25 дверей Рождества

Поезд мчится сквозь ледяной буран, появившийся буквально из ниоткуда. Глухие стёкла дрожат от ветра. За окном, в слепящей белизне снега и ночи, проплывают огоньки забытых деревень. В вагоне запахло корицей от мимо проходящего пассажира с дымящейся кружкой, сразу за ним побежали двое мальчиков. За ними тянется аромат мандаринов и тёплых восковых свечей. В последний раз сжимаю между пальцами свою свечу сильнее, откладываю её на столик и рассматриваю пляшущий в разные стороны язык пламени.

На короткое мгновение поезд останавливается у одной из деревень, глухая ночь скрывает даже еле заметные фонари, отбрасывающие тёпло-жёлтый свет. Небольшая группа людей с тонкими брошюрами в руках присаживается недалеко от меня и начинают напевать рождественскую песню. Слишком тихо, чтобы разобрать слова, но мелодия вполне знакомая.

Поезд двигается с места, помчавшись дальше сквозь метель. На часах почти восемь вечера, к полуночи я должна успеть. Из динамиков льётся негромкая, словно издалека слышная песня, стук колёс отбивает чёткий ритм. Невольно моргаю медленнее, подложив под голову куртку, чтобы не биться каждый раз виском о стекло, едва по своей воле закрываю глаза, прижимая ногами сумку из-под скамьи.

Место рядом пустеет, и вряд ли кто-то ещё сядет рядом. Вагон и так полупустой, кто ещё в канун рождества будет куда-то ехать? Я почти задремала, когда поезд резко остановился, и я всё же ударилась виском о стекло. Шипя и массируя ушиб, я даже не оборачиваюсь, когда дверь вагона распахивается.

Метель врывается в тепло, а вместе с ней и новый пассажир. Мурашки побежали по укутанным ногам, когда запахло сырой шкурой и ладаном. Массивная тень проходит мимо, лица не видно, но запах совершенно точно меняется. Сладковатый запах мандаринов перебивает чем-то острым, что мне с трудом удаётся сдержать себя, чтобы не прикрыть нос пальцами. Потрёпанная временем, грязью и снегом красная мантия на больших плечах едва шевелится, когда незнакомец с особым трудом присаживается напротив меня. Из-под массивного капюшона торчат особенно острые рога, и, скользнув взглядом вниз, я подмечаю торчавшие из-под тёмно-красной мантии копыта. Оригинально, конечно.

На мгновение исчезает весь шум, остаётся только громкий скрип ветвей по окну, когда поезд трогается.

Я не вижу его лицо, оно залито тенью, но даже в тёплом вагоне из-под ткани проступает пар. И сразу же становится в разы холоднее. Полыхающая на столешнице свеча угасает, и капюшон дёргается в сторону струйки серого дыма.

- Хочешь знать, какой самый неприятный подарок на Рождество? – Голос похож на скрип обледеневших ветвей, на трение коры о кору, и в этом мало человеческого. Не представился, не поднял головы, лишь со звоном колокольчиков обернул залитую тенью голову в мою сторону.

- Уголь в носок? – Кривлю я губы, пальцами пытаясь найти в сумке что-то для самообороны.

- Ты ведь истории собираешь. – Голова незнакомца медленно поднимается, и в бликующем свете за окном проступает едва заметная козлиная бородка. – Послушаешь мою? – Голос скрипит, в вагоне становится ещё холоднее, так что приходится укутать плечи в куртку. – Историю о моём подарке одной паре.

Незнакомец умеет заинтересовывать. Я тут же демонстративно шарю по сумке, в поисках блокнота и нескольких запасов ручек.

- Тебе этого не хватит.

- Ручек?

- Бумаги.

***

5 декабря

Машина плавно катилась по заснеженным улицам города. Вечерело, тёплый свет в окнах домов казался сделанным из янтарного стекла. По мере прихода ночи на окнах, под сводами домиков переливались гирлянды. Лишь слегка опустив окно, Мира втянула воздух, ощутив вырывающийся из кафешек запах глинтвейна и корицы; долетал и запах жареного сладкого миндаля. А воздух переполнялся смехом и звоном колокольчиков, но они быстро удалялись в сторону главной площади.

Гигантские, светящиеся венки висели над мощёными улочками, за стёклами уютных гостевых домов, похожих на пряничные домики, мерцали огни разных инсталляций из библейских сцен и ёлочных игрушек. Всё на пути Миры и Ганса было пропитано ожиданием праздников, того самого тепла от горячих напитков, вкусной еды и магии Рождества.

В сторону главной площади тянулась колона, люди в рогатых масках, разномастных шкурах, с колотушками и цепями шли вперёд. Обычно спокойная, и почти полупустая площадь, сейчас казалось, бурлила жизнью. Даже через закрытое окно доносились не песни, а рёв толпы, треск кнутов и хаотичные перезвоны сотен колокольчиков, привязанных к мохнатым спинам. В клубах пара от дыхания и мороза мелькали рогатые силуэты, размазанные морды с горящими глазами и длинными красными языками. Ночь Крампуса, праздник, задумывающийся как способ отпугивания альпийских духов.

Мира прильнула лбом к окну, наблюдая, как заснеженный мир проплывает мимо, а один из ранее самых любимых праздников проходит без неё. От тёплого дыхания запотело стекло, но девушка упорно вытирала его пальцами. Один из Крампусов, в бурой маске с козлиной бородкой обернулся прямо на мимо уезжающую машину. Ганс уверенно вёл машину, но допустимую скорость в десять километров в час не смел нарушать. Уже проще было пойти пешком.

Поймав блеснувшие отражённым огнём факела глаза, Мира чуть подалась вперёд. Ей всегда нравились старые праздники, их окутывал некий ореол мистики и магии. Ганс же не был таким, его не привлекали суеверия, он верил лишь в то, что можно потрогать, увидеть, проверить, но никак не мифический двойник Санты. Посмотрев на заинтересованную жену, Ганс поджимал губы, барабаня пальцами по рулю.

- Можем остановится, если хочешь. – Не отрываясь от дороги, голос Ганса прозвучал ровно, нарушая тишину в салоне, ожидая хоть какой-нибудь реакции от жены.

- Мы приехали не для праздников. Да и не так хочется. – Лишь на мгновение обернулась Мира, после чего, менее заинтересованная, села удобнее на сиденье. – Ещё огонь нужно развести. У нас нет времени, так ведь?

Ганс в очередной раз сжал руль сильнее, посмотрев на карту между их сидениями. Там, где раньше были их сплетённые пальцы, была пустота.

Ниже по дороге нашлось всё же одно свободное парковочное место. Плавно притормаживая, Ганс медленно вливался в вереницу машин у тротуара. Выключив двигатель, грохот и рёв с площади обрушились на них, заставляя стёкла вибрировать. Мира непонимающе взглянула на мужа, пока тот вытаскивал с заднего сиденья верхнюю одежду.

- Давай. – С улыбкой кивнул он на площадь, передавая Мире её пальто.

Пока девушка с трудом одевалась, Ганс уже был на улице. Натянув куртку, аккуратно открыл дверь на пассажирской стороне, протянув руку Мире. Она робко подалась вперёд, почти коснувшись его руки, но в последний момент отдёрнула руку и вылезла сама.

Вливаясь в край толпы, Мира плотнее закутывала шею шерстяным шарфом, спрятав волосы под ним, а взгляд продолжал скользить по рябящим чудищам. Они рычали, скалились в метре от зрителей. Некоторые дети с упоением восторгались каждым мгновением, фотографировались с ними, а некоторые смелые девушки даже обнимали и целовали в щёку маскирующихся актёров. Один из Крампусов, огромный на вид, с настоящими козлиными рогами, а не из дерева, подошёл к паре вплотную, громко лязгнув цепью и проскрипел что-то неразборчивым голосом. Мира рефлекторно отшатнулась, впившись пальцами в плечо мужа.

Но как только незнакомец от них отдалился, Мира осознала, за что держалась до этого и суетливо, даже слегка смущённо отпрянула. Не так она хотела провести декабрь в Баварии.

Сильнее приближаясь к параду, тепло факелов ударило в лицо, воздух, пропитавшийся дымом и специями, напоминал бабушкин дом. Когда она разводила костёр в стареньком доме, как она принципиально варила горячий шоколад именно у камина, невзирая был свет дома, или нет. Привычка, тянувшаяся из детства. Сегодня они снова посетят бабушкин дом. Теперь, когда её не стало, дом будет ощущаться по-другому.

Увлечённая парадом, Мира даже не заметила, как пропал Ганс. Первая мысль была тут же побежать искать его, но невольно вспомнив инцидент месячной давности, она застыла на месте, тёплыми руками прилипнув к железному заграждению. Она должна была отнять руки, не дожидаться, когда мороз приклеит её кожу, не дожидаться, когда она сдерёт кожу с пальцев и ладоней. Но всё же осталась на месте. Посмотреть на это с другой стороны, она хотела наконец расставить все точки над i. И, если Ганс так и не вернётся, даже не попытается её найти, она для себя всё решит.

- Смотри! – Раздался воодушевлённый голос у самого уха, и перед девушкой появился свёрнутый бумажный пакет со сладким, жареным миндалём. – Ты же их любишь? – Мира нерешительно кивнула, аккуратно поднимая руки с железа. – А глинтвейн будешь? Тут недалеко есть ларёк, мы могли бы…

- Нет. – Торопливо повернулась она, поджав губы и пытаясь изобразить подобие живой улыбки. – Спасибо, не хочу.

- Точно? Там такой аром-м-мат, – протянул Ганс, будучи уверенным, что старый трюк сработает, скользнув пальцами по её ладони.

- Нет. Мне нужна трезвая голова, а горячее вино этому не поспособствует. – Мира дёрнулась, словно от горячего, сбросив его руку. – Пойдём. – Направилась она в сторону машины.

- Ты ведь даже фотографии не сделала. – Остался на месте Ганс, разочаровано махнув рукой в сторону парада.

- А смысл? – Сжала Мира пакетик с тёплым миндалём в руках. – Ты думаешь мы будем это пересматривать. Ой, извини, я. – Иронично поправила себя.

- Мира, пожалуйста. – Медленно подошёл ближе Ганс почти вплотную, заставляя жену задрать голову. – Я ведь стараюсь.

- Стараться надо было раньше. Поехали, уже ночь. – Бросила она через плечо, выпрямив спину и двинувшись дальше.

Ганс на мгновение замер, глядя на свою пустую руку, на удаляющуюся фигуру жены. Ошибся, принял не верное решение, и сейчас был в шаге от очередной оплошности. Достав из кармана куртки телефон, нашёл старый контакт, открыл опции и застыл. Удалить? Или лучше оставить? На самом деле он должен был решить эту проблему ещё месяц назад, но дал себе время на раздумья. Пару дней решение потерпит. Но уж до конца года он должен понять для себя, вычеркнуть этого человека из жизни или…

Вернув телефон в карман, последовал за женой. Снег мягко хрустел под ногами, ритмично и звонко. Снова оказавшись в одном замкнутом пространстве, он завёл двигатель, и машина тронулась с места, оставляя позади рёв и лязг металла. До дома оставалось не больше десяти километров, и каждый из них они провели в тишине, не считая щёлканье указательного поворота и завывания ветра за окном. Волшебство декабря уже не казалось таким уж тёплым.

9 декабря

За четыре коротких дня дом постепенно преображался, свет горел на первом этаже и лишь по вечерам в спальне второго. Дым из каминной трубы неспешными потоками вырывался из дома. Вокруг дома снег лежал как аккуратно расстеленная скатерть, и даже ветер, казалось, шел на цыпочках, чтобы не разбудить его спящих стен. Пока закат всё ещё освещал фасад дома, с мягким треском с крыши падали тонкие сосульки, а в доме уже было тепло. С самого утра Ганс развёл огонь в камине, выдерживая тепло до самой ночи, брёвна потрескивали под тихое напевание Миры на кухне. Старая мелодия едва уловимым мычанием была слышна в гостиной, но как только Ганс уловил музыку, приблизился к проёму и застыл, наслаждаясь каждой ноткой, не беспокоя жену.

Пока Мира готовила очередной пирог на ужин, в воздухе опускался старый запах корицы и сухой хвои. Окно на кухне было слегка приоткрыто, и Мира наслаждалась каждой блаженной минутой в тишине. Отправив пирог в духовку, хотела вытереть руки о фартук, но так как забыла его нацепить, она тихо прошмыгнула к проёму двери в гостиной, понаблюдать за мужем. Его не было, и Мира торопливо вытерла руки о старую скатерть, которая ей никогда не нравилась.

Как только микроволновка звякнула таймером, из кухни потянуло запахом горячего какао и поджаренного миндаля. Последние пару дней это единственное утешение и роскошь Миры в бабушкином доме.

Приступив к наряжанию ёлки, громкий топот Ганса, спускающегося с чердака, привлёк внимание. Нахмурившись, Мира, поправила волосы и отошла от игрушек. У мужа в руках оказался огромный, деревянный ящик, который он с особой осторожностью положил на пол перед камином.

- Смотри, что я нашёл! – Воскликнул Ганс, оглянувшись через плечо на жену. – Кажется, это адвент-календарь.

- Серьёзно? – Фыркнула Мира, но всё же стала приближаться к мужу, присев рядом. – От бабушки Альбы?

- Не знаю. На чердаке нашёл.

Пыль со старого ящика была мгновенно сдута Гансом. На короткое мгновение серебристые крупицы зависли в воздухе, будто замершие снежинки. Резной, с выцветшими красками и без единой трещины, перед парой стоял кусок дерева, хранивший в себе когда-то тепло человеческих рук. Двадцать пять маленьких ячеек, и каждая как окно в свою сказку. Мира удивилась, почему на таком адвент-календаре целых двадцать пять ячеек, но особого внимания этому не придала.

Пока Ганс стал рассматривать надписи на краях, Мира пошла на кухню за какао, захватив и мужу кружку. Поставив их на деревянный кофейный столик, на короткое мгновение пар из кружки поднялся чуть выше, будто встрепенувшись.

Когда они начали вместе рассматривать ячейки, окошко первой было приоткрыто. Внутри лежала еловая ветка, повязанная красной нитью. Смола блестела в складках древесины, и Мира взяла веточку двумя пальцами. Ганс в это время пытался фонариком от телефона разглядеть резьбу внутри ячейки, восхваляя работу мастера. Прохладный, как утро, запах коснулся носа Миры, и она интуитивно повела веточками по запястью, как кисточкой, и угол её губ едва заметно дрогнул.

Остановившись от рассматривания работы, Ганс повернулся к жене и наблюдал за каждым её движением, будто желая запечатлеть каждое мгновение.

Перейдя ко второй ячейке, Ганс вытащил толстую, красную нить, смотанную в кольцо.

- Знаешь... – прикоснулся Ганс к нитке, осторожно попытавшись обвить ею запястье Мира. Она чуть отдёрнула руку, будто не желая лишний раз прикасаться к мужу.

А он так и не продолжил начатую мысль, поджав губ просто продолжил читать цитаты из библии приписанное ко второй ячейке.

Аккуратно перейдя к третьей ячейке, Мира взорвалась смехом. Игрушечный ботинок, тёмно-бронзовый, с вырезанными, будто вручную, пуговками.

- Красивый. – Сказала она и не раздумывая, поставила его на каминной полке, чуть поправив среди свечей и старых безделушек.

Ботинок вписался сразу, как чужое воспоминание, ворвавшееся в мысль без приглашения. Ганс открыл следующую ячейку, и вынув карманное зеркальце, такое же тёмно-бронзовое, с узорчатой крышкой, передал его Мире. Его интересовало не содержимое ящика, а сам ящик, резьба, время за которое он бы сделал, и сколько бы он смог затратить на хотя бы талику такого же произведения с претензией на искусство.

Мира, взяв зеркальце, замерла. Она ещё какое-то время смотрела на увлечённого мужа, не решаясь раскрыть подарок из адвент-календаря. С лёгким щелчком зеркальце подалось, отражение тут же запотело, но она не торопилась его протирать. Рассматривала аксессуар с разных сторон, а потом всё же решила взглянуть в отражение. Пока Ганс продолжал открывать ячейку за ячейкой, оставляя содержимое между ними на диване, Мира пыталась поверить его словам. Он ведь не мог тайком пронести такую громадину в машину так, чтобы она не заметила. Пыталась отторгнуть эти мысли и не усугублять и так напряжённую между ними обстановку. Но всё же, зажмурившись, громко захлопнула зеркальце, и повернулась к мужу, задев коленом вынутые из календаря безделушки.

- Очень оригинально. – Негромко заговорила она, демонстрируя зеркальце и привлекая внимание мужа. – Притащить этого братца из ларца в нашей маленькой машине надо постараться.

- О чём ты? – Положил он деревянный ящик на пол, повернувшись к Мире.

- Пару лет назад я говорила, что хочу именно такое зеркальце. С бронзовой оправой, с узорами. И ты решил, что вот подходящий момент мне снова солгать?

- Я впервые его вижу, Мира. – Попытался он коснутся плеча жены, но Мира, подставив перед собой руки, молча будто велела к ней не прикасаться. – Ты думаешь я так специально сделал? Для чего? Чтобы… что?

- Чтобы сыграть в уют. – Громко положила она зеркало на стол, сильнее чем следовало бы. Мира понимала, что она хотела всего этого, хотела того самого уюта. Хотела той любви, которая кода-то между ними была. – В новогоднюю магию. Для чего это, Ганс? Хочешь снова разорвать мне сердце? – Говорила она спокойно, но скользнувшие по коленям пальцы уже дрожали.

Не в силах сидеть рядом, она рывком встала с дивана и приложив руку ко лбу, рассматривала выросшие за пару часов сугробы за окном.

- Ты... – пыталась она снова посмотреть на мужа, пыталась найти в нём того самого человека, поклявшегося не обижать её. – Я хочу тебе верить. Хочу того же, что и ты. Нам есть за что бороться, наша дочка и наше возможное будущее… но каждый раз глядя на тебя…

Мира запнулась, снова представив сцену месячной давности, и втянув воздух через нос снова поворачивается к нему спиной. За спиной повисла неловкая пауза, лишь изредка потрескивающие в камине дрова давали знать, что она всё ещё в реальности.

- Каждый раз, что? – Послышались шаги за её спиной. – Договаривай, раз начала.

- Отвали. – Сбросила она его руки со своих плеч, но вдруг Ганс удержал её за предплечье, повернув к себе лицом. – Отпусти. – Холодно процедила она, даже не пытаясь поднять глаза на мужа.

- Мира. Ты уже месяц молчишь. Выплесни уже это. – Стал он медленно приближаться, касаясь её уже двумя руками. – Обзывай. Обвиняй. Говори всё, что на душе. Но не держи в себе.

Женщина всё же подняла на него глаза, даже открыла рот чтобы произнести хотя бы слово. Но при виде серых глаз, смотрящие на неё не то с ненавистью, не то с любовью, она смогла из себя выдавить лишь жалкое:

- Ненавижу грёбанное Рождество! – Вырвав руку, набросила плед на плечи, плотно запахнула его, включила свет на крыльце и вышла за дверь.

Холодный воздух на мгновение ворвался в дом. Лишь на мгновение, но снежинки успели проскользнуть к теплу, тая, так и не долетев до пола. За спиной Ганса тихо щёлкнула девятая дверца календаря, ту которую до этого он так и не смог открыть.

17 декабря

Неделя в старом, скрипучем доме тянулась мучительно вязко. Снаружи по окнам лениво стучал декабрьский снег, засыпая следы на крыльце, ветер прорывался через маленькие щели, казалось, дом сам тяжело задышал, старчески, с протяжным гулом в стенах. Каждое утро начиналось одинаково: запах прогорклых досок, холодный пол, хрустящий под ногами, и длинная пауза тишины, такая плотная, что в ней можно было услышать собственные сомнения. Лишь одно событие нарушало это вязкое течение. Каждый день, ровно в полночь, одна из дверец деревянного адвент-календаря распахивалась сама. Будто внутри кто-то считал время.

В подарках не было ничего особенного: нитка белых волос, стеклянная бусина, внутри которой застыли иголочки инея. Старая фотография с выцарапанным лицом мальчика. Иногда попадалось и что-то стоящее, как кусок красной свечи, которую Ганс попытался зажечь, пока Мира читала у камина. Она даже голову не подняла, просто перевернула страницу. Пламя дрогнуло и погасло.

Стоя над лампой, хмуро наклонившись над календарём, Ганс приоткрыл крошечную дверцу с цифрой семнадцать. Внутри лежал маленький железный ключ. Старинный, почти игрушечный, с аккуратной головкой, на которой выгравированы рога. Выйдя на улицу, он увидел, как Мира, снова укутавшись в толстый плед, попивала какао на качелях и грела руки о кружку, и смотрела на резвящихся в снегах детей. Наблюдала за тем, как обеспокоенные родители подзывали их по домам, уже ночь, а они всё играют.

- Смотри, – поднимая ключ, сказал он. Металл звякнул, всё же обратив внимание Мира. – Может найдём к чему он подходит?

- Издеваешься? – Перевела она взгляд с ключа на мужа. – Я устала от твоих сюрпризов. – Проговорила она ровно, вернувшись в дом. – Не нужен мне твой календарь.

- Мой? – Поспешил за ней Ганс. – Зачем мне…

- Потому что ты всегда думаешь, что вещами сможешь подкупить людей! – Рявкнула Мира, какао в кружке раскачалось, почти вплеснувшись за края, но тут же будто придя в себя, села у камина, подогревая руки. – Ты знал, чего именно я хочу. Столько времени. И именно в четвёртой ячейке ты решил вложить одну из моих мечт. Четвёртого? Серьёзно? – Недовольно оглянулась она на мужа. – Это такой изощрённый способ пытки?

- Я ничего туда не клал. – Сделал Ганс шаг ближе к ней. – Ничего.

- Перестань. – Скривилась Мира, подобрав ноги под себя. – Ты же мастер скрывать лишнее.

Слова легли между ними ледяной стеной. Ганс хотел возразить, был уверен, что сможет оправдать себя и свои поступки. Но всё теряло смысл в заплаканных глазах жены.

Лампа на каминной полке мигнула раз, другой. И вскоре полностью погасла. Как и весь остальной дом, они оказались окружены густой темнотой заброшенного колодца. Ветер за пределами дома снова завывал, даже музыка в охрипшем граммофоне повторялась раз за разом, пока Ганс не вытащил пластинку в свете полыхающего огня из камина.

Где-то в глубине коридора что-то прошуршало, будто чьи-то маленькие шаги пробежали по пыльному полу. Ганс выругался тихо, почти привычно, и пошёл на кухню за свечой. Только огонь зажегся на конце фитиля и стены слегка дрогнули в полутени, расползаясь длинными тенями. Спрашивать жену, видела ли она это, было бессмысленно, она была слишком далеко. Как в принципе и последний месяц.

Огонь неровно освещал профиль уставшей женщины, с тенью под глазами. Блики играли на коже, словно подчеркивали каждую трещину, которую жизнь прорезала на ней. Ганс сел рядом, положив ключ между ними. Он блестел, как маленькая ловушка.

- Всё ещё думаешь, что я притащил календарь? – Провёл он ладонью по волосам.

- Дело не в календаре. – Устало пробормотала Мира, опустив голову и рассматривая коричневые следы по краю чашки.

- Я пытаюсь всё исправить. Честно.

- Исправить? – Горько усмехнулась Мира, повернувшись к нему и посмотрев, как на случайного прохожего. – Как тогда? В нашей спальне? С той девицей? – Ганс замер. Пламя свечи дрогнуло, постепенно становясь всё тусклее от жара. – Я устала делать вид, что меня всё устраивает. Устала притворяться перед всеми, что между нами нет никакой проблемы. А ты… – спустив с плеча плед, снимает первый слой одежды, оставаясь в майке, вытянув руку. – Видишь? Висит. Это не уходит, как бы я не старалась. Живот после родов, растяжки… я не выгляжу как твоя кукла. Конкурировать я могу разве что с Сантой Клаусом.

- Она ничего не значила. – Сжал Ганс пальцы.

- Кроме того, что у неё плоский живот, белозубая улыбка и она успела двадцать раз поправить густые волосы пока я ждала тебя в приёмной. – Выплёвывая слова, Мире уже были не подконтрольны слова. Каждым она словно пыталась очистить душу и разум.

Где-то за стеной раздался глухой стук, как будто кто-то медленно, размеренно провёл пальцами по доскам. Ганс потёр переносицы, списав всё на ветер и ветки деревьев за пределами дома.

- Да, я облажался. Но, господи, Мира, ты даже не замечала меня! Зал, диеты, тренировки, волосы… ты всё это делала с таким рвением, будто готовилась к экзамену.

- Я делала это для тебя. – Холодно проговорила она, прикрыв глаза и позволив горячей слезинке прокатиться по щеке. Торопливо смахнув со щёк всё, выпрямляется и шмыгает носом. – А ты выбрал самый удобный путь, поиметь секретутку. Ну ты уж либо крестик сними, либо трусы надень, когда оправдываешься.

Свеча в руках Ганса зашипела и погасла, оставив их в одной лишь рыжей вспышке камина.

В темноту будто кто-то тихо засмеялся. Ганс резко поднял голову, но звук растворился в стенах.

- Мне не нужна была идеальная женщина. – Сказал он через силу. – Мне нужна была та, которая со мной говорит. А не та, которая живёт рядом, как тень. Да, я был идиотом. Я думал… что если ты перестанешь отталкивать меня, всё станет лучше. И да, я хотел доказать себе, что ещё чего-то стою. Это было... – Поджав губы, Ганс с трудом подбирал слова. – Это было подло. И я понимаю, что правилами приличия тут не прикрыться.

Мира молчала. Только пальцы теребили угол свитера, словно хотели вырвать нить.

Снаружи ветер выл. Но теперь в его завывании слышался настойчивый зов. Пламя в камине вдруг понизилось, будто кто-то приложил к нему ладонь сверху. Ганс огляделся. Все звуки в доме замерли, и даже треск брёвен в камине был слышен будто через стекло.

- Мира… – начал он.

Но она подняла голову первой. Её взгляд был прикован к адвент-календарю, стоящему на комоде у стены. Дверца восемнадцатого декабря, та, которую никто не трогал, медленно, скрипя, начала открываться.

24 декабря

Ночь прошла рваными лоскутами сна, будто кто-то всё время тихо тянул Миру обратно в тень, стоило ей только коснуться дремоты. Ганс ворочался рядом, вздрагивал, шептал что-то невнятное, а под утро проснулся резким, отрывистым вдохом, словно выбрался из ледяной воды.

Кофе на газовой плите кипел с неприятно влажным шипением. Запах горечи смешивался с ароматом хвои и резким дымом камина, будто в дровах что-то пригорело.

Мира сидела за столом, обхватив кружку двумя руками, как будто грелась не от горячего напитка, а от того, что нужно что-то держать, чтобы не дрожать. Следы бессонной ночи тянулись под глазами синеватыми тенями. Муж остался в спальне, о чём-то думая, пока Мира всё сильнее сомневалась в собственной вменяемости. С момента, как они оба стали свидетелями того, как дверца адвент-календаря сама открылась, дни начали идти наперекосяк. Шумов в доме становилось больше, будто сам дом ожил.

Пару дней назад они нашли в одной из ячеек анатомически точное, крошечное сердце. Серое, чуть сморщенное, будто взятое у едва живого зверька. Воск вокруг был мягким, тёплым, словно кто-то держал его в ладонях всего минуту назад. Но на этот раз, в это утро, они так и не заглянули в открытую ячейку. Духу не хватало. Она ждала Ганса.

Мира долго стояла, не дыша, пока муж не спустился на первый этаж.

Ганс ходил по кухне, словно волк по клетке. Шаг туда, шаг обратно, слишком резкие повороты головы, чтобы казаться спокойным. Словно сам не решался заглянуть в открытую дверцу.

К обеду свет в доме мигал уже третий раз, короткими вспышками, как будто кто-то невидимый щёлкал выключателем в стене. Лишь когда любопытство уже пожирало кости, оба решили заглянуть внутрь.

Стон досок пронёсся по дому, когда они медленно сели на пол напротив календаря. Дверцу едва тронули тонкие пальцы женщины и из неё, из пространства, которое физически не могло быть таким глубоким, выкатился старинный колокольчик. Бронзовый, с выгравированной еловой веточкой на нём и яркой, красной лентой на колечке. В засохшей тёмной ржавчине, похожей на запёкшуюся кровь. Его металлический язык дрогнул, и он тихо звякнул.

Ганс машинально отступил. Колокольчик вдруг звякнул ещё раз. Потом ещё. Ритмично и нарастающе, несмотря на то, что он лежал на полу. Мужчина уже второй раз за неделю начал уговаривать жену, что они должны покинуть дом, но Мира отказывалась.

Стоя у окна, укутавшись в плед, Мира глядела на сугробы, где за ночь появился новый узор, будто по снегу прошли мелкие копытца. Чёткие, ровные, уходящие под крыльцо. Она не хотела спрашивать, но взгляд сам тянулся к календарю.

Ганс поймал её взгляд.

- Чего ты боишься? – Спросил он хрипло. – Опять думаешь, что это я?

Мира медленно повернулась.

- Уже не уверена.

Его плечи опустились, но не от облегчения, скорее, будто что-то внутри в нём оборвалось.

Ближе к вечеру Мира сидела у камина, грея ладони о чашку с глинтвейном, будто пыталась отогреть не пальцы, а сердце. Неделя в доме тянула из неё силы, и даже плед на плечах не давал тепла. Ганс ходил по комнате нервным, рваным шагом. То прислушивался к странным звукам на чердаке, то резко останавливался, будто что-то вспомнил. Он выглядел так, будто каждое движение отдавалось в нём ударом по внутренним стенам.

- Ганс, – начала она, едва выровняв голос от дрожи. – Можно мы поговорим нормально?

- А мы как разговариваем? Песнями Рождества? – Фыркнул он.

Они сели у камина. Стол между ними был засыпан крошками имбирного печенья, которое Мира пыталась испечь утром, чтобы занять руки. Чаша с глинтвейном чуть парила, и аромат гвоздики мешался с запахом прелой древесины.

За окном сгущалась синяя, зимняя темнота, та самая, которая делает тени в доме длиннее, чем они должны быть.

- Я… была неправа. – Она смотрела на свои ладони, сжимающиеся вокруг чашки. – Я обвиняла тебя, не слушая. Просто потому что было проще не верить. Проще думать… что это ты всё устроил. Хочу извиниться за то, что… я всё ещё…

- Злишься? – Перебил Ганс. – Последние пару месяцев ты только и живёшь за счёт этой злости. Ты ею питаешься.

Мира подняла на него усталый взгляд.

- Мне больно, Ганс. Это не злость. Это…

- Опять ты про это. – Провёл он рукой по лицу. – Ещё раз. Двадцать седьмой. Тридцатый. Хочешь круглый счёт?

- Это ты изменил мне! Что ты хочешь, чтобы я просто забыла?

- Да! – Короткое, тяжёлое, как удар, слово.

Пламя в камине хищно щёлкнуло. Ганс подошёл ближе, и тени на его лице стали глубже.

- Я больше не хочу быть тем, о ком ты вытираешь ноги каждый раз, когда тебе вспоминается, что я предал. – Его голос стал сухим, словно корка льда. – Ты хочешь извиниться? За что? За то, что ты делала из себя куклу и потом злилась, что я этого не видел? – Мира сжала чашку так сильно, что казалось, оно вот-вот треснет. – Ты меня не слышишь, Мира. Никогда не слышала. – Он говорил через стиснутые зубы. – Ты зациклилась на своём страдании. А меня просто вычеркнула. Как будто я уже не человек. Только ошибка.

- Ты сам себя вычеркнул. – Медленно задрала она голову. – Когда привёл её в нашу спальню.

Ганс дёрнулся будто от удара.

- А ты продолжаешь это мусолить. Ворошишь, копаешься, выдёргиваешь это на свет. Я… я устал. Её хотя бы не нужно было уговаривать видеть меня! – Он ударил ладонью по столу, и чашка дрогнула. – Она слушала, смеялась, не шарахалась, когда я подходил. Ты же годами просто исчезла.

- Она видела тебя? – Словно смакуя повторила Мира.

- Да, мать твою! – Сорвался он на повышенный голос. – И она… – он провёл пальцами по вороту рубашки, медленно расстёгивая верхнюю пуговицу. Голос стал тише и нарочито дерзким, – она была теплее.

Мира смотрела на его руку, всё ещё лежащую на расстёгнутой пуговице. Она хотела отшатнутся, ощутить себя оскорблённой, но всё к этому и вело. Она сама себя подготовила к этому.

- Я поняла. – Оставив кружку, Мира медленно начала вставать со своего места, почти поравнявшись с Гансом. – Ты можешь быть отцом нашей дочери. – Голос стал твёрдым как замёрзшее озеро. – Ты её любишь, я этого не отрицаю. Но мужчиной рядом со мной ты уже быть не можешь.

- Господи, прости. – Хотел он коснуться плеч жены, но она отшатнулась. – Я не это имел ввиду. Не то хотел сказать. Я устал. Это место сводит меня с ума. Я просто хочу уехать отсюда. Сейчас. Немедленно. Уехать к чёрту.

- Но сказал.

Свет снова начал мигать, не выдерживая напряжения. Всё время ссоры они даже не обращали внимания на происходящее вокруг, начисто игнорируя ещё одну появившуюся проблему. Скоро полночь.

Устремив взгляд к календарю, Мира нашла последнюю дверцу всё ещё закрытой и лишь на мгновение выдохнула.

- Я не уеду.

Свет моргнул в последний раз и погас. Дом снова погрузился в вязкую, давящую темноту. И в ней что-то тихо прошлось по полу наверху. Лёгкие, быстрые шаги. Слишком быстрые для ребёнка. Слишком лёгкие для взрослого.

Ганс резко схватил Миру за руку.

- Мы уезжаем. Сейчас. Чёрт с этим домом.

- Нет! – Мира вырвала руку. – Если я сейчас поддамся, ты всегда будешь давить. Всегда. Я не выйду отсюда, пока не наступит Рождество.

Он открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент из гостиной раздался тихий хруст. Как будто кто-то наступил на одну из стеклянных игрушек у ёлки.

Мира медленно повернула голову.

Ёлочные огоньки, отключённые вместе со светом, внезапно все разом вспыхнули сами, ослепительно ярким красным. В камине пламя выгнулось, как от порыва ветра, хотя все окна были закрыты.

С потолка, прямо над ними, медленно донёсся звук. Тихий. Вкрадчивый. Как будто кто-то водил ногтем по доскам. Огонь в камине постепенно стал угасать, и почти в полной темноте начали доносился быстрый, сухой цокот. Будто маленькие копытца бежали прямо по стене, над их головами. Дверь внезапно распахнулась, гоняя морозный ветер по всей гостиной.

Мира прижалась к стене. Ганс схватил её за руку, заглядывая на напуганное очертание лица жены.

Снизу, из коридора, послышался звон. Адвент-календарь лежал посреди пола, хотя они оставили его в другой комнате. Двадцать пятая дверца медленно стала приоткрываться на их глазах. Мира медленно приближалась, пока Ганс пытался уговорить её, удержать на месте, но так и не смог. Посветив фонариком от телефона на приоткрытую дверцу, изнутри ничего не вываливалось, внутри была лишь звенящая пустота. И лишь маленький, отчётливый отпечаток копытца.

В это же мгновение на чердаке раздался тяжёлый удар. Затем ещё. И ещё. Будто что-то огромное потряхивало само основание дома, раз за разом, всё громче и ближе.

- Мира, пожалуйста, – взмолился Ганс. – Бежим. – Шепнул он.

Она не ответила, просто кивнула, вложив свою руку в большую ладонь мужа. Оба ринулись к выходу в лёгкой одежде, без вещей и планов. Просто вон. Просто, потому что Рождество в нескольких минутах от них.

Когда они оказались в шаге от двери, она с громким стуком захлопнулась.

25 декабря

Ровно в тот момент, когда за стенами ударил колокол, дверь захлопнулась с глухим деревянным стуком. Так обычно звучат не закрытые двери, а гробы. Первый удар колокола был низким, будто шёл не из церкви, а из самой земли. Второй длиннее. Третий с опозданием, будто кто-то уже рассчитал все действия поминутно.

Ганс навалился на дверь плечом. Она не поддалась. Дёрнул ручку, та не шелохнулась, будто тут она просто часть декора.. Снаружи продолжали бить куранты, но звук был странный, как если бы их слышали из-под воды.

- Нет… – прошептал он, снова и снова дёргая дверь. – Нет, нет, нет…

С потолка посыпалась пыль. Где-то глубоко в стенах что-то тяжёлое медленно сдвинулось, будто дом расправлял плечи. Чердак больше не грохотал, теперь шаги раздавались внутри, размеренные, уверенные, слишком тяжёлые для человека.

Мира отступила, спиной упираясь в комод и сжимая пальцы в кулаки.

Куранты ударили в последний раз. Полночь. Одновременно с последним боем часов прозвучал тонкий, чистый щёлк, исходящий из камина. Адвент-календарь оказался прямо перед камином, аккуратно переложенный нечеловеческими руками.

- Нет, не ходи! – Упорствовал Ганс, пытаясь удержать жену за запястье, но она продолжала приближаться к календарю.

Мира подошла достаточно близко, чтобы свет фонаря снова скользнул по внутренней стороне календаря. Пока она аккуратно прикасалась к старому дереву, за окном начала бушевать метель. Лихорадочно стала переворачивать его, словно пытаясь отыскать хоть слово, хоть знак. Клейкая бумага рвалась в её руках. Она хотела понять, откуда эта адова штука и почему появилась именно у них.

- Ганс, здесь что-то написано. – Тоненьким голосом подозвала она мужа.

На обороте, размытой красной краской, проступало одно слово. Будто выцарапанное когтем. KRAMPUS.

- Не может быть. Я рассматривал коробку вдоль и поперёк, никаких надписей на ней не было.

В этот же миг за их спинами что-то тяжело, с хрипом выдохнуло со звяканием тяжёлых цепей. Уронив календарь, оба моментально развернулись, устремив тонкий луч света перед собой.

Пол под ногами задрожал. Из коридора медленно, не спеша, вышла тень. Она не торопилась, ей некуда было спешить. Сначала показались копыта. Чёрные, сколотые, будто их били о камень столетиями. Затем ноги, покрытые спутанной шерстью. Цепи тянулись за ним, скользили и задевали полу, оставляя глубокие борозды.

Когда существо полностью вышло на свет камина, Ганс упал на колени.

Рога упирались в потолок. Морда была вытянутая, звериная, пасть приоткрывалась медленно, и из неё тянуло морозом и дымом. Крампус посмотрел на них так, словно перед ним далеко не люди, а лишь функция. Приблизившись ещё на один шаг, копыто задело звонкий предмет. Когтистой лапой он поднял с пола древний бронзовый колокольчик. Потёртый, тёплый, будто его только что держали тысячи рук.

Колокольчик зазвенел сам. Не громко, но каждое его бренчание заползало под кожу.

С потолка зашевелились тени. Из стен послышались детские босые шаги. Где-то заплакал ребёнок. Где-то рассмеялся. Крампус шагнул ближе, Мира и Ганс интуитивно попятились, взявшись за руки и зацепив ногой край камина.

Цепи звякнули, когда окутанной ими рукой он поднял колокольчик и костлявым пальцем указал сначала на Ганса, потом на Миру, медленно качая головой. Пол под ними треснул. Из щелей потянулся холод. Дом начал складываться внутрь себя, как закрывающаяся коробка.

- Умоляю! – Начал Ганс. – Мы всё исправим! Мы сами исправимся!

Колокольчик звякнул ещё раз.

Крампус наклонился к Мире. Ледяное дыхание заползало в каждую жилу, в каждый живой нерв. Он осторожно, почти нежно коснулся её лба когтем и на миг споткнулось время, пламя в камине застыло, цепи перестали звенеть, даже дыхание Ганса оборвалось на половине вдоха. Крампус задержал руку, словно прислушиваясь, а затем провёл когтем вниз по переносице, по губам, по горлу, оставляя после себя не рану, а пустоту, в которую медленно уходило тепло. Где-то в темноте тихо щёлкнул замок.

Наутро старую деревню вблизи Мюнхена накрыло непроглядным снегом. Едва обжитый за месяц дом старухи Альбы был со всеми дверями настежь открыт, окна выбиты, а аккуратно уложенный на столе адвент-календарь закрыл все свои ячейки кроме последней. Двадцать пятой.

Из неё мелодично звякал бронзовый колокольчик. Иногда, если прислушаться, в Рождественскую ночь, можно услышать, как он звенит чуть громче. И тогда лучше не выходить из дома.

***

Поезд мягко качает, чашки временами позвякивают. Горячий глинтвейн на столике давно уже остыл, но всё ещё пахнет корицей и апельсиновой кожурой. Незнакомец, сидящий напротив, умолк, а вместе с ним и всё остальные звуки затихают. Тишина настолько яркая, что я слышу, как трещат морозные стыки между вагонами и ровный скрип колёс по рельсам. Звуки заползают в грудь, рассыпаясь по рёбрам мелкой дрожью.

Какое-то время я просто молчу, перебирая между пальцами ручку. Решив внести последующую запись в блокнот, я перебираю между пальцами ручку. На удивление уже третья ручка не пишет, и приходится взять четвёртую, подчеркнув последние слова. Не рассчитав силу, чернила поплыли по странице, почти перекрыв последние слова. Через силу выдыхаю, и пар дыхания повис в воздухе белым облаком. Тут слишком холодно, придётся поменять вагон.

- Хорошая история. – Голос звучит неестественно громко, срывающийся на фальцет. Заставив себя ухмыльнуться, вытираю вырванной из блокнота бумагой остатки чернил. – Сюжет сильный, что-то между хоррором и драмой. И внешние обстоятельства, повлиявшие на героев, и их внутренние переживания. Мне определённо нравится, но, по-моему, шутка затянулась. – Начинаю я вытирать пальцы от чернил. – Ночь Крампуса была в начале месяца. Снимите уже маску. Маскарад кончился.

Молчание затягивается, и я только сейчас замечаю, что тишина в вагоне не просто яркая. Она неявственная. Музыка хора не гремит. Не поверю, что они разом заснули. Уже хочу обернуться, взглянуть через ряд, почему они молчат, ведь даже не выходят ни на одной из станции. Но именно сейчас собеседник шевелится. Длинные, узловатые пальцы с чёрными когтями впились в край капюшона и медленно, с шелестом грубой шерсти, опускает его назад.

Я ждала увидеть смеющегося человека, возможно даже надеялась. Почему бы такой голос не мог принадлежать привлекательному мужчине? Но как же я ошиблась.

Потрескавшаяся, посиневшая кожа как старая замша. Изогнутые рога, выросшие из черепа, а глаза… две узкие, чёрные щели. Никакой маски, только живая, дышащая паром плоть.

Отшатнувшись, я ударяюсь виском об оконную раму совершенно потеряв ориентиры. Колени бьются о соседние сиденья, и всё же набравшись смелости, я оглядываю хор. Все сидят неподвижно, рты открыты, на ресницах лёд, а губы белёсые от инея. Ледяные изваяния. Ледяной холод прополз от моих ступней вверх, сковывая голени и впиваясь в кости тысячами иголок. Осматриваю ноги, а они будто окаменели, покрылись инеем и вмёрзли в пол.

Вся история. Каждая деталь. Не может человек так хорошо запомнить каждый шаг незнакомых людей. Это история не сказка.

Крампус склоняет голову, рога едва цепляют проезжающий мимо свет.

- Я редко делюсь историями. – Скрипучий голос звучит прямо в мозгу. Хочется спрятаться от него, от голоса, спастись. Сделать хоть что-нибудь, лишь бы не быть последней кто услышала эту историю. – Раскрывать правду доставляет особое удовольствие. И если уж ты, писатель, потрудишься поискать, в старых газетах, в редких изданиях книг, ты найдёшь общий знаменатель. – Рогатая голова едва заметно склоняется на один бок. – Конец всегда относительный. Относительно читателя он может быть хорошим. Относительно персонажа, это чистейший ужас. И не важно какой в итоге будет конец, если через год мы снова встретимся.

Прежде чем я успеваю моргнуть, силуэт мифического создания рассыпается тысячами снежинок. Превращается в разбушевавшуюся метель за окном, в стук колёс и запах хвои. Превращается в хор за моей спиной, уносимый далеко, за края сознания и звякание кружек на столах. люди за моей спиной непроизвольно кашляют, их гитары снова зазвучали, будто и не замолкали. А лёд на моих ногах растаял, оставив ботинки мокрыми, а кожу колющей от притока крови.

Судорожно сглотнув, разглядываю пустое кресло напротив, на обивке которого лежала одна единственная, медленно тающая снежинка, похожая на звезду. Оглядев расплывающийся в снегах мир за окном, раз за разом, почти за каждым деревом, проступает один знакомый, с большими рогами силуэт.

Старый блокнот безвозвратно испорчен, пришлось вытащить запасной. Надо же… был прав. Едва пишущей ручкой вывожу на первой странице слова: История №5: «25 дверей Рождества».

*****************************************************************************************************

Доброго времени суток, друзья!
На связи автор рассказа.

Приглашаю вас в следующий вагон Алёны Ивановы нашего литмоба:

«Чудо для сиротки»

«Сев в волшебный поезд, что собрать сборник новогодних рассказов, я и не думала, что встречу таких замечательных людей.

Одна новогодняя ночь, одно новогоднее чудо и судьбоносная встреча, подарившая девочке Юле семью.

Эта история пронизана теплом человеческих отношений, верой в добро и силу настоящей любви, способной преодолеть любые препятствия».