Летние гости

Барри пишет, что хотел бы остановиться у нее, если не помешает, и что с нетерпением ждет встречи и, конечно, возвращения домой, в Баллианну. Он давно не был дома – более сорока лет. Он спрашивает, пролетели ли эти десятилетия для нее так же быстро, как для него. Ответ на этот вопрос – да, но для Джерри прошлое осязаемо, как настоящее, а иногда даже ярче. Она помнит многое так, будто оно было вчера, и задается вопросом, а так ли это для Барри. Барри не всегда был священником. Были и романтика, и любовь – сильная любовь. Джерри знает, что оба сердца были разбиты. Дело даже не в том, что призвание к священству было сильнее, чем чувства к той девушке. Джерри знала, как Барри боролся, но одно его качество перевесило при принятии окончательного решения. Не очевидные качества – блестящий ум, способности к языкам, приятная манера общения с людьми, искренняя преданность вере, – но то, о котором он никогда не говорил, то, которым он так боялся злоупотребить… Собственно, оно все и определило. Она подозревает, что, кроме самого Барри, об этом знает только она.

Она аккуратно складывает письмо и убирает его в задний карман комбинезона. Некоторое время она сидит, глядя на озеро, склонив голову, словно прислушиваясь. Затем кивает сама себе, берет телефон и жмет цифру быстрого набора.

– Я только что испекла свежие булочки, – говорит она в трубку. – Хочешь чашечку чая?

– До смерти, – следует быстрый ответ. – Увидимся в десять.

Предложение пришлось как нельзя кстати. После визита к бухгалтеру Конор истрепал Бреде все нервы, и сегодня она чувствовала себя особенно подавленной. В деревне знают, что Джерри умеет читать мысли. Эта женщина – ясновидящая, все так говорят. Конечно, с годами это породило массу сплетен и слухов. Бреда слышала всякие… россказни, которыми матери делились с дочерями, которые уже сами теперь стали бабушками. Большинство слухов просто смехотворны. Одни утверждали, что Джерри жила в монастыре – или это была коммуна? Другие говорили, что в прошлой жизни она была монахиней – сестрой Иеремией. Некоторые говорили, что ее настоящее имя Джеральдин, но в точности никто ничего не знал.

Что все могли сказать наверняка, так это то, что она была травницей, целительницей (людей и животных) и определенно обладала «даром». Она не толковала карты и не гадала, у нее не было времени на весь этот «бред», как она это называет, но, если кто-то в беде или скорбит, она приглашает его посидеть у себя, и посетитель всегда уходит успокоенным, воспрянувшим духом и трепещущим перед ней еще больше, чем раньше.

Но Бреда знала Джерри всю свою жизнь… Настоящую Джерри – женщину, личность, не заслоненную даром, свою самую дорогую подругу и старшую сестру, которой у нее никогда не было.

Бреда собралась было прогуляться пешком до коттеджа Джерри на озере. Сегодня она уже слишком долго провела в машине, но прогулка показалась ей тяжелой задачей, хотя было бы полезно размять мышцы. Растяжку ей уже сделали, мрачно подумала она, все тянули, и все не туда. Внезапно чаепитие с Джерри, такой спокойной и жизнерадостной, в ее уютном доме, полном милых домашних питомцев, показалось не просто заманчивым, а срочно необходимым. Прогулка заняла бы добрых пятнадцать минут, Бреда не хотела ждать так долго.

Пять минут спустя она подъехала к приметной двери с открытой верхней половинкой, разогнав немногих кур и вызвав доброжелательное любопытство козочки и маленького ослика, чей нос она чесала до тех пор, пока осел не начал трясти мордой и морщиться.

Джерри выглянула в дверь и помахала рукой.

– Заходи и садись сюда, Бреда, как твои дела?

Джерри наливает чай и подвигает Бреде булочку.

– Даже не спрашивай. – Бреда садится и делает хороший глоток. – Ох, мне это было нужно.

– Все настолько плохо?

– Не хуже, чем обычно. Ты и сама знаешь.

Джерри в курсе дел Бреды и сочувствует ей.

– Как Ди? Есть новости?

Бреда качает головой.

– Если и есть, то я не слышала. Она уехала на ретрит.

– Не думала, что она жаждет духовного роста. – Кажется, Джерри удивлена. – Хотя все бывает в первый раз…

– Это не такой ретрит, о котором ты подумала, Джерри. Этот включает в себя йогу и солнце. Вроде бы это в Алгарви. Ну, я думаю, ей полезно ненадолго выбраться из Баллианны.

Джерри бурчит что-то успокаивающее и похлопывает Бреду по руке.

– С ней все будет в порядке, Бреда, дела пойдут лучше.

– Думаешь? – Бреда выглядит совсем несчастной. – Я вот не уверена, смотрится все не слишком хорошо. Ей нужно проконсультироваться с адвокатом, все выяснить, но, с тех пор как она ушла от мужа, она, кажется, только и делает, что бездельничает… Как будто пытается убедить себя, что ничего не произошло. Честно говоря, я в полном смятении.

– Как думаешь, ей удастся сохранить дом?

– Понятия не имею. – Бреда пожимает плечами.

– А малышка Грейси, как она? Что она знает?

– Поди догадайся. На днях она призналась, что услышала, как мама перед отъездом разговаривала по телефону и говорила, что папа сбежал и потерял все их деньги…

– Что ты ей ответила?

– Что она, наверное, ослышалась и не должна беспокоиться. Что ее отец очень ее любит и вернется, когда уладит свои дела. Что еще я могла сказать бедной маленькой девочке?

Джерри качает головой. У нее есть свое мнение насчет Ди. Джерри почти уверена, что эта девица не намерена решать свои проблемы. Вместо того чтобы быть сильной ради своей маленькой дочери и пожилых родителей, отвечающих теперь еще и за позор зятя, Ди жалеет себя и закрывает глаза на ситуацию. «И эту манеру она не сейчас выдумала», – думает про себя Джерри.

– По крайней мере, Энни теперь дома, это ведь хорошо?

– Да… Наверное. Ох, понимаешь, Джерри, сейчас уже и не знаю. – Бреда растирает руками лицо.

– Как прошел ужин? – Джерри помнит, что Бреда нервничала по поводу первого вечера Энни дома.

– Как минимум мы это пережили. Они с Конором были вежливы друг с другом, даже когда он сказал, что встретил Филипа, хотя я предупреждала, чтобы он не затрагивал эту тему. Хотя Энни выглядит немного изможденной, кажется, все неплохо. Но она в ярости из-за Джона. Если бы ты видела ее лицо, когда я сказала, что Ди уехала. Нет, я знаю, что сейчас неприятности везде, куда ни ткни, но я… Я бы просто не вынесла, если бы Энни весь вечер вела себя как карающий ангел, изливающий возмущение и гнев, куда ни бросит взгляд. Ты ведь знаешь, какой она бывает… И ты знаешь, как они с Ди могут ссориться – только перья летят.

– Не расстраивайся, Бреда. – Джерри похлопывает ее по руке. – Я думаю, в этой ситуации помощь Энни неоценима. И я совершенно уверена, что вы отложите все прошлые ссоры и разногласия и найдете силы со всем разобраться. У Энни это хорошо получится.

Джерри легко произносит это, но за ее улыбкой прячется беспокойство о старой подруге. Последние несколько месяцев Бреда живет в сильном напряжении, и, насколько видит Джерри, ни ее муж, ни Ди ей совсем не помогают. Возвращение Энни домой – это хорошо, Джерри в этом уверена. Может, стоит самой поговорить с ней, просто чтобы рассказать некоторые подробности и убедиться, что девочка понимает, что испытывает Бреда, пытаясь сама со всем справиться.

– Надеюсь, ты права. И вообще сильно хуже уже не станет. Ох, чуть не забыла: перед уходом выдай мне твоего снотворного.

– Я прямо сейчас принесу бутылочку, чтобы не забыть. – Джерри встает и идет в заднюю комнату, где она хранит травы. – Я слышала, какие-то американцы сняли Кейбл-Лодж на лето? – спрашивает она у Бреды. – Встретила Джоан Коуди в аптеке, она рассказала, что они из Калифорнии.

Джерри ставит на стол перед Бредой большую бутылку с жидкостью темного цвета, и та сразу кладет ее в сумочку.

– Все верно, я уже разговаривала с этим парнем. Он вроде бы снимает документальный фильм о телеграфной станции, приехал собрать материал. Представь себе. Очень симпатичный. Хотя не особо разговорчивый. Он спрашивал про ключи от станции, я отправила его к Батти Шеннону. У него под мышкой была «Айриш Таймс», так что я сказала, что «Индепендент» лучше, поздравила с приездом в Баллианну и посоветовала обязательно приходить в отель ужинать.

– А он что ответил?

– Поблагодарил и сказал, что примет это к сведению, а еще, что завтра купит «Индепендент».

– Как его зовут?

– Дэниел О’Коннелл.

– Великий Освободитель!

Бреда улыбается:

– Именно это я и сказала. А он ответил, что много кто говорил ему это. И что ему есть на кого равняться.

– Довольно находчиво, даже забавно.

– И убежал.

– Ну, если он здесь ради телеграфной станции, мы будем часто его видеть.

– Я тоже так думаю.

– Кстати, о телеграммах, у меня тоже есть интересная новость.

Джерри говорит будто бы небрежно, но внимательно следит за реакцией Бреды. Ей не хочется расстроить старую подругу, тем более что та сейчас переживает трудные времена, но Бреда все равно узнает рано или поздно. Возможно, новость ее даже порадует.

– Да? Что такое?

– Письмо от Барри. Он возвращается домой.

– Возвращается? Сюда? В Баллианну?

– Да. Скоро должен приехать.

– Почему? – Бреда явно опешила. – То есть почему именно сейчас, через столько лет?

– Что-то со здоровьем. Точно не знаю. Но вряд ли он мог отказаться.

– Понятно… Когда он приезжает?

– На следующей неделе. В среду. Кто-то подвезет его из Дублина.

– Он, конечно, остановится у тебя?

– Да, план такой.

– Ты, наверное, рада, что он побудет дома.

Бреда улыбается, но Джерри не понимает, довольна она или расстроена. В любом случае вскоре после этого она уходит. Ну вот, думает Джерри, теперь она знает. Нельзя было не сказать. А то, что новость взбудоражила Бреду, не ее вина.

Люди склонны считать, что, как только вам исполняется пятьдесят, сердечные дела навсегда остаются позади. По опыту Джерри, всё наоборот. Чем старше вы становитесь, тем дороже вам близкие люди и воспоминания об ушедших временах. То, что вы, возможно, не видели этих близких всю жизнь или что их судьба сложилась совершенно иначе, чем ваша, не имеет ни малейшего значения. Как только кто-то обосновался в вашем сердце, он остается там навсегда, как бы далеко жизнь вас ни разбросала, и забыть его – все равно что вырезать кусочек сердца.

Хотя лучшая подруга Барбара и ее муж, доктор Майк, занятые постройкой нового дома, регулярно стращали Энни всякими рассказами про строительство, для постороннего взгляда результат выглядит потрясающе. Энни просто поражена тем, насколько дом красив. «Фотографии не передают этого», – думает она. Дом в лощине у озера вписан в пейзаж так, будто он стоял там всегда. Барбара открывает дверь и с энтузиазмом заключает Энни в объятия.

– Осторожно, – предупреждает Энни. – Я пришла с хрупкими подарками.

Она высвобождается из объятий и ставит сумку и бутылку на стол в холле.

– Это детям, – указывает она на сумку. – А это нам. – Она указывает на бутылку розового вина, которое так нравится Барбаре.

– О, это было совсем не обязательно! – говорит Барбара, направляясь на кухню. – Но я не стану притворяться, что это меня не обрадовало.

– Где они? – Энни оглядывается в поисках маленьких сыновей Барбары.

– С мамой. Она взяла их, чтобы я могла насладиться редким выходным и выпить бутылку вина с лучшей подругой. Я скучала по тебе.

– Я тоже по тебе скучала.

– Давай сначала поедим, а потом я проведу тебе экскурсию.

– Знаешь, все это не входило в планы. – Барбара указывает на стол, на котором накрыт обед. – Что ты познакомишь меня с мужчиной, зная, что я безумно влюблюсь в него, а потом умчишься обратно в Лондон и оставишь меня здесь одну на целых четыре года.

– Ты же знаешь, я не хотела, чтобы так вышло.

– Конечно, знаю, а ты знаешь, что я просто шучу, но все же… А, неважно, главное – ты сейчас здесь.

Барбара наливает им по бокалу вина, затем приносит огромное блюдо с морепродуктами и ставит его на стол.

– Это все для нас двоих? – Глаза Энни расширяются.

– В чем дело? Забыла свой аппетит? Я же говорю, тебя слишком долго не было. Несколько дней на свежем воздухе – и ты не узнаешь себя. А теперь рассказывай…

– Сначала ты, – говорит Энни, съев кусочек нежного копченого лосося и тающего во рту черного хлеба.

– Да вроде ничего нового. Я очень рада, что не пристрелила строителей и они наконец закончили дом. Стерла ноги на шопинге. Осталось сбросить еще десять фунтов по программе «Вейтвотчерз»[4]. – Барбара похлопывает себя по животу. – Все еще бесконечно благодарна за то, что ты познакомила меня с самым милым, терпеливым и сексуальным мужчиной в стране.

– И это все?

– Тебе мало?

– Ты заслужила все это и еще больше, – со смехом говорит Энни.

Энни знала Барбару со школьных времен, они подружились в монастырской школе, которую обе посещали, и с тех пор остаются близкими друзьями. Хотя Барбара была успешным юристом, ей не везло в любви, она бросалась из одного катастрофического романа в другой, путешествуя по работе между Парижем и Брюсселем, Лос-Анджелесом и Дубаем. Однажды, приехав домой на семейную вечеринку по случаю дня рождения, Энни познакомила ее с недавно овдовевшим доктором Майком, и, ко всеобщему удивлению, между ними расцвела любовь. Барбара не только согласилась выйти за него замуж, но и отказалась от успешной юридической карьеры и вернулась, чтобы поселиться в Баллианне. Дочери Майка от первого брака полюбили ее, хотя поначалу делали вид, что это не так. Позже в семье появились два мальчика. Два года назад Барбара открыла в деревне сувенирный магазин и не так давно расширила ассортимент, включив в него ювелирные изделия и шерстяные вещи от местных дизайнеров, и утверждает, что никогда раньше не была так счастлива.

– Знаешь, не бывает роз без шипов. Поначалу с девочками было нелегко…

– А сейчас?

– О, сейчас все хорошо. Как я обнаружила, время действительно помогает. Сейчас они собираются вылететь из гнезда, поэтому слишком заняты, чтобы ворчать о злой мачехе, плюс они обожают мальчиков.

Энни качает головой.

– Кажется, еще вчера они были малышками. Сколько им сейчас?

– Молли семнадцать, а Николь девятнадцать, на двоих почти сорок. А теперь хватит обо мне. Как ты? Блудную дочь встретили с распростертыми объятиями?

Энни кривится.

– Мы пережили ужин. Почти. Папе удалось выждать полчаса, прежде чем упомянуть, что он встречался с Филипом, а мама тогда так посмотрела, будто хотела его придушить. Она явно предупреждала его не затрагивать эту тему. Конечно, как только он понял, что сглупил, то сбежал в бар, и мама ввела меня в курс дела.

– Ох.

– Именно…

– Итак, что происходит?

– Ты, наверное, знаешь столько же, сколько и я, – вздыхает Энни. – Джон организовал финансовую пирамиду в Корке. Когда инвесторы начали пытаться вернуть свои деньги, то…

– Ничего не нашли?

– Точно. Все испарилось, а теперь исчез и сам Джон. Залег где-то в глуши. Похоже, надеется, что пронесет.

– Еще бы. Как Ди это восприняла? Кажется, она вернулась, хотя я ее тут не встречала.

– Не знаю, – сухо говорит Энни. – Она изволила уехать в солнечную Португалию. Там вроде йога-ретрит. Помимо всего прочего, мама теперь еще и за Грейси присматривает.

Барбара качает головой.

– Дай угадаю…. «Как он мог так поступить со мной?! Что я скажу нашим друзьям? Как я взгляну им в глаза… Бедная я, бедная. О, знаю! Убегу домой, чтобы спрятаться, а потом уеду в отпуск, оставлю Грейси с бабушкой и дедушкой. Так будет лучше для нее». – Она чертовски точно изображает Ди. Барбаре никогда не нравилась старшая сестра Энни. – Мне только жаль Грейси. Как она?

– Трудно сказать… Вроде бы нормально, все такая же непоседливая, жизнерадостная, кажется, она держится. Но я уверена, что в глубине души она очень, очень напугана.

Барбара кивает в знак согласия.

– Да, она очень милая и приятная.

– Знаю. Я бы уехала отсюда вместе с ней. Можно так сделать, но Ди… Я не знаю. Иногда мне кажется, что они говорят на разных языках, понимаешь?

– Да, классические дочки-матери в чистом виде. Слава богу, у меня только мальчики. А теперь… – Она смотрит на Энни. – Я знаю, что ты не очень хочешь об этом говорить, но ты рассказала мне по телефону только основное, а где кровавые подробности? Ты обещала, что расскажешь мне все.

– Обещала.

– Ты выглядишь уставшей и слишком худой. – Барбара хмурится и с неодобрением смотрит на худощавую фигурку Энни. – Уж на что я фанатею от всяких диет, но от разбитого сердца вреда куда больше, чем пользы от похудения. Расскажи мне о вас с Эдом. Что случилось на самом деле?

– Именно то и случилось, – вздыхает Энни. – Чего все и ждали. Я, и та, что была до меня, и та, что была до нее…

– Да, я знаю, – мягко говорит Барбара. – Но ты-то все это держишь в себе, с головой погружаясь в работу, и изо всех сил занимаешься делами.

Энни кусает губу.

– Дело не только в расставании. Барб, я чувствую себя такой дурой… такой дурой.

– Это просто потому, что для тебя такое в новинку, мисс отличница. У меня большой опыт таких нескладных отношений. Скажи, ведь вы поругались, когда ты снова заговорила о ребенке?

– Ну да. Но было и еще кое-что…

Насколько Барбаре известно, желание Энни иметь ребенка – единственное, в чем они с Эдом не сходились.

– Я подумала, что стоит еще раз попытаться… – Энни крутит в руке ножку бокала. – Знаешь, усадить его, дать расслабиться, устроить романтический ужин. И все шло прекрасно, пока он не признался, что последние шесть месяцев изменял мне.

Челюсть Барбары отвисает.

– Вот же ублюдок, – выдыхает она. – Да как он посмел!

Энни пожимает плечами, но боль той ночи все еще свежа.

– Это еще далеко не все. – Теперь, начав, Энни не может остановиться. Выговориться Барбаре – такое облегчение. Впервые она способна довериться кому-то, кроме Тео. – Эта девушка была уже на шестом месяце беременности, когда он мне признался. Как ты понимаешь, мне очень не хотелось находиться поблизости, когда родится их ребенок. Не могла.

– О, Энни. – Барбара накрывает руку Энни своей. – Мне так жаль.

– Я должна была знать.

– Откуда тебе было знать? – Барбара качает головой. – Ты любила его. Ты была слепа. Мы не готовы видеть, если любим. И давай посмотрим правде в глаза: кто бы мог тебе рассказать?

– Но меня предупреждали, – горестно говорит Энни. – Все женщины, знавшие Эда, рассказывали, что он врывается в жизнь как вихрь и уходит, оставляя бардак. Я думала, что отличаюсь, что я другая. – Она мрачно хихикает. – Думала, он любит меня.

– Я уверена, что он любил тебя, Энни. Настолько, насколько человек вроде Эда вообще может любить кого-то. Но я знаю этих мужчин, в душе они эгоцентричные дети. Да, с ними очень весело, но они совершенно не помогают, когда дело доходит до готовки и уборки. Слава богу, у вас с ним не было общего ребенка. Можешь представить себе этот ужас?

Энни не хочет даже пытаться. Это слишком больно. Она была глупой. Доверчивой и глупой.

– Эта Сара, так ее зовут, не стала ждать и вежливо спрашивать его разрешения родить ребенка. Она просто взяла и использовала свой шанс. А я свой потеряла.

– Нет-нет, ничего подобного! – Барбара стоит на своем. – Послушай меня, Энни, я знаю, что сейчас тебе очень плохо, но, поверь мне, я была в похожей ситуации, и так, и по-всякому, и я знаю, жизнью клянусь, Эд не твоя половинка. Эд был твоим… твоей… Как бы сказать… авантюрой. Он был набитой на лбу шишкой. Сколько я тебя знаю, ты все всегда делала по правилам, Энни. Честно говоря, мне вечно казалось, что все, что ты делаешь, чересчур взвешенно, выверенно. Даже когда мы были совсем молоды, ты будто все время боялась выйти за рамки, всегда считала, что что-то должна.

Барбара улыбается.

– Неужели я была такой занудной?

– Не занудной! Нет. Мудрой, будто на молодых плечах оказалась старая голова. Послушай, дело в том, что ты всю свою жизнь осторожничала. Знаешь, Филип был очень хорошим, и все думали, что вы идеальная пара, но я так радовалась, когда ты отменила свадьбу.

Энни удивленно смотрит на подругу.

– Ты мне этого не говорила.

– Ну разве ты дала мне возможность?

Энни кивает.

– Ну да, если подумать.

– Вот. Эд стал катализатором. Что бы он сделал или не сделал, но он разбил эту какую-то стену, которой ты заслонялась от эмоций. Первый раз ты послушалась доводов своего сердца, а не рассудка. Так было нужно, Энни, – чтобы кто-то или что-то разломали эту клетку на части. Посмотри правде в глаза: Эд олицетворял все, чего боялись твои родители. Они вообще хоть раз встречались с ним?

– Мама – да, однажды… – Энни вспоминает тот напряженный ужин. – И Ди встречалась с ним пару раз, когда останавливалась у нас. И ты тоже.

– Точно! И я увидела в нем то же, что и ты, поверь мне! Он был великолепен, весел, умен, сексуален, опасен. Но даже тогда я была почти уверена, что он не Твой Мужчина.

– Ну сказала бы тогда что-нибудь, Барб…

– Правда? – усмехается Барбара. – И что, ты бы послушала? Тебя тогда переполняли любовь и страсть, Энни! Это абсолютно пьянящее сочетание, и его обязательно нужно ощутить хоть раз. Не сожалей. Не кори себя. Тот факт, что вы с Эдом разбежались, красноречиво говорит о нем, а не о вас двоих. Черт, да ты ради этого парня свадьбу отменила! И если после этого он все равно тебе изменял, то он… Не хочу говорить грубо, но давай посмотрим правде в глаза: это совсем не тот парень, который нужен любой девушке, не говоря уже о тебе. И он определенно не похож в моем представлении на хорошего отца. Нет уж, ты встретишь кого-нибудь получше, я знаю. Тебе нужен настоящий мужчина, Энни, тот, с кем ты сможешь пережить как плохие, так и хорошие времена, и ты его найдешь, я уверена.

– Не хочу я никого искать, – яростно говорит Энни. – Я покончила со всем этим. Я прекрасно проживу одна.

– Конечно, проживешь, но это такая ужасная растрата себя, Энни. То, что с тобой случилось, ужасно, как и любое предательство. Но не все мужчины – предатели. Вспомни, каким милым был Филип… и он был без ума от тебя.

– Не надо! – Энни закрыла лицо руками. – Думаешь, слово «карма» не звучит в моей голове с тех пор, как все это произошло?

– Прекрати! Карма здесь ни при чем. У тебя просто были отношения с безответственным мужчиной-ребенком. Очаровательным, признаю, но ты же сама говорила, что тебе было сложно. И хорошо, что ты поняла это сейчас, пока ты еще достаточно молодая, чтобы начать все сначала.

Энни пожевала щеку изнутри.

– Послушай, давай сменим тему?

– Ну конечно. Считай вопрос закрытым.

Барбара сдержала слово и больше эту тему не поднимала. Они еще долго просидели за кофе, сплетничая и обмениваясь историями, пока Энни не пришло время уходить.

– Мы собираемся компанией в баре О’Дауда на этой неделе, – сказала Барбара, обнимая ее на прощание. – Приходи обязательно. Тебе не помешает увидеть несколько старых знакомых.

– Я с удовольствием, – улыбается ей Энни. – Спасибо за обед.

– Как хорошо, что ты вернулась.

Барбара машет ей вслед, а Энни снова удивляется непредсказуемости жизни. Если бы кто-нибудь сказал им, когда они были школьницами, что Барбара будет жить в Баллианне с мужчиной на двадцать лет старше себя и двумя маленькими детьми, они бы смеялись до упаду. Нет ничего смешного в удовлетворении и счастье, которые излучает ее лучшая подруга. Барбара расцвела; замужество и материнство смягчили ее нрав. Энни очень рада за нее.

Бреде не спится, и она даже уже не пытается заснуть. Она полежала в своей красивой ванне с любимыми расслабляющими маслами, хотя Конор завтра обязательно скажет, что из-за этого поскользнулся в ванной, и прочитала последнюю книгу своего любимого автора любовных романов, но вот уже несколько часов все ворочается в постели. Конор же давно похрапывает рядом с ней. Она встает и заглядывает в комнату к Грейси, чтобы убедиться, что та крепко спит, затем заваривает себе чашку ромашкового чая и садится на диван у большого панорамного окна, откуда открывается вид на залив. Хотя уже за полночь, ночь совсем не темная. Шелковистый свет почти полной луны освещает ночное небо, играющее всеми оттенками темно-синего, фиолетового и серебристого. Легкая дымка ночного тумана витает над заливом, но Бреда знает по опыту, что он исчезнет к рассвету.

Как все дошло до такого? Хотя она должна признать, что, как бы плохи ни были дела, теперь, когда Энни дома, она чувствует себя гораздо увереннее, несмотря на то, что дочь обязательно выпытает все подробности финансовых махинаций зятя, а особенно то, почему они не смогли заранее обнаружить, что он задумал. Бесполезно говорить Энни, что они были слепы, – сто из ста, что ее ответ будет: «Надо было надеть очки». Бреда не может избавиться от ощущения, что Энни думает, что, будь она здесь, вывела бы Джона на чистую воду гораздо раньше, и что она злится на себя за то, что ее не было рядом, и на них за то, что они пропустили все признаки беды. За то, что не организовали спасательную операцию, пока не стало слишком поздно.

Но семейные проблемы – не единственная причина, по которой она сегодня нервничает и мается бессонницей, признается себе Бреда. Если честно, ей не по себе с тех пор, как она услышала, что Барри возвращается домой. Самой не смешно? Барри Маклафлин, точнее отец Барри Маклафлин, – ее первая любовь. Ее чувства сейчас так же живы, как и больше сорока лет назад.

Последний раз она видела его на своей свадьбе.

Это был ее способ отплатить ему – пусть увидит, как все любуются ею, как она сияет в роскошном свадебном платье, как прекрасный жених ждет ее на верхних ступеньках церковной лестницы, и пусть поймет, чего лишился. Но когда она взяла протянутую руку отца, чтобы сделать шаг к алтарю, то поняла, что это ошибка. Никого этим не обмануть, тем более Барри, который вовсе не выглядел потерянным, каким она рисовала его в своих мечтах в свете этого важного дня. Напротив, Барри был исполнен внутреннего спокойствия, как человек, который уверен, что выбрал правильный путь, нашел свое истинное призвание. Он печалился о ней, Бреде, но только потому, что понимал, что она пыталась сделать, и сочувствовал ей. Он видел ее настоящую сквозь блестящую улыбку, слышал ее ломкий смех и видел, какие неестественные позы она принимала, позируя фотографу, когда с обожанием глядела на Конора, внешне действительно похожего на кинозвезду, как многие говорили. Она тогда действительно была влюблена в Конора: он был красивый, веселый, непосредственный и очень обаятельный. Но в ту минуту, когда Бреда снова увидела Барри, подошедшего поздравить их обоих, она в глубине души уже знала, что никогда не полюбит ни одного мужчину так, как любила его.

Она не сказала Конору о своих отношениях с Барри, о том, что он был ее первой любовью. Конор бы только посмеялся – ее первый парень собирается стать священником, ха-ха-ха. Бреде это не казалось забавным, ни капельки. Поэтому она сказала, что Барри – старый друг их семьи. Это была не совсем ложь, просто удобная версия правды.

Мать предупреждала ее, что это плохая идея.

– Я знаю, чего ты пытаешься добиться, Бреда, но это не сработает. И еще скажу: последствия тебе не понравятся.

– Не понимаю, о чем ты, – прикинулась дурочкой Бреда.

– Нет, понимаешь. Я твоя мать, и мой долг – давать тебе советы, даже если ты не хочешь их слушать. Ты все еще влюблена в Барри Маклафлина, не отрицай: только очень глупая, даже безумная невеста будет настаивать на том, чтобы пригласить на свою свадьбу мужчину, которого она любила и потеряла. Ты действительно думаешь, что Барри, увидев, как ты великолепно выглядишь в день свадьбы, пожалеет, что выбрал священство? Правда? Я никогда не слышала ничего настолько глупого. Так я и поняла, что ты до сих пор в него влюблена, ведь только безумно влюбленная женщина могла затеять такую глупость. Честное слово, Бреда, кем ты себя возомнила? Скарлетт О’Хара, которая тоскует по Эшли? Сейчас семидесятые. Барри выбрал священство. Это было и всегда будет его настоящим призванием, и, честно говоря, он никогда не давал тебе никаких обещаний, никогда не обманывал, а просто делал то, что в душе считал правильным. Поверь, я знаю, тебе тяжело, знаю, как сильно ты его любила, мы все любили. Он был и остается особенным человеком. Но он не твой особенный человек. Ты знаешь, как я отношусь к Конору, я не думаю, что он достойная партия и достойная замена Барри. Еще есть время передумать и отменить свадьбу.

Бреда ужаснулась, что мать действительно могла прочитать ее мысли.

– Я не собираюсь отменять свадьбу. Как ты могла вообще…

Ее мать подняла руки.

– Хорошо-хорошо, делай как знаешь. Но если ты собираешься выйти за Конора, то хотя бы отдайся этому на все сто, Бреда. Не цепляйся за невнятные бессмысленные фантазии о мужчине, которого ты не можешь иметь и который, как я вижу, не хочет тебя.

Как и почти всегда, мать Бреды оказалась права. Но, к своей чести, Бреда и правда на все сто процентов отдалась своему браку – и они с Конором все еще вместе сорок лет спустя. Неплохой результат.

Но изредка она, как сейчас, достает свой свадебный альбом и переносится в тот прекрасный день в Баллианне, когда ярко светило солнце, спокойное море было васильково-синим, отель утопал в цветах, а на лужайке перед домом, где она играла ребенком, загорала подростком, а теперь застыла во времени прекрасной невестой, стоял роскошный шатер. Когда она смотрит на эти давние фотографии, то всегда останавливает взгляд на лице Барри.

Она все еще была здесь.

Он чувствовал, будто она стоит за каждым углом, за каждой закрытой дверью. Он делал шаг – и ее там не было, отвечал на звонок – и говорил не с ней.

Раньше она тоже уходила от него, и он отпускал, но в тот раз все было по-другому. В тот раз он был чертовски зол. В тот раз она не просто затерла их прошлое, она украла их будущее – и именно этого он не мог ей простить.

Здесь, в этом обширном старом доме, в красивом, старинном, беспорядочном, ветшающем поместье, он постоянно замечал вещи, которые одновременно порадовали бы ее и привели в бешенство. Первый проблеск света, когда небо меняет цвет с темно-синего на пурпурный, затем розовые блики, окрашивающие волны, когда наступает рассвет. Он наблюдал рассвет каждое утро, лежа в постели, и каждое утро он был другим. Изящные парадные комнаты с большими окнами, выходящими в запущенный сад. Широкая лестница наверх и великолепное витражное окно на первой лестничной площадке. Ванна с собственным вредным характером, которая то щедро орошала струями воды из старых латунных кранов, то без видимой причины выдавала череду скупых капель. Бесконечная, как казалось, череда пауков, возникающих бесшумно из каждого уголка и из каждой трещины. Непонятные звуки, лучше всего слышимые ночью, похожие на журчание и лязг в невидимых трубах, и сквозняки, которые возникали из ниоткуда даже в теплый летний день.

Дэну нравился этот дом, и он знал, что Мэри он тоже понравился бы.

Он думал, что, уехав так далеко, легче сможет забыть, но на самом деле он вспоминал ее здесь ярче, чем где-либо. Он все еще ждал, что в любой момент она войдет в дверь или он обнаружит ее стоящей у плиты. Хотя прошло уже больше года. Если быть точным, четырнадцать месяцев, две недели и три дня.

Больше всего он вспоминал их первые дни. Впервые увидел ее на производственном совещании и подумал, какая она невероятно ухоженная и уравновешенная, эталон безупречной телеведущей до кончиков ногтей. И эти ноги… бесконечно длинные, спрятать их не мог никакой деловой костюм. Даже спьяну он не мог себе представить, чтобы такая девушка обратила внимание на пляжного бездельника, каким он ощущал себя, когда его продюсерская компания только стартовала, но потом их глаза встретились, и он понял, что хочет увидеть ее снова. Должен. Удивительно, но это произошло, причем тогда, когда он меньше всего этого ожидал. Она сама позвонила, сказала, что хочет обсудить что-то насчет документального фильма, и предложила встретиться за кофе. После этого они начали встречаться. Оказалось, что он ошибался на ее счет. За пределами офиса она была другой: любила путешествовать и плавать. В воде она ощущала себя свободно, даже лучше, чем он сам, а это о чем-то да говорило. А на суше… Ну, он был прав насчет длины ног.

Он сразу понял, что влюбился, и это пугало, но далеко не так сильно, как мысль о жизни без нее. У него еще не было успешной карьеры, да и свободных денег тоже, но он стиснул зубы и купил ей скромное, но красивое кольцо, одолжил у друга катер, организовал пикник, шампанское, свечи, а затем позвонил ей и спросил, не поужинает ли она с ним поздно вечером на берегу океана.

Он так нервничал, что на мгновение забыл, где спрятал кольцо, и чуть не испортил все. Потом она клялась, что понятия не имела, что он задумал. Главное, что она сказала «да» без колебаний. Остаток ночи они провели на воде, а затем наблюдали, как взошло солнце. Такое не забывается.

Они поженились, Мэри забеременела, Дэниел нервничал, а потом его огорошили: будет двойня! Он мало что помнил с той минуты до момента, когда дети появились на свет. Он жил в ужасе, как в тумане. Уже то, что от него зависит один беспомощный младенец, пугало, а уж двое…

Как и до всех новоиспеченных нервных родителей, до них в конце концов дошло, что и как делать и что бабушки-дедушки с обеих сторон всегда готовы им помочь. Они назвали мальчиков Шоном и Патриком в честь дедушек, имевших ирландские корни. Мэри всегда хотела съездить в Ирландию, и они собирались когда-нибудь это сделать. Теперь он здесь, но без нее… Дэн тряхнул головой, словно пытаясь упорядочить мысли. Смехотворно, но, хоть убей, он не мог избавиться от ощущения, что его потрясающая покойная жена каким-то образом была здесь с ними.

ШОН

Сегодня мы пошли смотреть старую кабельную станцию, ну или то, что от нее осталось. Ту казарму, в которой раньше жили телеграфисты, закрыли, а здание распродали по частям, чтобы превратить в квартиры. Комната, где телеграфисты работали, – это, по сути, старые развалины, немного отреставрированные изнутри. Но посетители все еще могут увидеть площадку, где раньше были теннисные корты и поле для крикета, а также водонапорную башню. А на пляже есть мемориальная доска, обозначающая место, где кабель вытащили на берег. Папа рассказал и объяснил, как все начиналось. Он сказал, что это действительно интересно, потому что тогда, несколько веков назад, трансатлантический подводный кабель был как интернет для нас.

«Это изменило правила игры», – сказал он, пока мы с Патом шли следом. Мне было интереснее, чем Пату, но он умеет слушать, когда нужно. Папа сказал, что если мы позволим ему немного осмотреться, то днем он отвезет нас на пляж.

– До того как был проложен кабель, новости добирались из Нового Света к Старому с такой скоростью, с какой люди перемещались сами: очевидно, старым стала Европа, а новым – Америка.

Он остановился, чтобы показать несколько старых фотографий.

– Как будто мы не слышали этого уже стопятьсот раз, – сказал Пат.

Папа проигнорировал его комментарий. Когда он чем-то увлекался, то мог говорить часами.

– Это означало, что для доставки новостей между континентами требовалось примерно две недели, потому что быстрее ни один корабль не мог пересечь океан.