведки после долгого отсутствия связи с агентом, даже заслуженным, его самого, его друзей и тому подобное следовало проверить по новой. Могло статься, к примеру, что тот же Стефаньский оставался преданным антифашистом, но по какой-то причине попал "под колпак" службы безопасности и оставлен на свободе как приманка для тех, кто рано или поздно явится к нему на связь.

Летом 1943 года в группе Кузнецова появились еще два помощника, причем один из них был настоящим иностранцем. Еще в июне Медведев заслал в Ровно "на оседание" партизана Ивана Корицкого ("Кор"). Иван был из местных, из села Березно Ровенской области. Перед войной он служил в Красной Армии, оказался в плену, из плена бежал, связался с отрядом "Победители", проявил явные способности к разведывательной работе.

В Ровно Корицкому удалось устроиться на работу в так называемый "Пакетаукцион" - весьма примечательное оккупационное учреждение, специализирующееся на отправке в Германию посылок с продовольствием и вещами, фактически награбленными у местного населения. Шефом "Пакетаукциона" был один из заместителей рейхскомиссара Коха Курт Кнут, самая приметная личность из всех высших руководителей РКУ в буквальном смысле слова: он был невероятно тучен, почему страдал постоянной одышкой.

Корицкий, естественно, был в "Пакетаукционе" мелкой сошкой, а точнее разнорабочим: принести, унести, заколотить ящик, погрузить, разгрузить... С глазами, ушами и памятью у него все было в порядке, вот он и смотрел, прислушивался и запоминал... Все услышанное и увиденное передавал по цепочке дальше. Должность Корицкого уже сама по себе определяла наличие у него множества начальников, фактически ими были все сотрудники "Пакетаукциона". Каким-то чутьем Иван выделил из них некоего Альберта Гласа - двадцатипятилетнего чиновника, голландца по национальности. Повинуясь этому шестому чувству, Корицкий взял Гласа, как выражаются в разведке, в "разработку". И не ошибся. В конце концов выяснилось, что Глас - голландский коммунист и ненавидит фашизм. Он без раздумья выразил желание уйти к партизанам или выполнять их любые задания в городе. В частности он предложил "Кору"... организовать похищение заместителей Коха Даргеля и того же Кнута. Дело в том, что в резиденции рейхскомиссара работало, в частности на кухне, несколько голландцев, знакомых Гласа, и ему не стоило большого труда составить чертеж дома Коха, выявить постоянные маршруты и расписание дня его заместителей.

4 августа "Тимофей" доложил Центру, что "Кор" завербовал Гласа для работы против оккупантов. Глас подписал присягу и получил задание по военной разведке. Ему присвоен псевдоним "Фридрих".

Альберт Глас жил в доме номер 53 по улице Легионов, то есть по соседству с одной из основных конспиративных квартир "Колониста".

...Все чаще и чаще в последнее время Кузнецов думал о своем новом знакомом - Ульрихе фон Ортеле, штурмбаннфюрере СС. Впрочем, сейчас он, как и все эсэсовцы, имеющие воинское звание, после 1 сентября 1939 года по примеру самого фюрера носил форму майора войск СС. В петле второй сверху пуговицы френча - трехцветная ленточка Железного креста второго класса, значит, участвовал в боях. Получить его офицер службы безопасности (о чем свидетельствовал черный ромб на левом рукаве над обшлагом с серебром вышитыми буквами "СД") мог только за фронтовые заслуги. Еще один скромный, но говорящий о многом знак отличия: серебряный с чернью и изображением рун в центре овальный значок. Почти неприметный среди нескольких других. Если приглядеться, можно прочитать крохотные буковки: "Благодарность рейхсфюрера СС".

Впрочем, достаточно часто Зиберт встречал фон Ортеля и в обычном штатском костюме. Еще тогда, когда они только познакомились на квартире доктора Поспеловского, в груди у Николая Ивановича словно включил кто-то сигнал опасности. Лишь они двое в тот вечер оставались трезвыми, хотя (Кузнецов узнал об этом позднее) фон Ортель и напивался порой целеустремленно и настойчиво до полного беспамятства, словно стремился укрыться в пьяном забытьи от чего-то. Но такое случалось с ним чрезвычайно редко, по лишь ему одному ведомым поводам, а так обычно он едва прикасался к рюмке.

Что делает в Ровно этот внешне всегда невозмутимый, с манерами хорошо воспитанного человека эсэсовский офицер? У него незаурядный ум - это Кузнецов понял уже после первых десяти минут в общем-то вполне тривиального разговора. Он не сомневался, что фон Ортель разведчик, и не из мелких. И опирался в этом выводе не только на одну интуицию. Честолюбив, умен, наблюдателен, смел (за время их знакомства на френче фон Ортеля появилась еще одна ленточка - креста "За военные заслуги" с мечами, заработанного, должно быть, зимой) - такому, конечно, вряд ли по душе сугубо тыловая карьера, но и передовая - тоже лишь временное местопребывание. Каратель? Не похоже. Слишком хитер и брезглив, "грязную" работу такие обычно перепоручают другим.

В среде обеих знакомых никто не знал, где служит фон Ортель, кому он подчинен, как вообще попал в Ровно и чем здесь занимается. На Дойчештрассе, 272, возле кинотеатра "Эмпир" на углу с Банхофштрассе, у него было нечто вроде конторы, но вывеска на здании утверждала, что здесь размещается... частная зуболечебница. Из разговоров с другими офицерами Кузнецов уяснил, что фон Ортель, не занимая вроде бы никакого официального поста, держится, однако, с местными властями абсолютно независимо и пользуется в СД большим влиянием. И денег у него было всегда много, больше, чем полагалось бы по майорскому чину.

От тех офицеров вермахта и СС, с которыми Кузнецов познакомился за минувший год, фон Ортель выгодно отличался кругозором, эрудицией и остроумием. Прекрасно знал классическую немецкую литературу и разбирался в музыке. Последнее, впрочем, не слишком удивило Зиберта: он слышал от кого-то, что убитый год назад в Праге чешскими парашютистами бывший шеф СД и зипо Рейнхардт Гейдрих был не только первоклассным фехтовальщиком, но и превосходным... скрипачом.

Год жизни во вражеском окружении многому научил Кузнецова, в том числе разбираться в характерах врагов, с которыми его сталкивали повседневные обстоятельства. Это было необходимо, без этого умения все его многочисленные связи и знакомства ровным счетом ничего не стоили.

Поначалу все немецкие офицеры и чиновники казались ему словно сшитыми по одной колодке - самодовольными, ограниченными, жестокими, фанатично убежденными в своем превосходстве над всем и всеми, но в то же время слепо повинующимися воле фюрера и приказам любого начальника. Теперь он понимал, что среди всех этих лейтенантов, гауптманов, майоров, может быть даже полковников, обязательно должны быть люди, осознающие преступный характер развязанной Гитлером войны и предчувствующие неизбежность поражения Германии. Но лично он пока таких не встречал. А может быть, и встречал, но не сумел распознать. В целом же Зиберт уже неплохо разбирался в чуждой Кузнецову среде, выделял среди знакомых умных и дураков, представляющих разведывательный интерес и пустых болтунов, наконец, людей приличных и откровенных мерзавцев. Он научился индивидуально подходить к каждому офицеру, учитывая его сильные и слабые стороны, знал, на кого можно воздействовать деньгами, а на кого - просто проявлением уважения к фронтовым наградам. Первым по-настоящему крепким орешком для него оказался лишь майор войск СС Ульрих фон Ортель. Между тем интерес Зиберта к эсэсовцу возрастал день ото дня. Особенно после одного весьма примечательного случая.

Как-то в присутствии Зиберта штурмбаннфюрер подозвал в ресторане человека, судя по внешности и одежде, чиновника из местных, и заговорил с ним на... чистейшем русском языке (до этого он ни разу не упоминал, что знает русский). Кузнецов внимательно слушал, стараясь ничем не выдать, что понимает каждое слово. И вынужден был признать, что, заговори фон Ортель с ним, скажем, на улице Мамина-Сибиряка в Свердловске, он бы никогда не подумал, что имеет дело с иностранцем. Эсэсовец владел русским ничуть не хуже, чем он, Кузнецов, немецким.

Разговор был недолгим - несколько минут, довольно пустячным, потом штурмбаннфюрер отпустил собеседника.

- Откуда вы так хорошо знаете русский? - задавая этот вопрос, первый за всю историю их знакомства, Кузнецов ничем не рисковал: даже человеку, не понимающему ни слова, было бы очевидно, что фон Ортель изъяснялся со своим собеседником совершенно свободно.

- Давно им занимаюсь, дорогой Зиберт. А вы что-нибудь поняли?

Кузнецов мгновенно вычислил, что ни в коем случае нельзя сказать "нет". Потому что все немецкие офицеры, пробывшие в Ровно не то что год, но хотя бы два-три месяца, обязательно говорили кое-как на чудовищной смеси русских, украинских и польских слов.

- Всего несколько слов. Я заучил по военному разговорнику в свое время самые ходовые фразы, да и здесь на слух какие-то выражения. До вас мне далеко, - и, с огорчением разведя руками, улыбнулся.

Фон Ортель понимающе кивнул.

- Хоть и не люблю этого делать, но могу похвастаться, что владею русским как родным. Ручаюсь, что ни один Иван не отличит меня от своего земляка. Имел случай в этом не раз убедиться. Разумеется, не тогда, когда на мне эта форма.

Внезапно оборвав смех, фон Ортель продолжал:

- Мне кажется, Пауль, что вы принадлежите к той категории людей, которые умеют хранить и свои, и чужие секреты. Так уж и быть. Признаюсь вам, что мой русский отнюдь не плод только еженощных бдений над учебниками и словарями, хотя, конечно, не обошлось и без этого. Я имел случай, уж не знаю, считать ли это везеньем или наоборот, прожить два года в России.

- И чем же вы там занимались?

- О! Чем я мог там заниматься? Конечно же не помогал большевикам строить коммунизм! - И фон Ортель снова заразительно рассмеялся.

- Понимаю, - протянул Зиберт и с чисто окопной непосредственностью спросил, точно рассчитав меру наивности и интонацию. - Значит, вы разведчик?

- Не старайтесь выглядеть вежливым, мой друг, - назидательно проговорил фон Ортель. - Ведь мысленно вы употребили совсем другое слово шпион. Не так ли?

Зиберт в знак капитуляции шутливо поднял обе руки.

- От вас действительно ничего нельзя утаить. Именно так я и подумал. Простите, но у нас, армейцев, эта профессия не в почете.

Фон Ортель и не думал обижаться, простодушная откровенность Зиберта, казалось, только забавляла его.

- И совершенно напрасно, - ответил он. - При всем уважении к вашим крестам могу держать пари, что нанес большевикам больший урон, чем ваша рота.

Об этом странном разговоре Кузнецов сообщил командованию, от себя добавил, что, во всяком случае, фон Ортеля в составе посольства Германии в Москве не было, иначе он бы его знал, пускай и под другой фамилией. Николаю Ивановичу было предписано держаться с фон Ортелем предельно осторожно, ни в какую игру с ним по собственной инициативе не вступать, ждать дальнейшего развития дружеских отношений естественным путем, помнить, что ничего пока не подозревающий эсэсовец не оставит без внимания ни одного неверного слова или шага гауптмана Зиберта.

О необходимости быть крайне осторожной со своим шефом Зиберт не раз предупреждал и Марию Микоту. Фон Ортель регулярно встречался с ней как с агентом СД по кличке "Семнадцать" на конспиративных квартирах на Немецкой площади, 2а во 2-м Берестянском переулке. Разумеется, командование незамедлительно получало от девушки отчет о каждой подобной встрече.

Профессиональные разведчики в штабе отряда - Медведев, Лукин, Кочетков, Фролов - сразу обратили внимание на то, что фон Ортель держал себя с ней не так, как обычно кадровый сотрудник спецслужб обращается с агентом, тем более на оккупированной территории. Он почти не требовал от нее какой-либо информации, не давал заданий. Фон Ортель даже немного ухаживал за ней, не слишком серьезно, постоянно поддразнивая, но не зло. Словом, вел себя так, как иногда взрослые мужчины ведут себя с очень молодыми девушками. Невинный флирт, не более того.

Но "Майя" вовсе не была такой уж наивной простушкой. Она постоянно общалась со множеством немецких офицеров, чиновников, коммерсантов, некоторые ухаживали за ней уже вполне серьезно, делали заманчивые по тогдашним обстоятельствам предложения, откровенничали. Это и привлекло первоначально к ней внимание службы безопасности. Но фон Ортеля, которому передали "Майю" на связь, эти возможности девушки совершенно не интересовали. Он явно всерьез готовил агента "Семнадцать" в индивидуальном порядке к чему-то другому, настойчиво обучая приемам и методам шпионского ремесла.

Как-то Микота сообщила, что фон Ортель стал называть ее почему-то "Мати"... Заслышав об этом, Лукин рассмеялся.

- Кажется, я понял, в чем дело, - поделился он внезапно мелькнувшим у него соображением с Медведевым. - Он хочет из нашей "Майи" сделать вторую Мату Хари!

Как ни странно, но и у такого опытного профессионала, каким был штурмбаннфюрер, обнаружилось слабое место: иногда он любил похвастаться перед женщинами своим влиянием и заслугами. По крайней мере дважды он допустил подобную неосторожность с "Майей" и один раз с Лидией.

В сентябре 1943 года в Москве был образован "Союз немецких офицеров" из числа военнопленных, разочаровавшихся в преступной политике Гитлера и призвавших своих соотечественников отстранить фюрера от власти. Возглавил "Союз" плененный в Сталинграде бывший командир 51-го армейского корпуса, генерал от артиллерии Вальтер фон Зейдлиц-Курцбах. Фон Ортель, разоткровенничавшись, однажды поведал "Майе", что он лично подготовил и заслал в советской тыл двух террористов с заданием убить фон Зейдлица и еще одного плененного в Сталинграде, бывшего командира 376-й пехотной дивизии генерал-лейтенанта Эльдера фон Дэниельса. Информация была немедленно передана в Москву, и столичные чекисты предприняли все необходимые меры, чтобы обеспечить безопасность обоих генералов.

Выполняя указание командования, Кузнецов не старался по своей инициативе встречаться с фон Ортелем. Тем не менее они виделись достаточно часто, и в компании общих знакомых, и с глазу на глаз. По-видимому, эсэсовец по-своему привязался к несколько наивному фронтовику, проникся к нему доверием, нашел в его лице благодарного и надежного слушателя, а потому перестал стесняться в выражениях совершенно. Постепенно Кузнецов убедился, что фон Ортель, несмотря на свою кажущуюся привлекательность и массу объективных достоинств, человек страшный. Поначалу Николая Ивановича поражало, с какой резкостью, убийственным сарказмом отзывался фон Ортель о высших руководителях третьего рейха (кроме, однако, Гитлера и Гиммлера). Розенберга он без всякого почтения называл пустозвоном, Геббельса колченогим павианом, Коха - трусом и вором, Геринга - вообще словами нецензурными. Подслушай кто-нибудь их разговор - обоих ждал трибунал. А фон Ортель только хохотал:

- Что вы примолкли, мой друг? Думаете, провоцирую? Боитесь? Меня можете не бояться. Бойтесь энтузиастов, я их сам боюсь...

Перед Кузнецовым день за днем раскрывался человек, страшный даже не своей человеконенавистнической идеей, а полной безыдейностью. Фон Ортель был совершенным циником. Для него не существовало никаких убеждений. Он не верил ни во что: ни в церковные догматы, ни в нацистскую идеологию.

Примечательно, что штурмбаннфюрер не питал никакой личной ненависти ни к русским, ни к украинцам, ни даже к евреям. Теории "расы господ", "избранных народов" и тому подобные вызывали у него только смех.

- Это все для стада, - сказал он как-то, бросив небрежно на стол последний, поступивший в Ровно из Германии номер "Фелькишер Беобахтер". Для толпы, способной на действия только тогда, когда ее толкает к этим действиям какой-нибудь доктор Геббельс.

- Но почему же вы так же добросовестно служите фюреру и Германии, как и я, хотя и на другом поприще? - не выдержал Зиберт.

- А вот это уже разумный вопрос, - серьезно сказал штурмбаннфюрер. Потому что только с фюрером я могу добиться того, чего хочу. Потому что меня устраивает его идеология, в которую я не верю, и его методы, в которые я верю. Потому что мне это выгодно!

Да, еще ни один гитлеровец не формулировал Кузнецову свое кредо столь откровенно и столь четко. Да его, пожалуй, и гитлеровцем нельзя было назвать. Фон Ортель скорее походил на какого-то ландскнехта-наемника времен Столетней войны, который служил более или менее добросовестно тому, кто его нанимал.

В разговорах с Зибертом фон Ортель словно находил отдушину для выхода обуревавших его эмоций и мыслей. Это было доверие, но более чем своеобразное, чреватое опасностью больше, чем со стороны иного прямого подозрения. И тот день, когда фон Ортель пожалел бы вдруг о своей откровенности, стал бы последним в биографии Пауля Зиберта. Нет, его бы не арестовали - просто нашли бы где-нибудь в темном месте с пулей в голове. Убийство, естественно, приписали бы партизанам.

Безусловно, на их отношениях сказывалось и то немаловажное обстоятельство, что фронтовой обер-лейтенант ни в чем, по существу, не зависел от штурмбаннфюрера СС, никогда не обращался к нему с какими-либо просьбами, даже самыми пустячными.

И если фон Ортель действительно был заинтересован в привлечении боевого офицера к каким-то своим делам (как можно было с некоторых пор судить по его намекам), то он, фон Ортель, должен был первым проявить свое расположение на деле. И штурмбаннфюрер сделал это...

Глава 14

К осени 1943 года стало очевидно, что дни немецко-фашистской оккупации на территории Украины сочтены, Красная Армия непрерывно наступала. Отряд "Победители" действовал теперь вовсе не в таком уж глубоком тылу врага. Со дня на день можно было ожидать эвакуации из Ровно оккупационных и военных учреждений гитлеровцев, отъезда высокопоставленных чинов фашистской администрации, в отличие от начавшейся было в прошлом году, на сей раз навсегда. В этих условиях никак нельзя было допустить, чтобы преступники, на чьих руках была кровь сотен тысяч безвинных людей, ушли с украинской земли неотмщенными. И Центр разрешил отряду, не в ущерб основной разведывательной работе, осуществить несколько актов возмездия над особо ненавистными нацистскими сатрапами в Ровно.

Это решение совпало с определенным внутренним кризисом, переживаемым Николаем Кузнецовым, да и другими разведчиками отряда.

Разумом Николай Иванович, конечно, понимал, сколь важна информация, которую он поставлял в отряд, и все же час от часу в нем росло чувство неудовлетворенности собственной работой. Да, он устал от разведки. Даже сознание ценности полученных им за год разведданных не могло пересилить разочарования от факта, что он почти не принимает прямого участия в боевых действиях. В этом и заключался ключ к разгадке его нынешнего состояния своеобразного переутомления, разрядить, снять которое могла только личная, активная, прямая борьба с оружием в руках. Те несколько боев, скорее даже боевых стычек, в которых ему случилось участвовать, должного удовлетворения принести не могли.

Одно событие, в общем-то приятное, только усилило это настроение. Еще в феврале 1943 года Президиум Верховного Совета СССР учредил новую государственную награду - медаль "Партизану Отечественной войны" двух степеней. Спустя какое-то время радисты приняли необычно длинную шифрорадиограмму - о награждении почетной медалью около двухсот медведевцев. В списке удостоенных серебряной медали (первой степени) была и фамилия Грачева Николая Васильевича. То была первая из трех наград Кузнецова, но получить ему не довелось ни одной.

Человек высокой выдержки и дисциплины, Кузнецов не допускал и мысли о возможности совершить по собственной воле, без санкции командования хоть один выстрел (разумеется, если бы того не потребовали обстоятельства самозащиты), но все настойчивее и настойчивее просил штаб разрешить ему, по его собственному выражению, "потрясти немцев".

Решение командования наконец развязало ему руки. Д.Н. Медведев впоследствии писал в своей книге:

"Эрих Кох... Пауль Даргель... Альфред Функ... Герман Кнут. Эти имена были хорошо известны на захваченной гитлеровцами территории Украины. Главари гитлеровской шайки со своими подручными грабили, душили, уничтожали все живое на украинской земле. Одно упоминание этих имен вызывало у людей содрогание и ненависть. За ними вставали застенки и виселицы, рвы с заживо погребенными, грабежи и убийства, тысячи погибших ни в чем не повинных людей.

Пусть знают эти палачи, что им не уйти от ответственности за свои преступления и не миновать карающей руки замученных народов.

Эти слова мы знали наизусть. Они напоминали нам о нашем патриотическом долге, о долге перед теми, чья кровь вопиет о возмездии. Они служили нам программой нашей боевой работы. Настала пора переходить к активным действиям".

К сожалению, из этого перечня фактически выпало имя самого высокопоставленного гитлеровца на Украине - рейхскомиссара Эриха Коха. Наместник фюрера, напуганный размахом партизанского движения, предпочитал последнее время в Ровно не показываться и отсиживаться в Восточной Пруссии, где пока еще чувствовал себя в относительной безопасности.

В отсутствие Коха на первые роли выдвинулся его главный заместитель по всем вопросам - регирунгспрезидент, то есть глава администрации Пауль Даргель. Население Украины ненавидело этого сатрапа даже больше, чем самого Коха, поскольку именно Даргель подписывал почти все приказы, постановления и распоряжения, за нарушение которых чаще всего следовало одно наказание смертная казнь через расстрел, а иногда, для большего устрашения, и через публичное повешение. И то была не пустая угроза. Казни по всей Украине совершались повсеместно и каждодневно. В самом Ровно и его тогдашних предместьях за период оккупации гитлеровцы расстреляли сто две тысячи советских граждан - много больше, чем тогда в городе насчитывалось жителей.

Сегодня на Украине некоторые литераторы, как правило, при оккупации не жившие и не желающие познакомиться даже со столь общеизвестными и столь же общедоступными документами, как изданные на всех европейских языках протоколы Нюрнбергского процесса над главными военными преступниками, ставят в вину Кузнецову, другим партизанам и подпольщикам, что из-за их боевых действий страдали, дескать, мирные жители. В первую очередь имеются в виду заложники, которых гитлеровцы расстреливали за убийство каждого солдата на оккупированной территории. Это действительно было, и не только на Украине. Оккупанты повсеместно расстреливали ни в чем не повинных людей. И все-таки по сути дела это утверждение клеветническое, цель его - очернить Кузнецова, его боевых друзей, выставить в глазах неискушенного молодого читателя как врага украинского народа. На самом деле основная часть жителей Ровно, военнопленных, иных согнанных в этот город людей из других населенных пунктов Волыни и Подолии, были расстреляны еще в 1941-1942 гг., задолго до появления здесь отряда "Победители". Массовые казни начались сразу после оккупации Ровно, когда здесь вообще не было никаких партизан. И так происходило по всей Украине. (Еще раз вспомним о Львове - уничтожение жителей началось здесь немедленно, в первые даже не дни, а часы, и вовсе не за убийства немецких солдат, и вообще не немцами, а украинцами батальона "Нахтигаль" по заранее составленным спискам.) Да и в ровенских расстрелах большинство палачей были украинскими полицейскими.

Гитлеровские власти брали заложников не только для того, чтобы как-то воспрепятствовать массовому партизанскому движению - то было частью их программы "сокращения" славянского населения, а потому эти люди изначально были обречены на гибель. Их расстреливали бы, даже если бы не было случаев убийства отдельных немецких военнослужащих или чиновников. Придумали бы повод, скажем, за сопротивление при заготовках зерна или сена для нужд германской армии. И направляли бы арестованных в лагеря смерти, тот же Освенцим, где встретили свой последний час отнюдь не одни евреи, но мужчины, женщины и дети, принадлежавшие ко многим, если не всем нациям и народам Европы.

Наконец, автор позволит себе высказать еще одно соображение. Ранее им уже отмечено, что нынешние защитники ОУН утверждают, что боевики УПА тоже воевали с оккупантами. Но почему же в таком случае они не ставят в вину расстрелы заложников Бандере, Мельнику, Лебедю, Бульбе? Ведь гитлеровцы казнили за своих убитых солдат независимо от того, кто их убил: советский партизан, боевик УПА или просто доведенный до отчаяния местный житель, на глазах которого надругались над его женой или дочерью?

Система заложничества, подлая, несправедливая и к тому же трусливая, конечно же всегда ставила и ставит много нравственных проблем. Насколько известно автору, еще никому в истории (а практика заложничества существует многие столетия) решить их не удавалось. Но факты свидетельствуют, что гитлеровцы практиковали взятие и казни заложников во всех оккупированных ими странах Европы, но нигде не сумели воспрепятствовать этим возникновению и размаху движения Сопротивления, в том числе - вооруженного. И ни в одной из этих стран никто и никогда не возлагал вину за казнь заложников на партизан, подпольщиков, парашютистов. Потому что невозможно лишить народ права бороться за свою свободу и независимость даже ценой гибели соотечественников.

Под непосредственным руководством Медведева Кузнецов составил план ликвидации Даргеля - детальный и достаточно реалистичный.

Городские разведчики за несколько недель тщательного наблюдения сумели хорошо изучить распорядок дня и привычки правящего президента. Даргель жил на той же улице - Шлоссштрассе (она же Сенаторская), где располагался и рейхскомиссариат. Его красивый двухэтажный особняк за № 18 отделяли от зданий РКУ какие-нибудь триста-четыреста метров. Как правило, Даргель ездил по городу с большой скоростью в длинном черном "опель-адмирале" с номерным знаком R-4, но обедать домой ходил всегда пешком, для моциона, и ровно в час тридцать ("Хоть часы по нему проверяй, что значит немец", рассказывали разведчики).

Разумеется, в отличие от рядовых служащих Даргель не просто шел домой наскоро перекусить. Его прогулка сопровождалась определенным ритуалом. Вначале на улице появлялась охрана: жандармский фельдфебель и сотрудник СД в штатском. Охранники внимательно и придирчиво проглядывали Шлоссштрассе, выверяя, нет ли на ней подозрительных лиц. Убедившись, что все в порядке, тот, что в штатском, возвращался в РКУ, докладывал, и лишь тогда из ворот выходил Даргель, поворачивал направо и шел к своему дому, неторопливо, размеренным шагом, не обращая внимания на почтительные приветствия прохожих.

Следом за Даргелем - в двух шагах - всегда шествовал его адъютант, майор с ярко-красной кожаной папкой в руке. Это была вполне достаточная примета, к тому же Кузнецов однажды видел Даргеля (весной, когда тот выступал на митинге по случаю дня рождения Гитлера, заменяя отсутствующего Коха) и был уверен, что сумеет опознать его.

Уничтожить Даргеля должны были Кузнецов, Николай Струтинский и Иван Калинин. Струтинский уже не раз бывал в Ровно, хорошо изучил расположение улиц, к тому же умел превосходно водить машину, как разведчик был смел и решителен. Бывшего военнопленного Ивана Калинина включили в число участников операции потому, что только он мог достать необходимый для этого автомобиль. Дело в том, что Калинин, давно уже сотрудничавший с разведчиками и, разумеется, не раз проверенный, работал шофером ровенского гебитскомиссара доктора Беера и имел свободный доступ в гараж. Господин гебитскомиссар конечно же и не подозревал, с какой целью без его ведома был заимствован 20 сентября 1943 года его светло-коричневый "опель" с номерным знаком РКУ.

К операции, получившей кодовое наименование "Дар", Кузнецов готовился тщательно и хладнокровно. В успехе он был уверен, не сомневался и в том, что ему и его товарищам удастся благополучно уйти от погони, если таковая будет.

Но все же он оставил в штабе отряда письмо в заклеенном конверте, которое просил вскрыть только в случае его гибели. Вот что писал в нем Николай Иванович:

"25 августа 1942 г. в 24 часа 05 мин. я опустился с неба на парашюте, чтобы мстить беспощадно за кровь и слезы наших матерей и братьев, стонущих под ярмом германских оккупантов.

Одиннадцать месяцев я изучал врага, пользуясь мундиром германского офицера, пробирался в самое логово сатрапа - германского тирана на Украине Эриха Коха. Теперь я перехожу к действиям.

Я люблю жизнь, я еще очень молод. Но если для Родины, которую я люблю, как свою родную мать, нужно пожертвовать жизнью, я сделаю это. Пусть знают фашисты, на что способен русский патриот и большевик. Пусть знают, что невозможно покорить наш народ, как невозможно погасить солнце.

Пусть я умру, но в памяти моего народа патриоты бессмертны. "Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером, призывом гордым к свободе, к свету!"

Это мое любимое произведение Горького. Пусть чаще его читает наша молодежь..."

...Кузнецов понимал, что ждать выхода Даргеля непосредственно на Шлоссштрассе слишком рискованно, поэтому он поставил машину в переулке с таким расчетом, чтобы видеть ворота рейхскомиссариата. Предварительная информация оказалась точной: около половины второго весь путь от РКУ до особняка осмотрели охранники, а ровно в час тридцать (ни минутой раньше, ни минутой позже) из ворот РКУ вышел подтянутый сухощавый военный чиновник со смуглым надменным лицом. За ним вышагивал высокий майор с ярко-красным портфелем подмышкой.

Гитлеровцы успели сделать лишь несколько десятков шагов, как их нагнал светло-коричневый "опель". На какую-то секунду автомобиль притормозил, из него выскочил пехотный офицер. Военный не успел даже удивиться. В руке офицера блеснул ствол пистолета. Негромко хлопнули четыре выстрела. Качнувшись, рухнул на тротуар военный со смуглым лицом. Выронив красный портфель, упал рядом его адъютант.

И тут же пехотный офицер впрыгнул в машину, на ходу захлопнув дверцу, и "опель" рванул, быстро набирая скорость. Когда к месту покушения подоспели охранники, они нашли на мостовой лишь два окровавленных тела, четыре стреляные гильзы и вывалившийся при резком движении из кармана стрелявшего кожаный бумажник. А на Шлоссштрассе не было и следа светло-коричневого "опеля".

Кузнецов и его спутники немедленно вернулись в отряд. И потянулись казавшиеся бесконечно долгими дни ожидания. Из Ровно не поступало никаких вестей. Это тревожило, но не удивляло. Можно было предвидеть, что ни один связной не рискнет сейчас выбираться из наверняка оцепленного эсэсовцами, жандармами и полицаями города.

Николай Иванович заметно нервничал, и это было совершенно естественно: ему, конечно, как и всему штабу, не терпелось узнать о результатах покушения.

- Промахнуться я не мог, - говорил Кузнецов, - стрелял в упор.

Через несколько дней связные наконец доставили в отряд номер ровенской газеты "Волинь". Крупным шрифтом в ней было напечатано следующее сообщение:

"В понедельник 20 сентября, в 13 часов 30 минут, на улице Шлосс в Ровно были убиты выстрелами сзади руководитель главного отдела финансов при рейкхскомиссариате Украины министерский советник доктор Ганс Гель и кассовый референт Винтер. Те, кто дал убийце поручение, действовали по политическим мотивам".

Это казалось сущим наваждением: военный чиновник в высоком чине1, у которого не только фамилия, но и внешность была схожей с внешностью заместителя рейхскомиссара, адъютант с такой же красной папкой, тот же маршрут, то же время!

Да, оказывается, бывают и такие удивительные совпадения. Как стало известно позднее, министериальрат Гель за несколько дней до покушения прибыл в Ровно из Берлина и на первых порах по приглашению Даргеля поселился в его особняке на Шлоссштрассе. Сам Даргель в этот день по какой-то серьезной причине задержался в рейхскомиссариате, но Гель вышел из РКУ в обычное время.

На Кузнецова было жалко смотреть. Он разве что не плакал от досады, хотя никто и не думал его в чем-либо упрекать. Очень уж невероятным и редкостным было стечение всех обстоятельств.

- В следующий раз документы буду проверять, прежде чем стрелять, - в сердцах сказал он.

И все же командование было вполне довольно результатом покушения, так что расстраивался Кузнецов зря. Во-первых, сам акт возмездия прошел безукоризненно - значит, план операции, в сущности, был разработан правильно. Во-вторых, министериальрат Гель был фигурой достаточно важной, если и уступавшей положению правящего президента Даргеля, то самую малость.

Дерзкое уничтожение в самом центре "столицы" средь бела дня высокопоставленного чиновника имело одно важное последствие. Зиберт обронил свой бумажник возле убитых вовсе не нечаянно. "Утеря" была отправной точкой некоей комбинации, придуманной Медведевым и Лукиным. Сам бумажник с этикеткой дорогой берлинской фирмы незадолго до того был изъят у захваченного разведчиками видного эмиссара ОУН, прибывшего из Берлина. В нем находился паспорт с разрешением на поездку в Ровно, членский билет берлинской организации ОУН и директива (в виде личного письма) ее ответвлениям на Волыни и Подолии. В ней излагалось требование усилить борьбу с советскими партизанами в интересах вермахта.

Содержимое бумажника пополнили. Для убедительности в него вложили сто сорок рейхсмарок, двадцать американских долларов, несколько советских купюр по десять червонцев, а также три золотые царские десятки. Саму же директиву подменили другой, хотя и написанной "тем же самым почерком". В ней содержалось прямо противоположное указание: в связи с явным проигрышем Германией войны взять другую линию, начать действовать и против немцев, чтобы хоть в последний момент привлечь как-то симпатии населения.

Комбинация была рассчитана точно. Как уже отмечалось ранее, СД к националистическим главарям всегда относилась с недоверием, зная их склонность к изменам. В газетах оккупантов появилось многозначительное сообщение, что, хотя покушавшийся был одет в немецкую военную форму, на самом деле он принадлежал к числу лиц, не оценивших расположения германских властей и продавших фюрера. Далее газеты сообщали, что полиция безопасности уже напала на след преступников. Что ж, этот след привел их именно туда, куда и намечалось. За причастность якобы к убийству Геля и Винтера гитлеровцы арестовали, а затем расстреляли около тридцати видных националистов, а также сотрудников так называемого Украинского гестапо.

Сейчас на Украине иногда обвиняют Медведева и Кузнецова в том, что, дескать, по их вине оккупанты казнили за этот акт возмездия лучших представителей украинской национальной культуры и что такого учреждения, как Украинское гестапо, не существовало. Но репрессии в данном случае виднейших писателей, ученых, музыкантов вовсе не коснулись (кстати, самые видные из них были своевременно эвакуированы) - немцы расправились именно с активными деятелями ОУН и УПА в этом регионе, с которыми ранее сотрудничали в борьбе с советскими партизанами и подпольщиками.

Что же касается Украинского гестапо, то таковое существовало (впрочем, подобное имелось и в Белоруссии, и в оккупированных областях Российской Федерации). Правда, формально называлось несколько иначе: УТП - "Украинская тайная полиция". В ее функции входило наблюдение, в том числе с использованием секретной агентуры, за всеми русскими и украинскими служащими оккупационных учреждений, включая и полицию.

...И все же Кузнецов, хоть и успокоился немного, но общего удовлетворения первой операцией не разделял. Он не мог смириться с мыслью, что палач остался жив, и ему хотелось во что бы то ни стало довести дело до конца. Николай Иванович добился-таки разрешения вторично стрелять в Даргеля.

8 октября Николай Кузнецов вместе с Николаем Струтинским подстерег Пауля Даргеля, когда тот выходил из своего дома, и выстрелил в него несколько раз из той же машины, перекрашенной на этот случай в зеленый цвет. Правящему президенту удивительно везло - он и на сей раз остался невредим! Более того, разглядел нападавшего обер-лейтенанта германской армии с Железным крестом на груди.

Как и в первый раз, Кузнецов и Струтинский, хотя и с трудом, сумели уйти от погони. Но теперь уже ничто не золотило горькую пилюлю неудачи. Николай Иванович был расстроен вконец и нещадно корил себя за дрогнувшую от понятного волнения в решающий момент руку.

Оберегая своего самого ценного разведчика, командование не хотело, чтобы он в третий раз сделал попытку совершить покушение. Ему и так слишком везло в том смысле, что дважды удалось беспрепятственно скрыться от преследователей. Всегда так не будет, просто не может быть по теории вероятности. Но Кузнецов продолжал настаивать на своем и настоял...

20 октября Пауль Зиберт совершил третье покушение на заместителя Коха. Оно было точной копией первого. Кузнецов психологически верно рассчитал, что немцы никак не будут ждать нового нападения на том же месте и не предпримут здесь дополнительных мер охраны. Так и оказалось.

Автомобиль в том же гараже гебитскомиссара был взят другой - зеленый "адлер", вместо знака РКУ на нем установили отличительный знак и номер вермахта. Кроме марки и цвета машины Кузнецов сменил и оружие: вместо пистолета он для надежности применил гранату, на которую для усиления действия надели дополнительный стальной чехол с насечками.

И снова - технически операция прошла блистательно. Снова Кузнецов и Струтинский ушли от преследователей. И снова невероятная досадная случайность! В двух шагах от ног Даргеля граната ударилась о бровку тротуара и отскочила так, что взрыв пошел в сторону, в стену дома! Ручкой гранаты был наповал убит какой-то подполковник, стоявший на противоположной стороне улицы. А Даргель снова остался жив, хотя и был контужен взрывной волной.

- Обер-лейтенант! Все тот же обер-лейтенант, - выговорил Даргель в госпитале...

Лишь отъехав на сравнительно безопасное расстояние от места покушения, Кузнецов ощутил боль в левом плече: он был ранен осколком собственной гранаты. Решив, что рана пустяковая, царапина, так как крови вытекло немного, да и боль ощущалась лишь при движении рукой, Николай Иванович ограничился тем, что подложил под рукав сложенный вчетверо носовой платок. Но врач Альберт Цессарский, когда Кузнецов в тот же день вернулся в отряд, расценил ранение иначе.

Как показал осмотр, крохотный, но острый осколок засел в глубине мышц возле самой плечевой артерии. При малейшем движении этот кусочек стали мог перерезать артерию, и тогда Кузнецов неминуемо бы погиб от кровотечения, которое остановить ему самому было бы невозможно, да и в лагерных условиях, пожалуй, тоже. Осколок следовало немедленно и осторожно удалить.

Врач стал готовиться к операции. Когда он достал шприц и пузырек с новокаином для местного обезболивания, Кузнецов спросил:

- Вы что, хотите заморозить?

- Конечно. Нужно сделать разрез, и я хочу обезболить это место.

Николай Иванович несколько раз отрицательно покачал головой. Цессарский удивился, сказал, что новокаина у него достаточно, экономить, как было когда-то, нет надобности. Но Кузнецов упорно настаивал:

- Режьте так.

Цессарский предупредил, что будет очень больно. Но Николай Иванович оставался непреклонен. Потом, видя недоумение врача, объяснил:

- Я должен себя проверить. Если мне когда-нибудь придется испытать сильную боль, вытерплю или нет. Оперируйте, доктор!

Время было дорого. Поняв, что переубедить Кузнецова не удастся, Цессарский удалил осколок без обезболивания.

Несмотря на ранение, Николай Иванович был рад, что снова оказался в отряде. Только теперь он мог получить определенную разрядку от огромного нервного напряжения последних недель. Сброшен ненавистный немецкий френч, его заменила обычная одежда, офицер вермахта Пауль Вильгельм Зиберт превратился если и не в Кузнецова, то все же в русского человека, партизана славного отряда "Победители" Николая Васильевича Грачева.

Вечер у весело потрескивающего костра, традиционный "банк", знакомые лица боевых друзей, любимые песни, последние отрядные новости, несусветные байки Лукина о похождениях одесского налетчика Мишки-Япончика... Словом, родной партизанский дом.

Через день - некоторые итоги комбинации "Бумажник". Выходившая в Луцке на немецком языке газета "Дойче Украинише Цайтунг" в номере от 21 октября сообщила:

"Расплата за преступное покушение. Правильные мероприятия назначены и приведены в исполнение. Официальное сообщение.

В последнее время были проведены два покушения на жизнь одной политически высокопоставленной личности рейхскомиссариата Украины.

Проведенным следствием были абсолютно установлены связи между исполнителями покушений и их идейными вдохновителями. Поэтому нами проведены мероприятия против большого количества заключенных с территории Волыни, которые принадлежат к этим преступным кругам. Мероприятия назначены и исполнены".

Кузнецов уехал в Ровно, но быстро вернулся необычайно озабоченным. Убийство Геля и Винтера, ранение Даргеля привели к тому, что оккупанты предприняли ряд мер к укреплению своих спецслужб в Ровно. Об одном из них Кузнецов и поспешил поставить в известность командование.

Как сообщил Николай Иванович, на пост начальника отдела по борьбе с партизанами в местном СД назначен крупный специалист этого дела гауптштурмфюрер СС Ханке, прибывший в Ровно из Житомира, из полевой ставки Генриха Гиммлера. Назначение в Ровно гауптштурмфюрера Ханке его местные коллеги справедливо расценили как проявление крайнего неудовольствия со стороны рейхсфюрера СС их деятельностью, а скорее, в его глазах, бездеятельностью.

Первый шаг Ханке был решителен и энергичен ("новая метла чисто метет"): он переписал все население города! Гауптштурмфюрер установил порядок, по которому на дверь каждого здания был прибит листок с фамилиями всех жильцов дома или квартиры. Последняя фамилия в списке была подчеркнута жирной чертой, скрепленной печатью и личной подписью гауптштурмфюрера СС Ханке. Ни одной фамилии вписать в листок было уже невозможно - для нее попросту не хватало места. Населению объявили, что если в квартире после комендантского часа будет обнаружен кто-либо, не перечисленный в списке жильцов, глава семьи будет расстрелян как пособник партизан, а его семья репрессирована.

По первому впечатлению этой крутой мерой Ханке достиг своей цели: действительно, положение городских разведчиков, не являющихся официально жителями Ровно, сразу стало критическим. Почти во всех жилищах, которыми они пользовались, имелись женщины и дети, пожилые родители хозяев. Рассчитывать на удачу не приходилось: облавы и обыски устраивались теперь повсеместно и каждодневно, причем преимущественно в ночное время.

Нужно было немедленно найти противоядие изобретательности гауптштурмфюрера. И оно было найдено - неожиданное и до смешного простое. Обнаружилось, что система, введенная Ханке, способна обернуться сама против себя. Командование приказало ровенским подпольщикам сорвать с любого дома, где жили люди, связанные с немцами (чтобы не поставить под удар невинных), листок со списком и доставить в отряд - для образца. Когда приказ был выполнен, в штабе застучала пишущая машинка. На листе чистой бумаги печатали только одну казенную фразу: "В этом доме (квартире) проживают". Далее оставалось пустое место, ниже ставилась специально изготовленная печать отдела СД по борьбе с партизанами и штемпель "Гауптштурмфюрер СС". Готовые листки несли в штаб, и там Александр Лукин проставлял размашистую подпись "Ханке", абсолютно идентичную оригиналу.

За два дня были изготовлены многие сотни таких листков, решительно ничем не отличавшихся от подлинных. (У Александра Лукина в результате немела кисть, приходилось левой рукой массировать пальцы правой.) Их прилепляли к домам и заборам, раскидывали по улицам, оставляли на прилавках базара. Несколько штук послали почтой в адрес СД... Идея гауптштурмфюрера Ханке, возможно, вполне реалистичная и действенная в среде законопослушных немцев, была безнадежно скомпрометирована. О каком контроле теперь могла идти речь, если каждый домовладелец мог вписать в листки, которые валялись повсюду, кого угодно! Гитлеровцам не оставалось ничего иного, как немедленно отменить новый порядок регистрации населения. Карьере гауптштурмфюрера Ханке пришел конец. Эсэсовца постигла, по слухам, печальная участь его предшественника: он был снят с должности и отправлен на Восточный фронт. Разведчики отряда могли спокойно вернуться на свои городские квартиры.

...Никто из многих десятков сотрудников рейхскомиссариата Украины не знал с достаточной достоверностью, что, собственно, входит в круг служебных обязанностей майора Мартина Геттеля. Никто не мог похвастаться, что был у него не то чтобы дома, но и в служебном кабинете. Геттель не впускал в него даже уборщицу и самолично управлялся с веником и совком.

Числился он на какой-то хозяйственной должности, но в РКУ, в отличие от других сослуживцев, являлся когда хотел, правда, и уходил зачастую позже всех. Большую часть рабочего дня кабинет "рыжего майора" (так называли Геттеля за глаза) был закрыт на ключ, а его владелец бродил, вроде бы бесцельно, однако всегда в достаточной степени целеустремленно, по служебным помещениям, болтая с коллегами. Но и чиновники более высоких рангов избегали, кроме как в случаях крайней необходимости, по собственной воле обсуждать что-либо с Геттелем.

И нет ничего удивительного, что скромная делопроизводительница Валентина Довгер старалась держаться подальше от малоприятного майора. До поры до времени ей это удавалось. И все же однажды майор напросился проводить ее до дому. Девушке ничего не оставалось, как согласиться. Она резонно полагала, что не стоит высказывать свою неприязнь почти незнакомому офицеру, который, как было нетрудно догадаться, мог причинить ей серьезные неприятности.

С попытками ухаживания со стороны чиновников рейхскомиссариата Валя сталкивалась достаточно часто и научилась тактично, но решительно пресекать их. Но этот майор - совсем другое дело. Поначалу Геттель был достаточно тривиален, преподнес несколько дежурных комплиментов, потом с грустью в голосе признался в одиночестве. Валя уже знала, что после таких вступлений, как правило, следует приглашение провести вечер в ресторане, приготовилась было ответить, что ходит куда-либо очень редко и только в сопровождении жениха, как поняла, что ее спутника интересует вовсе не она сама, а именно жених.

Внутренне насторожившись, Валя с самым беспечным видом пересказала давно и основательно разработанную легенду своего знакомства с женихом.

Не будь у Геттеля молчаливо признанной всеми репутации соглядатая, его расспросы вполне могли сойти за чрезмерное любопытство и только. Но что скрывается за этими расспросами? Немаловажное значение имело и то, кому докладывает Геттель. Одно дело, если он осведомляет обо всем, что вынюхал, кого-либо из высших чиновников рейхскомиссариата и уж совсем иное - если СД.

В любом случае, понимала Валя, нужно немедленно предупредить Грачева.

Геттель слушал Валину болтовню как бы между прочим, поддерживая видимость светской беседы, но девушка чувствовала, что на самом деле он запоминает, взвешивает и сопоставляет с чем-то каждое ее слово.

Когда они подошли к дому, где жила Валентина, девушка облегченно вздохнула, хотя и была уверена, что возможная беда еще не миновала, что это провожание лишь начало чего-то значительного и, без сомнения, опасного. Церемонно попрощавшись, майор выразил надежду, что фрейлейн Валентина при случае познакомит его с обер-лейтенантом Зибертом.

В тот же вечер девушка передала Николаю Ивановичу содержание тревожного разговора. А на следующее утро, проверив, нет ли за ним слежки, более тщательно, чем обычно, Кузнецов поспешил в отряд.

Командованию было над чем задуматься. С одной стороны, ничто, кроме расспросов Геттеля, не давало основания полагать, что Зиберт взят в глубокую разработку. Иначе не было бы этого не слишком деликатного подхода к Вале, особенно просьбы Геттеля устроить ему знакомство с Зибертом.

Однако, к сожалению, имела право на существование и иная версия. Гитлеровские спецслужбы могли "зацепить" Зиберта, заподозрив, что он не то лицо, за которое себя выдает, но, не располагая пока результатами возможной глубокой проверки, вызвать в нем тревогу и вынудить тем самым предпринять какие-то действия, которые в конечном итоге приведут к разоблачению.

Наконец, была и третья, возможно самая правдоподобная, версия, что Мартин Геттель вел непонятную игру самостоятельно, до поры до времени никого в нее не посвящая.

Тщательно взвесив все "за" и "против", командование склонилось в пользу именно третьей версии и рекомендовало Кузнецову пойти на встречу с Геттелем, не теряя, разумеется, благоразумия.

В отряде понимали, конечно, что гарантировать благополучный исход контакта Николая Ивановича с майором нельзя, и потому предусмотрели определенные меры безопасности, для чего подключили к этому делу агентов "Кора" и "Фридриха", то есть Ивана Корицкого и Альберта Гласа. В случае если бы события стали складываться явно угрожающе, Кузнецову следовало под надежным прикрытием немедленно вернуться в отряд.

И вот именно в один из этих тревожных дней фон Ортель и сделал шаг, который в условиях фашистской Германии, где соглядатайство и доносительство были нормой поведения не только негодяев, но и лиц, считавших себя людьми благоразумными и к тому же патриотами, должен был быть расценен Зибертом как высшее проявление дружбы и доверия.

- Я хочу дать вам добрый совет, Пауль, - сказал штурмбаннфюрер, когда они как-то остались наедине, - вернее не вам, а вашей невесте. Последнее время ей оказывает всяческое внимание некий майор Геттель...

Зиберт обиженно выпрямился:

- Ревновать фрейлейн Валентину к этому рыжему...

- Успокойтесь, Зиберт, - улыбнулся фон Ортель. - При чем тут ревность? Речь идет совсем о другом. Мы с вами друзья, поэтому рекомендую фрейлейн Валентине держаться подальше от Геттеля. Вовсе не потому, что он неотразимый Дон Жуан. Просто вам следует учесть, что хоть у Геттеля звание и сухопутное, но начальство у него морское...

Более откровенно фон Ортель высказаться, конечно, не мог. В вермахте все знали, что начальником абвера, то есть военной разведки и контрразведки, был адмирал Фридрих Вильгельм Канарис. Значит, Геттель представляет в рейхскомиссариате контрразведку абвера.

Теперь можно было не сомневаться, что раз Геттель завел разговор о Зиберте с Валей Довгер, он непременно попытается прощупать и других его знакомых женщин. Так оно и произошло. Через несколько дней "рыжий майор" вызвал к себе Лидию Лисовскую, у которой Зиберт формально снимал комнату, а затем и проживавшую вместе с ней Марию Микоту.

Разговоры с ними (естественно по раздельности) проходили по одному сценарию, были сухими и официальными. Геттель сразу предупреждал их о сугубо конфиденциальном характере встречи и о тех неприятных последствиях, которые будут иметь место, если они разгласят содержание их беседы.

Пожав плечами, Мария рассказала о Зиберте то, что сочла нужным. Следующий вопрос Геттеля был довольно неожиданным: не говорил ли Зиберт ей или сестре когда-нибудь об Англии? "Майя" недоуменно пожала плечами:

- Об Англии? Никогда! И с какой стати? О Германии много рассказывал, о Франции, он там воевал...

Геттель был упрям:

- В таком случае, может быть, он употреблял иногда в речи английские слова?

"Майя" рассмеялась:

- Но я не знаю английского языка... Насколько мне известно, Пауль говорит только по-немецки. Ну, еще он знает несколько десятков русских и украинских слов, немного польских. Но их знают все немецкие офицеры, кто здесь служит.

Майор задал еще один вопрос: не кажется ли пани Марии, что Зиберт свободно обращается с довольно крупными суммами денег?

Мария ответила, что не кажется. Зиберт дает сестре какую-то сумму за комнату, стирку белья, на продукты, когда приходят гости. Иногда делает им небольшие подарки - чулки, помаду, конфеты. Для этого не нужно быть миллионером. Геттель задумался, потом пришел к какому-то решению.

- Я попрошу вас сделать следующее, фрейлейн. Попробуйте как-нибудь в разговоре с Зибертом вроде бы случайно употребить словечко "сэр" и приглядитесь, как он отреагирует на такое обращение, а потом сообщите мне.

Итак, все прояснилось. Сам того не ведая, Мартин Геттель раскрыл свои карты. Просто удивительно, как в одном человеке могли сочетаться интуитивно проницательный контрразведчик (он единственный заподозрил, что Зиберт не тот, за кого себя выдает) и набитый дурак (это относится к его идее проверки Зиберта словом "сэр"). В общем, по-видимому, руководствуясь уж неизвестно какими соображениями (ведь лично они не были даже знакомы), Мартин Геттель всерьез решил, что обер-лейтенант Пауль Вильгельм Зиберт является офицером английской разведки "Сикрет Интеллидженс Сервис".

Кроме того, разговор этот подтвердил именно третью версию, которую командование, как мы знаем, считало наиболее вероятной.

Дело в том, что, как уже известно читателю, и Лидия и Мария считались секретными осведомительницами службы безопасности, у каждой из них там были непосредственные начальники, без ведома и приказа которых они не обязаны были давать какие-либо показания никаким немецким властям.

Следовательно, вызвать к себе девушек майор Геттель мог только в том случае, если об этом он не поставил в известность ни СД (которая должна была дать им санкцию на разговор с ним, но, скорее всего, выяснив поводы для подозрения, занялась бы Зибертом сама), ни свое начальство в абвере. Потому что у всех контрразведок существует правило: прежде чем агентурить кого-либо, следует проверить, не является ли уже это лицо агентом "соседней" спецслужбы.

По логике вещей выходило, что Геттель разговаривал с Валей, Лидией и Марией по собственной инициативе, никому в абвере не сказав ни слова. Теперь становилось понятно, почему Геттель, подозревая в Зиберте разведчика иностранной, к тому же враждебной державы, не пытался его задержать, а стремился завязать личное знакомство.

По-видимому, майор, будучи по роду службы хорошо информированным о положении на фронте, уже понимал, что Германия войну проиграла, что крах близок и неизбежен, а вместе с ним неизбежна и расплата, и уж во всяком случае конец личному благополучию. По-видимому, Геттель и решил предусмотрительно заранее вступить в контакт с английской разведкой, чтобы вовремя переметнуться на ее сторону.

Продажный и беспринципный человек, он, однако, весьма логично рассчитывал, что "английский агент" Зиберт оценит по достоинству его молчание. Тогда у него, Геттеля, появится шанс не рухнуть в пропасть вместе с "тысячелетним третьим рейхом".

Теперь руки Кузнецова были развязаны, поскольку он мог не без основания полагать, что майор Геттель ни с кем из своего начальства подозрениями относительно обер-лейтенанта Зиберта поделиться никак не мог. Но только лишь после того, как командование еще раз все тщательно взвесило, оно дало указание Кузнецову пойти на встречу с Геттелем, чтобы использовать сложившуюся ситуацию в интересах советской разведки.

Сам Николай Иванович, конечно, не мог заранее предугадать, как именно он будет действовать, зато знал, чего от него хочет "рыжий майор", знал, что тот, не поставив в известность начальство о своих подозрениях и войдя самостоятельно в неофициальные отношения с английской разведкой, фактически совершает акт государственной измены. И все же держаться с Геттелем нужно было осторожно, так как, не сойдись они в "цене" за "услуги", абверовец, конечно, не остановится перед физическим устранением свидетеля своей измены фюреру и рейху, коим стал бы тогда обер-лейтенант Зиберт.

Встреча, к которой так стремился Геттель, состоялась 29 октября на квартире Лидии Лисовской. Майор держался чрезвычайно дружелюбно, всячески старался показать свое расположение к новому знакомому, расточал комплименты в адрес хозяйки. Когда все было съедено и выпито, Зиберт встал и, словно эта мысль только что пришла ему в голову, предложил:

- А не встряхнуться ли нам сегодня как следует по поводу знакомства, господин майор? - и, смеясь, добавил: - Если вы можете гарантировать, что моя невеста ничего не узнает, мы можем превосходно провести время в обществе двух очаровательных дам.

Геттель все сразу понял и, разумеется, согласился. Офицеры распрощались с Лисовской и вышли из дома. При виде хозяина невысокий коренастый солдат-шофер распахнул дверцу автомобиля.

- Николаус, - Зиберт неопределенно помахал ладонью, - едем. Маршрут обычный.

Струтинский включил зажигание, и машина мягко тронулась с места. Ехали они молча, каждый в уме еще и еще раз проигрывал все возможные варианты важной беседы, которая должна была произойти, расставить все на свои места. Один из них рассчитывал получить в результате предстоящей встречи гарантию на спасение никому кроме него ненужной жизни, второй, не испытывая к первому ничего, кроме ненависти и презрения, должен был заставить его послужить тому делу, за которое он сам не колеблясь отдал бы свою жизнь.

В соответствии с намеченным планом Кузнецов вез Геттеля кружным путем на квартиру одного из городских подпольщиков. Но от этого варианта пришлось отказаться: поблизости от нужного дома что-то случилось, собралась толпа, прибыла уголовная полиция.

"Этого только и не хватало! - с досадой подумал Кузнецов, - придется импровизировать".

И Николай Иванович приказал Струтинскому ехать по другому адресу: улица Легионов, 53.

- Мы возвращаемся? - с удивлением спросил Геттель.

- Не совсем, - уклончиво ответил Зиберт. - Извините, майор, но я совсем забыл, что должен заехать тут неподалеку по минутному делу...

В доме № 53 по улице Легионов жил ничем не примечательный, весьма исполнительный и скромный служащий "Пакетаукциона" голландец Альберт Глас. В этот вечер у него в гостях был сослуживец Иван Корицкий. Конечно, просто так чернорабочий не мог ходить в гости хоть и не к ответственному, но все же служащему. Если бы кто-нибудь поинтересовался этим визитом, то получил бы резонное объяснение: Глас попросил Корицкого за плату провести в доме кое-какой ремонт.

В конспирации Глас не был новичком. Когда к нему ввалились незваные гости, он встретил их приветливо, не задав Зиберту, а тем более Геттелю никаких вопросов. Корицкому велел из кухни не выходить. Держался так, словно заглянули к нему на огонек два приятеля, обычное дело. Знал, что в случае чего Зиберт сумеет ему подсказать, как себя вести дальше.

Пожав руки обоим офицерам, Глас предложил им раздеться, а сам со сноровкой закоренелого холостяка принялся накрывать на стол.

Сбросив плащ, Зиберт, словно желая чувствовать себя совершенно свободно, снял и портупею с кобурой и повесил ее на гвоздь за шкафом. Волей-неволей, но Геттелю тоже пришлось освободиться от оружия.

- Мои приятельницы могут и подождать, - улыбнувшись, сказал Зиберт, давайте выпьем пока, господин майор, чтобы не терять зря времени.

Гитлеровец отлично понимал, что никакие приятельницы их нигде не ждут, а потому молча протянул руку к своей рюмке.

Постепенно завязался многозначительный разговор с взаимными намеками, иносказаниями. Неизвестно, чем бы кончилась эта дипломатическая игра Кузнецова с Геттелем, если бы Струтинский не совершил мелкой ошибки. Но в разведке крупные и не нужны, вполне достаточно и пустяковых. Николай Струтинский неизвестно зачем без стука вошел в гостиную и без разрешения, по-хозяйски подсел к столу...

Майор Геттель осекся на полуслове. Немецкий солдат, к тому же из поляков, никак не мог себе позволить сесть за офицерский стол, даже если бы его и пригласили. Но подобной фамильярности не потерпит и кадровый английский офицер! А только им в представлении Геттеля и был обер-лейтенант Зиберт!

Значит... Значит, Зиберт не агент "Интеллидженс Сервис"! Но кто же он в таком случае? Неужели русский разведчик?! В глазах гитлеровца мелькнул ужас. Он рванулся к своей портупее...

Через полминуты Геттель, сбитый с ног Гласом и ворвавшимся в комнату Корицким, был скручен и крепко привязан к стулу. Побелевшего от страха майора непрерывно била нервная дрожь. На лбу выступили крупные капли пота.

По воле случая игра отменялась. Теперь Николаю Ивановичу не оставалось ничего другого, как, отбросив ненужную маскировку, просто допросить контрразведчика. Геттель рассказал все, что знал. Главное, он подтвердил, что действительно принимал Зиберта за англичанина, но никому о своих подозрениях и сегодняшней встрече не говорил. В конце допроса Кузнецов спросил:

- Кто такой штурмбаннфюрер фон Ортель?

- Это никому толком не известно, - ответил Геттель. - Знаю только, что у него большие полномочия от Берлина, от "СД-аусланд".

Геттель подтвердил, что фон Ортель держит что-то вроде конторы на Дойчештрассе в доме, в котором расположена частная зуболечебница. Еще сообщил, что два или три раза к фон Ортелю приезжали какие-то люди из Германии.

Кузнецов видел, что майор не врет. Судя по всему, спецслужбы на месте, во всяком случае абвер, действительно ничего не знали о секретной деятельности фон Ортеля в Ровно. Ничего интересного и заслуживающего внимания Геттель больше рассказать не мог, и Кузнецов задал ему последний вопрос:

- Почему вы предположили, что я англичанин?

- Никак не думал и не мог предполагать, что вы русский, - мрачно буркнул Геттель.

...На следующий день майор Мартин Геттель в рейхскомиссариат не явился. Не вышел он на работу и послезавтра. Курьер, посланный к нему на дом, нашел пустую квартиру, в которой, судя по тонкому слою пыли на мебели, несколько дней уже никто не жил...

Между тем встречи фон Ортеля с Зибертом участились. По-видимому, эсэсовец проникся к своему другу-фронтовику не только симпатией, но и доверием, потому что однажды сделал ему прямо-таки ошеломляющее предложение: бросить службу в армии и стать разведчиком-боевиком, чтобы работать непосредственно под его, Ульриха фон Ортеля, началом. Фон Ортель сообщил Зиберту, что в случае согласия им предстоит важное дело, которое принесет обоим и высокие награды, и настоящие деньги. А "настоящими деньгами" Ортель называл не рейхсмарки, а только доллары, фунты стерлингов и конечно золото.

- Постарайтесь выяснить, - сказал Медведев Кузнецову при его очередном докладе, - в какое конкретно дело он хочет вас втянуть. И предупредите сестер, чтобы также были внимательны при разговорах с Ортелем. Может, он что-то обронит.

Дмитрий Николаевич словно в воду глядел. В одном из разговоров с Лисовской фон Ортель поделился с ней немного тем, что сам знал о "чудо-оружии", смутные слухи о котором, не раскрывающие, однако, что оно собой представляет, уже ходили в Германии. Кузнецов сообщил об этом Медведеву: "..."Лик" получила от него сведения, о достоверности которых судить не берусь. Фон Ортель рассказывал, что в Германии изобретена какая-то летающая бомба вроде самолета, которая будет с большой быстротой покрывать расстояния до четырехсот километров и производить огромные разрушения".

То были первые сведения о самолетах-снарядах "Фау-1", которыми немцы через несколько месяцев стали варварски обстреливать Лондон.

Кузнецов собирался и сам поговорить с фон Ортелем об этом "чудо-оружии", чтобы выудить из него более подробную информацию, но не успел...

В последнем их разговоре фон Ортель сказал Зиберту о другом: что если "большое дело" состоится, то главным руководителем в нем будет оберштурмбаннфюрер СС Отто Скорцени, "человек со шрамом", знаменитый эсэсовский боевик и террорист. За поразительно дерзкую операцию, в итоге которой Скорцени с группой отчаянных планеристов-головорезов спас дуче итальянского диктатора Бенито Муссолини, - Гитлер самолично повесил на шею двухметрового верзилы рыцарский Железный крест. Для этого фюреру пришлось приподняться на цыпочки...

Примерно в те же дни состоялся еще один разговор фон Ортеля с Марией Микотой. Девушка после этой встречи сообщила Кузнецову, что ее шеф собирается уехать, куда - неизвестно. По словам "Майи", фон Ортель был чем-то очень доволен, говорил, что ему оказана большая честь и тому подобное. Подсознательное чувство говорило Кузнецову, что между предполагаемым отъездом фон Ортеля и его предложением Зиберту (правда, штурмбаннфюрер больше так его и не повторил, видимо, не все зависело от него) есть закономерная связь. Он настойчиво просил "Майю" постараться восстановить в памяти все, самые мельчайшие подробности ее разговора с шефом, все детали, намеки. Это очень важно!

Девушка и сама понимала, что это важно, но только покачала головой:

- Да ничего такого больше не говорил. Вот только сказал, что, когда вернется, привезет мне в подарок персидские ковры.

Персидские ковры, настоящие, разумеется, не поддельные, изготовляют в Персии (так до 1935 года называли Иран). Столицей этой страны, что тоже известно, является Тегеран. Подтверждение этой версии поступило и от Лидии: из каких-то своих источников она установила, что один из курсантов школы фон Ортеля, бывший советский летчик отправлен в Берлин для последующей переброски... в Тегеран!

Обер-лейтенант Пауль Вильгельм Зиберт не смог больше встретиться со своим другом и несостоявшимся руководителем. Как только 24 ноября он после довольно длительного отсутствия вернулся в Ровно, Мария Микота сообщила ему удивительную новость: по слухам, штурмбаннфюрер СС Ульрих фон Ортелъ застрелился в своем кабинете в помещении зуболечебницы на Дойчештрассе. Когда и где прошли похороны - неизвестно. Николай Кузнецов не сомневался, что никаких похорон и не было, потому как не было никакого самоубийства. Его интересовало другое - почему фон Ортель так неожиданно покинул город и для чего устроил такую инсценировку? Об этом можно было только гадать...

...Примерно через месяц в лесах под Ровно с большим опозданием получили пачку московских газет. В одной из них - "Правде" от 19 декабря 1943 года Кузнецов прочитал небольшую заметку, которую Медведев отчеркнул карандашом. Потом уже Николай Иванович пересказал ее содержание Лидии и "Майе".

Текст гласил:

"Лондон, 17 декабря (ТАСС). По сообщению вашингтонского корреспондента агентства Рейтер, президент Рузвельт на пресс-конференции сообщил, что он остановился в русском посольстве в Тегеране, а не в американском, потому что Сталину стало известно о германском заговоре.

Маршал Сталин, добавил Рузвельт, сообщил, что, возможно, будет организован заговор на жизнь всех участников конференции. Он просил президента Рузвельта остановиться в советском посольстве, с тем, чтобы избежать поездок по городу... Президент заявил, что вокруг Тегерана находилась, возможно, сотня германских шпионов. Для немцев было бы довольно выгодным делом, добавил Рузвельт, если бы они могли разделаться с маршалом Сталиным, Черчиллем и со мной в то время, как мы проезжали бы по улицам Тегерана".

В книге доктора исторических наук К.Л. Кузнеца, написанной им при содействии Службы внешней разведки Российской Федерации, на основе предоставленных ею подлинных архивных документов, говорится: "В связи с полученными по агентурным каналам сведениями об операции гитлеровских спецслужб "Большой прыжок", которой руководил главный нацистский террорист О. Скорцени, были приняты необходимые меры по нейтрализации деятельности абвера в Тегеране".

Сам Отто Скорцени, сумевший уйти от возмездия, в 1964 году в Мадриде, где он тогда спокойно проживал, в интервью парижской газете "Экспресс" заявил, в частности, следующее:

"Из всех забавных (!) историй, которые рассказывают обо мне, самые забавные - это те, что написаны историками. Они утверждают, что я должен был со своей командой похитить Рузвельта во время Ялтинской конференции. Это глупость: никогда мне Гитлер не приказывал этого. Сейчас я вам скажу правду по поводу этой истории: в действительности Гитлер приказал мне похитить Рузвельта во время предыдущей конференции - той, что проходила в Тегеране... Но бац! (Смеется.) Из-за различных причин это дело не удалось обделать с достаточным успехом..."

Наконец, еще одно свидетельство - бывшего начальника 4-го управления тогда уже НКГБ СССР генерал-лейтенанта Павла Судоплатова:

"Медведев и Кузнецов установили, что Скорцени готовит группы нападения на американское и советское посольства в Тегеране, где в 1943 году должна была состояться первая конференция "Большой Тройки".

Глава 15

В состав оккупационных войск на Украине кроме немецких входили и так называемые "Остентруппен" - "Восточные войска". Контингент "Остентруппен" составляли в основном бывшие военнопленные, по разным причинам вступившие в "Украинские казачьи части", "Кавказский", "Туркестанский" и прочие легионы. В их личном составе хватало и деклассированных элементов, вплоть до обычных уголовников. Среди комсостава было немало белоэмигрантов, вернувшихся на оккупированную территорию в немецких обозах.

На фронте эти части, ввиду их низкой боеспособности, почти не использовались. Было немало случаев, когда бывшие пленные, вступавшие в "казаки" или "легионеры" лишь с целью заполучить в руки оружие, убивали своих офицеров и переходили на сторону Красной Армии. Поэтому немецкое командование предпочитало бросать подразделения "Остентруппен" в карательные экспедиции против партизан или посылало их на охрану железных дорог и иных объектов, на хозяйственные работы.

С лета 1943 года соединением 740 командовал генерал-майор Макс Ильген. В литературе почему-то утвердилось написание его фамилии с добавлением немецкой дворянской частицы "фон". Между тем Ильген дворянином не был. Отец его владел мясной лавкой; в молодости будущий генерал помогал родителю разделывать туши и занимался на профессиональном уровне борьбой. Обилие в рационе хорошего мяса и усердные занятия спортом позволили генералу в свои сорок девять лет оставаться крепким, обладающим недюжинной физической силой здоровяком.

В штабе отряда "Победители" не без оснований рассудили, что ликвидация генерала Ильгена обязательно внесет растерянность и даже панику в не очень-то сплоченные ряды его разношерстного воинства, покажет ему в полной мере неизбежность близкой расплаты за измену. Штаб рассчитывал также, что кое-кто из рядовых солдат и младших командиров найдет в себе силы и мужество порвать с немцами, искупить вину перед Родиной.

План предстоящей операции был тщательно разработан. В отряде его назвали "охотой на "кафра". Кафрами когда-то буры называли народности главным образом банту, населявшие Южную Африку. Название это, видимо, придумал, как полагает автор, Александр Лукин, любивший всяческую экзотику. Осуществление операции поручалось небольшой группе разведчиков: Кузнецову, Николаю Струтинскому, Каминскому и Стефаньскому. Для двух последних это была как бы и окончательная проверка.

Сложную и важную задачу уничтожения Ильгена облегчало одно обстоятельство - в его доме, длинном одноэтажном угловом строении номер 3 по Млынарской улице, советская разведка располагала своим человеком.

Дело в том, что с некоторых пор у Лидии Лисовской появился новый поклонник, и не какой-нибудь лейтенант или даже майор, а сравнительно молодой, пышущий здоровьем настоящий генерал. Ильген не был легкомысленным человеком, его не интересовали случайные романтичные приключения (в Германии у него оставалась семья, а в Ровно имелась постоянная любовница), но привлекательная внешность Лидии, прекрасные манеры, образованность невольно обратили на себя его внимание. Ильген сделал Лидии лестное предложение: сменить сомнительное для молодой женщины место официантки, хоть и старшей, ресторана "Дойчегофф" на вполне респектабельную и несравненно более спокойную должность экономки командующего "Восточными войсками".

Примечательно, что желание генерала разделяло и руководство ровенского СД, не доверявшее никому, в том числе и генералам вермахта. Лидия числилась их осведомительницей, и служба безопасности не упустила возможности поставить к командующему "Остентруппен" для присмотра своего человека. Более того, СД сделало все от нее зависящее, чтобы у Лисовской ненароком не оказалось конкурентки.

То был, должно быть, единственный случай за всю войну, когда полностью совпали интересы немецкого генерала, гитлеровской службы безопасности и... советской разведки!

Лидия обговорила с Ильгеном, что ее двоюродная сестра Мария будет иногда помогать ей по дому в ведении хозяйства, генерал не раз видел Марию в "Дойчехаузе" и ничего против не имел.

Многое видели и слышали стены гостиной окруженного рядом колючей проволоки дома номер 3 по Млынарской улице, о многом могли рассказать - и рассказывали. Ильген имел привычку проводить совещания с узким кругом своих ближайших подчиненных не на службе, а на этой квартире, благодаря чему в отряд стали поступать крайне интересные новости, одна из которых вскоре самым непосредственным образом отразилась на судьбе самого Ильгена.

Но еще раньше, благодаря проникновению в окружение генерала, удалось уточнить одно обстоятельство, волнующее Центр.

Еще в декабре 1942 года в НКВД СССР поступили сообщения о том, что командующий 2-й Ударной армией генерал-лейтенант А.А. Власов не просто попал в плен, но перешел на сторону врага и формирует из военнопленных так называемую "Русскую освободительную армию" (РОА). 24 февраля 1943 года состоялось заседание Военной коллегии Верховного суда СССР, которая заочно вынесла следующий приговор: "Власова Андрея Андреевича лишить военного звания генерал-лейтенант и подвергнуть высшей мере уголовного наказания расстрелу с конфискацией лично ему принадлежащего имущества".

Однако в то время в Москве не знали местонахождения теперь уже бывшего советского генерала, поэтому нарком НКГБ СССР В. Меркулов дал задание о подготовке необходимых мероприятий по ликвидации "Ворона" (такой псевдоним был присвоен Власову. - Авт.) шести оперативным группам НКГБ СССР, действующим в тылу противника. В числе этих шести была названа и "оперативная группа тов. Медведева".

Через новую экономку командующего "Остентруппен" Николай Кузнецов с достоверностью установил, что ни в Ровно, ни где-либо на территории рейхскомиссариата Украины вообще "Ворона" нет. Установлено было местонахождение другой хищной птицы - бывшего петлюровца, а ныне одного из заместителей Ильгена и его соседа генерала Михаила Омельяновича-Павленко, советскую разведку тогда не интересовавшего. Так что вопрос о приведении в исполнение приговора Власову для медведевцев отпал сам собой1.

В числе важнейших учреждений оккупантов в Ровно был штаб высшего руководителя СС и полиции на Украине, обергруппенфюрера СС и генерала полиции Ганса Адольфа Прютцмана2. Большей частью Прютцман пребывал в Киеве, в Ровно только наезжал. Однако за его ровенской квартирой на Кенигсбергштрассе, 21 разведчики Медведева вели постоянное наблюдение. Они-то и зафиксировали, что в конце октября здесь проходило строго охраняемое важное совещание, в котором, кроме самого Прютцмана, участвовали командующий войсками тыла генерал Китцингер, его заместитель генерал Мельцер, командующий "Остентруппен" генерал Ильген и новый человек в Ровно - оберфюрер СС и полковник войск СС Пиппер. Ранее Пиппер руководил рядом карательных экспедиций в оккупированных европейских странах, проявил при этом решительность и чрезвычайную жестокость, за что получил прозвище "майстер-тод" - "мастер смерти". О важности совещания говорил тот факт, что проводил его даже не сам Прютцман, а прибывший вместе с ним "шеф дер банденкампф фербанде" - "руководитель по борьбе с бандами" обергруппенфюрер СС и генерал войск СС Эрих фон дем Бах-Зелевски, будущий палач восставшей Варшавы.

Только после войны стала известна директива Гиммлера своим представителям на местах: "Фюрер приказал, чтобы партизанские области на севере Украины и в Центральной России были бы полностью очищены от людей. Операция должна быть проведена в ближайшие 4 месяца".

7 сентября 1943 года Прютцман получил от рейхсфюрера СС еще одно письмо:

"Дорогой Прютцман!

...Надо добиться, чтобы при эвакуации украинских областей не осталось бы ни одной живой души, ни одного домашнего животного, ни центнера зерна, ни одной рельсы; все до единого дома должны быть уничтожены с таким расчетом, чтобы их нельзя было восстановить долгие годы, все без исключения колодцы - отравлены. Надо позаботиться, чтобы противнику досталась бы дотла сожженная, тотально разрушенная территория".

Только быстрое наступление Красной Армии и боевые действия партизан помешали гитлеровцам в полной мере осуществить эту чудовищную "заботу".

О чем шла речь на совещании у Прютцмана, разведчикам тогда выяснить не удалось, но через два дня совещание на ту же тему, но уже на уровне исполнителей проводил в своем доме Ильген. Генерал был гостеприимным хозяином и всегда радушно принимал подчиненных ему старших офицеров. Поэтому он поручил Лидии Лисовской приготовить в соседней комнате кофе для всех. В результате содержание сделанного им вступительного слова стало достоянием штаба отряда.

Ильген сообщил своим подчиненным, что принято решение о полной ликвидации партизанских отрядов, действующих на Ровенщине. В первую очередь подлежал уничтожению "отряд Медведя". Операция назначена на 8 ноября.

Информацию Лисовской подтвердили Кузнецов и Довгер. Обер-лейтенант Зиберт узнал об этом от офицера фельджандармерии Ришарда, Валентина - от шефа своего отдела учета и сводок промышленных предприятий РКУ доктора Круга. Кроме того, разведчики на железной дороге отметили, что некоторые части и подразделения подчиненных генералу Китцингеру двух резервных дивизий и другие подразделения начали перебрасываться в район Цуманских лесов, где тогда в урочище Лопатень базировался отряд "Победители".

Общее руководство операцией было возложено на Пиппера, которому, по совпадению, как раз в эти дни было присвоено звание генерал-майора, о чем он еще и сам не знал.

Дата 8 ноября была выбрана немцами обдуманно. Они полагали, что накануне партизаны по поводу годовщины Октябрьской революции позволят себе лишнее, и это каким-то образом отразится на их бдительности, несении караульной службы. Это свидетельствовало лишь о том, что гитлеровская разведка смутно представляла себе, с каким противником она имеет дело. В отряде Медведева дисциплина была даже не на уровне, а строже, чем в кадровой войсковой части, ни о какой праздничной пьянке здесь и речи быть не могло.

Партизаны действительно отпраздновали 26-ю годовщину Октября, прослушали передачи Московского радио, с радостью и воодушевлением встретили весть об освобождении от немецко-фашистских захватчиков столицы Украины Киева. Но это ни в малейшей степени не отразилось на их готовности в любой момент дать отпор врагу.

Вечером в лагере был устроен большой концерт самодеятельности, на котором присутствовали и гости - партизаны соседних отрядов. Когда гости по окончании скромных торжеств стали разъезжаться, к Медведеву подошел сильно взволнованный комиссар Стехов и шепнул:

- Прибыли разведчики из Берестян. Там разгружаются немцы с пушками и минометами. В Киверцах тоже разгружается воинский эшелон.

От Киверец и Берестян до места дислокации отряда были считанные километры...

Дмитрий Николаевич взглянул на часы.

- Что ж, все сходится. Один концерт заканчивается, будем готовиться к следующему.

Дело обстояло именно так. В этой ситуации Медведев проявил себя не только как превосходный организатор разведки и контрразведки, что в конце концов было его профессией, которой он отдал четверть века, но и как расчетливый общевойсковой командир. Своевременно предупрежденный о карательной экспедиции, Медведев уже разработал свой план - нет, не ухода на другое место, а разгрома карателей. Он знал, что на сей раз немцы бросят против отряда по-настоящему крупные силы. Уходить никак нельзя - получив приказ уничтожить партизан, Пиппер начнет преследование и, обладая значительным превосходством в живой силе, орудиях, минометах, неограниченный, в сущности, запас боеприпасов (у партизан же с этим всегда были проблемы), может во время марша, исключающего боевое развертывание на выгодных для обороны позициях, обрушить мощный удар и добиться своего. Значит, нужно принять бой, используя убежденность Пиппера во внезапности нападения.

Медведев изучил тактику карателей, знал, что их самое уязвимое место командный пункт и связь. Соответственно он решил: отразить атаку гитлеровцев, нанести им ощутимые потери, сбить наступательный порыв, а потом силами резерва - ротой старшего лейтенанта Виктора Семенова - нанести внезапный удар с тыла по штабу и узлу связи. Расчет командира оказался верным, что и подтвердилось в последующие часы.

Немцы бросили на "Медведя" 1-й и 2-й берлинские полицейские полки, эсэсовцев из укомплектованной уголовниками бригады оберфюрера СС Оскара Дирлевангера, части 14-й пехотной дивизии СС "Галичина" и другие подразделения при поддержке тяжелых минометов, пушек и даже самолетов. Всего у Пиппера было две с половиной тысячи солдат, в то время как численность отряда "Победители" тогда не превышала семисот пятидесяти человек.

Безусловно, это был самый тяжелый бой из девяноста двух, что пришлось выдержать отряду за весь период его действий во вражеском тылу. И отряд полностью оправдал свое гордое наименование "Победители". Патриотизм, беззаветное мужество, массовый героизм бойцов и командиров, наконец, точный расчет Медведева помогли им одержать победу.

В решающий момент, когда, казалось, позиции партизан вот-вот будут смяты, в дело вступила резервная рота Виктора Семенова. Одна ее часть навалилась на артиллерию и минометы врага, захватила их, перебив прислугу, и сразу повернула стволы на немцев. Другая овладела командным пунктом и радиостанцией, через которую шло управление боем. Восемнадцать офицеров штаба были убиты, сам командующий карательной экспедицией, свежеиспеченный генерал Пиппер смертельно ранен.

Гитлеровцы были разбиты наголову и, понеся огромные потери, с поля боя бежали. Партизаны взяли богатые трофеи и весь обоз карателей: три пушки, три батальонных миномета, ротные минометы, пулеметы, множество винтовок и автоматов, десятки повозок со снарядами, минами, патронами и прочим снаряжением.

Потери партизан были несравненно меньшими - двенадцать убитых и около тридцати раненых.

...В два часа ночи следующих суток партизаны впервые поели, а в три часа ночи отряд уже покинул лагерь. Медведев решил отвести его к северной границе Ровенской области, ближе к Белоруссии, чтобы здесь передохнуть, привести себя в порядок, попытаться отправить раненых и больных в Москву самолетами.

В Цуманских лесах, на "маяке" неподалеку от шоссе Луцк-Ровно, Медведев оставил группу из двадцати пяти бойцов под командованием Бориса Черного. Ему вменялось в обязанность маневрировать, скрываться от карателей и принимать разведчиков и связных, которые будут приходить из Ровно.

А в городе между тем происходило следующее. Ровенские разведчики и боевики нескольких групп в соответствии с намеченным планом продолжали наносить удары по высшим чинам гитлеровской администрации и некоторым объектам. В сложившихся условиях эти действия приобретали еще одно значение - они отвлекали внимание немецких спецслужб от партизанского соединения.

10 ноября Кузнецов, Николай Струтинский, Альберт Глас и Иван Корицкий в шесть часов вечера у выезда с улицы Легионов совершили налет на машину заместителя Коха, шефа "Пакетаукциона" (это учреждение располагалось неподалеку, за вокзалом и железнодорожными путями) крейсляндвирта Курта Кнута1. Перед этим "Кор" и "Фридрих" провели должную разведывательную работу и выяснили, что Кнут в этот вечер поедет в одно учреждение оккупантов именно данной улицей.

"Колонист" метнул противотанковую гранату. Автомобиль врезался в забор, передняя его часть развалилась. Затем разведчики буквально изрешетили то, что осталось от машины, автоматными очередями. Шофер был убит, но и этому заместителю Коха тоже невероятно повезло: взрывом его бросило на пол, так что осколки и пули прошли выше. Кнут отделался контузией и легким ранением.

Тем временем Лидия Лисовская и Мария Микота составили подробное описание образа жизни генерала Ильгена, распорядок дня, обычных маршрутов, привычек. Особое внимание Кузнецова привлекла следующая привычка генерала: он, как и Даргель, всегда обедал дома - вскоре после полудня - и всегда один. Во время обеда в доме кроме генерала обычно находились Леля, прислуживая за столом, кто-либо из адъютантов и денщик.

Наружную охрану у калитки и прохода в колючей проволоке нес до шести часов вечера один часовой, от шести вечера и до утра усиленный пост из трех солдат.

Отсюда следовало, что операцию наиболее целесообразно провести во время обеда, то есть около часа дня.

Благоприятствовало успеху и то обстоятельство, что адъютант генерала и денщик-немец отбыли по его распоряжению в Германию в так называемую служебную командировку. На самом деле Ильген поручил им отвезти своей семье несколько чемоданов с продовольствием. Таким образом, следовало, что между 10 и 17 ноября во время обеда кроме Лидии в доме будет находиться только временный денщик из русских "казаков". Часовой у входа днем - тоже "казак".

15 ноября еще с утра вся боевая группа в третий раз собралась на квартире Мечислава Стефаньского на Пекарской улице. Шли последние приготовления. Еще и еще раз Кузнецов внимательно проверял каждую мелочь. Он хорошо помнил, как в свой первый выход в город, год с лишним назад, обер-лейтенант Зиберт привлекал невольное внимание, вернее выделялся тем, что на голове у него была не фуражка, как у всех офицеров, а пилотка.

С формой все в порядке. Теперь тщательно проверяется оружие: пистолеты, автоматы, гранаты, хотя и предполагается, что дело обойдется без стрельбы.

Покончив с собственным снаряжением, Николай Иванович внимательно оглядел товарищей. Струтинский уже привык к форме "стрельо" - немецкой военной автотранспортной организации. Стефаньский в форме лейтенанта вермахта. Каминский - офицера РКУ. "Львовскому" и "Кантору" их обмундирование внове, но оба они старые солдаты и чувствуют себя в серых френчах свободно.

- Как машина? - спрашивает Кузнецов Струтинского.

- Все в порядке, командир, - отвечает "Спокойный". - Тормоза, сцепление проверены. Бак полон.

Но Кузнецов по-прежнему вопросительно смотрит на своего водителя. Струтинский понимающе улыбается.

- А... смотрится отлично.

Николай Иванович не сомневался, что тормоза проверены, а бак полон. Его интересовало другое - как выглядит машина, уже использованный не раз "адлер", уведенный из гаража гебитскомиссара. Для этой операции автомобиль пришлось перекрашивать, а это вовсе не такое простое дело, как может показаться несведущему человеку. У разведчиков есть по этой части свои мастера - Василь Бурим и Григорий Пономаренко. Машину они перекрашивают в укромном месте ими самими изобретенным способом, после чего никак нельзя заметить, что новая краска легла на ее бока лишь несколько дней, а не год назад. Где нужно - царапину нанесут, где нужно - зашершавят. Что же касается номерных знаков - у Струтинского в запасе их всегда несколько, и военных и гражданских учреждений.

Кузнецов смотрит на часы: двенадцать. Он встает. Пора.

Длинный, теперь уже серый "адлер", разбрасывая колесами ноябрьскую грязь, вылетает на центральную улицу города Дойчештрассе. Несколько минут езды, поворот направо, потом налево, еще раз налево (не следует ехать самым коротким путем), и машина уже на уютной, тихой Млынарской улице. Как и на Шлоссштрассе, прохожих почти не видно, местные жители обходят ее стороной, эту улицу, где поселилось много немецких офицеров. Вот и белый одноэтажный дом генерала Ильгена. Перед крыльцом уныло отмеривает шаги часовой с винтовкой за плечом. Завидев машину с офицерами, он вытягивается.

Кузнецов, не повернув головы, лишь скосив глаза, вглядывается в угловое окно. Тюлевая занавеска приспущена до половины. Это - сигнал. Лидия дает знать, что операция откладывается, третий день подряд.

- Прямо! - сквозь зубы бросает Кузнецов Струтинскому, и серый "адлер" мчит дальше, к Постштрассе. Ох уж эти переносы, когда нервы и так напряжены до предела. Так трудно после них снова входить в боевую форму. Это все равно что влить в раскрытый рояль ведро воды, а потом требовать от музыканта, чтобы не фальшивил.

Прямо и налево, к центру города. Неподалеку от входа в парк Любомирского маленькое кафе. Остановка. Здесь - так договорено заранее должна состояться встреча с Лидией. Кузнецов заходит в заведение и заказывает кофе. Остальные остаются в машине. Лисовская появляется минут через пятнадцать, веселая, непринужденная. Целует обер-лейтенанта в щеку и присаживается к его столику. Никто в их сторону и не смотрит: молодой немецкий офицер встречается со своей приятельницей из местных. Обычное дело, ничего особенного. Вперемежку с пустой болтовней Лидия быстро шепчет.

- Только не волнуйтесь, ничего не случилось. Генерал позвонил, сказал, что задерживается в штабе, но обязательно будет к половине пятого. У нас с "Майей" все готово, ждем.

У Кузнецова словно гора с плеч свалилась. Откладывается, но все же не отменяется, как было вчера и позавчера, когда Ильген вообще не приезжал домой обедать: в немецких штабах стояла изрядная кутерьма после провала, а если называть вещи своими именами честно - разгрома карательной экспедиции Пиппера.

Допив свой кофе, Лидия встает, поправляет прическу, снова целует Зиберта в щеку и бежит к выходу, бойко постукивая каблучками модных туфель.

Кузнецов расплачивается и тоже покидает кафе. В машине происходит короткое совещание. Что делать до четырех? Возвращаться к Стефаньскому не следует, просто так кататься по улицам - тем более. Кузнецов неожиданно предлагает: в городе оставаться незачем, считать минуты - лучшее средство взвинтить себя до предела, а нервы им всем еще потребуются, и крепкие. А не поехать ли за город?

Это было воистину счастливое решение... В это трудно поверить, но так оно и было: прежде чем совершить свой ставший легендой подвиг, разведчики часа два мирно гуляли по осеннему лесу, словно набираясь в общении с родной природой сил, мужества и выдержки.

В шестнадцать часов пятнадцать минут серый "адлер" уже стоял напротив дома номер 3 по Млынарской улице: занавеска в угловом окне была поднята до самого верха!

Выйдя первым из машины, Кузнецов спросил у вытянувшегося "казака":

- Генерал приехал?

"Казак" (его звали, как выяснилось потом, Евтей Луковский) виновато пробормотал, что не понимает по-немецки.

Обер-лейтенант отмахнулся и уверенно поднялся на крыльцо. Следом за ним все остальные. Струтинский, как и было условлено, не выключил мотор, а лишь поставил на малые обороты, чтобы, после того как все завершится, не терять уже ни секунды. В гостиной навстречу Кузнецову поспешил денщик, тоже "казак", этот уже немного говорил по-немецки:

- Господин обер-лейтенант, господина генерала дома нет. Будете ждать или прикажете передать... - и замер, завидев направленный ему в грудь зрачок "вальтера".

- Тихо! Не шуметь! - приказал Кузнецов по-русски. - Мы партизаны. Понял?

Денщик - его звали Михаил Мясников - от волнения понял если не все, то, во всяком случае, главное: что такое направленный на тебя в упор взведенный пистолет, и без сил опустился на пол. Его подхватили под руки и мгновенно обыскали. Впрочем, как и следовало ожидать, оружия при нем не оказалось.

Потом Кузнецов и Струтинский (который до этого оставался в машине) вызвали в дом Луковского и обезоружили его. Струтинский надел на себя каску Луковского и занял на улице место часового. Это было сделано вовремя, потому что почти сразу с соседнего крыльца спустились один из заместителей Ильгена генерал Омельянович-Павленко (форма немецкая, "украинские" ярко-желтого цвета - лишь лампасы на галифе) и немецкий гауптман. Струтинский откозырял, но они не обратили на него никакого внимания. Однако трудно сказать, как бы они повели себя, не завидев часового на положенном месте.

Обоих "казаков" усадили на пол гостиной, велели помалкивать и не шевелиться.

Начался быстрый, но внимательный обыск квартиры. В объемистые, генеральские портфели полетели служебные бумаги, карты, даже личная переписка - что из этого представляло разведывательный интерес, предстояло выяснить позже и не здесь. Туда же сложили найденное в доме оружие автомат, два пистолета. В последний момент Кузнецов, вспомнив пристрастие командира к охоте, снял со стены великолепное трехствольное охотничье ружье в подарок Медведеву1.

Пока разведчики работали, сестры по собственной инициативе проводили идеологическую беседу с "казаками".

- Эх вы, были Грицами, а стали фрицами, - безжалостно бросала им в лицо "Майя". - Да вы хоть знаете, что наши Киев взяли?

Денщик невнятно оправдывался, говорил, что не по своей охоте пошел служить к немцам, заставили, что в своих не стрелял...

Часовой Луковский оказался решительнее. Трудно сказать, что пережил за несколько минут беседы с сестрами этот человек, совершивший в своей жизни тяжкую ошибку, исправить которую дано не каждому. Видимо, на него произвело впечатление само участие в операции двух молодых женщин, которые не побоялись стать партизанками, тогда как он, тоже молодой, сильный парень, когда-то смалодушничал... Как бы то ни было, он неожиданно встал и обратился к Кузнецову:

- Господин обер-лейтенант... Товарищ командир, генерал вот-вот подойти должен, а потом и новый пост - старшой немец и два казака. Увидят вместо меня чужого солдата - могут шум поднять. Дозвольте мне снова на пост заступить.

Кузнецов колебался лишь секунду. Луковский был прав. И Николай Иванович согласился, хотя и шел на известный риск. Интуицией разведчика, просто душой понял: довериться можно. Луковский снова встал на пост. Правда, патроны из магазина его винтовки вынули, из подсумков тоже. К тому же по знаку Кузнецова Струтинский с автоматом в руке из прихожей внимательно следил за каждым его движением. Луковский понимал, что партизаны обязаны предпринять эти меры предосторожности, и, разумеется, никакой обиды не высказал.

Обыск уже был закончен, когда с улицы послышался шум мотора. Лидия чуть отдернула занавеску и увидела, как к дому подъехал черный "опель-капитан". Ильген!

Кузнецову даже не пришлось отдавать команду: все мгновенно разобрали заранее намеченные места и замерли в ожидании главного, кульминационного, момента операции.

Вот скрипнули под грузными шагами ступеньки крыльца, и генерал вошел в прихожую. Выбежавшая навстречу Лидия помогла Ильгену снять шинель. Генерал сегодня пребывал в хорошем настроении. Потрепал Лисовскую по щеке, кивнул головой "Майе", весело осведомился, что сегодня на обед, услышав, что любимые им картофельные оладьи со сметаной, довольно улыбнулся и спокойно прошел в гостиную. Завидев трех незнакомых офицеров и своего денщика, сидящего на полу, в недоумении остановился и спросил:

- Кто вы, господа, и что вам надо?

- Спокойно, генерал, - повелительно произнес "Колонист".

На какую-то секунду Ильген растерялся, но в следующую, видимо, вспомнил, кто стрелял в Геля и Даргеля, и всем своим мускулистым телом стремительно ринулся на разведчика. Кузнецов едва успел схватить его за крепкую, накачанную на борцовском помосте шею. Для своего возраста Ильген был очень силен, умел драться, к тому же ярость удвоила его силы. Пошли в ход и каблуки и кулаки. Не утерпев, в схватку ввязался и сидевший по-прежнему на полу Мясников: схватил руками ноги своего бывшего командира. С большим трудом генерал был утихомирен и скручен. Ян Каминский связал ему руки заранее припасенной веревкой, но, не имея практики в подобных делах, справился с этим плохо, что вскоре и обнаружилось.

Отдышавшись, Кузнецов посоветовал генералу не делать больше никаких попыток к сопротивлению. Ильген проникся и затих. На всякий случай ему вставили в рот кляп, тоже не очень умело.

Первыми из дома вышли Каминский и Стефаньский с портфелями, затем Струтинский, по приказанию Кузнецова денщик оставил на столе записку следующего содержания:

"Спасибо за кашу. Ухожу к партизанам и забираю с собой генерала. Смерть немецким оккупантам! "Казак" Мясников".

Мысль о такой записке взбрела в голову Кузнецова неожиданно. Это был прекрасный ход, чтобы ввести в заблуждение гитлеровскую службу безопасности и абвер.

Последним вышел на крыльцо Кузнецов, придерживая Ильгена за локоть. Руки генерала были по-прежнему связаны за спиной. Струтинский стоял у машины, выжидая возле распахнутой задней дверцы.

- Поспешите! - услышал Николай Иванович прерывающийся голос Луковского. - Сейчас смена придет!

Должно быть, Ильген понимал русский язык, потому что именно в этот момент он вдруг вырвался, высвободил плохо связанные руки, ударил Кузнецова в лицо, вытолкнул языком кляп изо рта и заорал:

- Хильфе! Хильфе! ("Помогите! Помогите!")

Струтинский, Каминский, Кузнецов едва успели схватить генерала за плечи, снова заткнули ему рот (при этом Ильген исхитрился прокусить Струтинскому ладонь), накинули на голову шинель, чтобы никто из случайных прохожих не опознал генерала в лицо. Извернувшись, Ильген ударил Каминского ногой в пах. От нестерпимой боли Ян согнулся пополам. С помощью бросившего свою винтовку Луковского генерала все же утихомирили, привели в надлежащее состояние, втолкнули в заднюю дверцу "адлера" и прижали к полу так, чтобы он не смог и шелохнуться. И тут вдруг раздался чей-то встревоженный голос:

- Что здесь происходит?

Кузнецов резко повернулся. К машине, расстегивая на ходу кобуру, спешили четыре немецких офицера. В суматохе схватки никто не заметил, откуда они появились, что успели увидеть и понять. Операция оказалась на грани срыва, на карту был поставлен не только ее успех, но сама жизнь разведчиков.

Решение нужно было принимать мгновенно, и Кузнецов нашел его. Иного выхода не было, а ввязаться в перестрелку никогда не поздно, но тогда погоня начнется немедленно, а так был шанс хотя бы выиграть драгоценное время.

- Я офицер тайной полевой полиции. Мы только что захватили русского террориста, одетого в нашу военную форму. Прошу удостовериться в моих полномочиях. - С этими словами он протянул ладонь, на которой тускло блеснула овальная металлическая пластинка на цепочке - номерной жетон сотрудника ГФП.

Это был очень сильный ход. Ни один офицер вермахта не стал бы задавать какие-либо вопросы обладателю такого жетона, тем более требовать каких-то объяснений. Если только... у него самого не имелось в кармане точно такое же. Ни у кого из этих четверых, к счастью, аналогичного жетона не нашлось.

Реакция была соответствующей. Офицеры успокоились, застегнули кобуру пистолетов, ответили на приветствие. Но роль нужно было доиграть до конца. Зиберт спрятал жетон, вынул из другого кармана записную книжку с карандашом. Попросил офицеров предъявить документы, объяснил: господа могут потребоваться в качестве свидетелей.

Зиберт внимательно просмотрел удостоверения, переписал фамилии, затем вернул владельцам, но только троим. Четвертое задержал.

- Вам, господин гауптман, - обратился он к немолодому офицеру в кожаном коричневом пальто, - придется проехать со мной. Ваши показания имеют для нас особую ценность. Вы, господа, можете быть свободны.

Пожилой офицер - даже в наступивших сумерках бросались в глаза его оттопыренные уши, длинный мясистый нос, щеточка усов с проседью - только пожал спокойно плечами и сел в машину. В самом деле, старый нацист Пауль Гранау мог не опасаться допроса в ГФП: он был личным шофером рейхскомиссара и гаулейтера Коха, много лет возил его еще до войны в Кенигсберге!

То была конечно же редкостная удача: кроме генерала Ильгена разведчики захватили еще и личного шофера рейхскомиссара!