А ты сможешь простить?

Кажется все с ума посходили и все кому не лень мусолили потрясающую новогоднюю новость: “Подающая надежды звезда сборной по хоккею изнасиловал фанатку”... и комментарии – сотни, тысячи…

“Мудило конченное этот ваш Козырев!”

“На зону его! Но опять отмажут урода!”

“Они вообще берегов не знают эти спортсмены! Типа всё можно!”

“А он еще и не признается. Прикиньте?”

“Пусть его на зоне самого натянут!!!”

И это только самые лайтовые. Самые первые. 

Вот новость взорвавшая сеть, вот фото, где Николай Козырев у лифтов пятизвёздочного гостиничного комплекса, где его команда отмечала Новый год, целует ту самую фанатку, а вот фото самого Козырева в допросной. 

По-взрослому. 

Несмотря на то, что эти кадры должны быть конфиденциальны, но тем не менее в сеть попали.

— Я не могу, мама, я просто не могу! Что происходит? – Виталину трясло, она два раза уронила телефон, где потоком сыпалась из всех щелей эта мерзость. 

Кажется все друзья и недруги прислали девушке ссылки, фото и кажется даже видео-материалы, где зациклено возмущение Ника, что он не виноват. 

Только это… так… так… это всё не по-настоящему!

Женщина в конечном итоге забрала у дочери телефон. Выключила его.

— Мама, Коля же может позвонить! – попыталась возразить Вита.

— Ты шутишь? – скривилась Наталья Аркадьевна. — Никаких контактов. Мы летим назад, – она недовольно цыкнула, убирая телефон себе в сумку. — Встретили Новый год, а? И почему я тебя послушала? Хорошо, что не долетели до Москвы.

— Что? Мама, ты шутишь? – сквозь гул в ушах, выдохи через раз и скручивающую боль в желудке, которая случалась с Виталиной от нервов, она поняла смысл маминых слов. — Что значит летим назад?

— То и значит! Я уже взяла билеты, с большим трудом, между прочим! Нам будет лучше вернуться.

— Я хочу в Москву! Это какое-то недоразумение, мама! Ник не мог никого… – девушка даже не смогла выдохнуть этого, озвучить это действие. 

Не мог, не мог! 

Он её любит! Он так ждал, чтобы она приехала!

Уже сегодня, вот-вот, и Виталина бы утонула в его объятиях, вдохнула запах любимый.

И Ник бы обязательно крутанул её в руках, как маленькую, поцеловав, как делал всегда. 

Вита знала…

“Витаминка моя!” 

Сказал бы. И ей очень надо сейчас в Москву. Надо. Надо к Нику, очень!

— Мама, – сорвалась на истеричный крик девушка.

— Перестань, – зашипела Наталья, прижимая к себе дочь, очень сильно стараясь не привести её в чувство привычной пощёчиной, которая всегда имела прекрасное действие на Виталину. 

И, нет, женщина не считала это излишеством, она столько раз приводила дочь в себя именно таким способом, особенно, когда девочка срывалась перед самым выходом на лёд, в самый ответственный момент. Но всегда после этого воздействия собиралась и… делала то, что все от неё ждали! 

Приносила призовые места и медали. 

Сейчас, конечно, Наталья Аркадьевна не сомневалась, что к ним приковано внимание. Даже здесь, в аэропорту такого крупного европейского города, где они должны были делать пересадку, чтобы лететь дальше в Москву. Перед праздниками не осталось прямых рейсов. Естественно дело времени, чтобы Виталину узнали. И безусловно новость о ситуации с её “парнем” разлетелась уже во все уголки мира – спасибо, Интернет!

Ситуация с Козыревым была катастрофической. Просто патовая! 

Каков мерзавец! И что только Витка, дурочка, в нём нашла? Вот эти нахальство, мышцы и ухмылку короля? Будущего. 

Так предполагалось. 

Но теперь – правда случившееся, в чём Наталья не сомневалась, или нет, но никакого будущего в спорте у Козырева больше нет! А значит будущий король погиб, так и не примерив корону… 

Жалела ли она? Ей было плевать. В данный момент всеми силами надо было не допустить, чтобы Виталина сорвалась в ненужную истерику, особенно здесь. И уж конечно – перед соревнованиями. 

— Отдай мне билет, – с решительностью, которую от Виты мать не ожидала, девчонка выпуталась из рук, пытающихся её унять. — Не хочешь лететь в Москву и не надо, я вообще не понимаю, почему ты со мной! Словно мне десять и нужно сопровождение. Я полечу к Нику сама!

Наталья Аркадьевна шумно выдохнула, потом встала, забрав свой небольшой чемодан, который всегда брала в ручную кладь. 

Путешествия с дочерью по всему свету давно научили её рационально выбирать себе вещи в дорогу и главное – никакого иного багажа без лишней необходимости – всё своё с собой. Вита делала так же, сейчас у её ног лежала спортивная сумка. Именно на неё женщина многозначительно посмотрела, потом перевела взгляд на дочь.

— Встань и не смей устраивать публичных сцен! – отчеканила женщина.

— Отдай мне билет. Я имею право делать, что хочу, я совершеннолетняя!

— Давно ли? – усмехнулась Наталья, поднимая сумку Виты сама.

— Нет, – подорвалась та, перехватывая ручки клади.

— Ты хочешь похерить свою карьеру? – процедила сквозь зубы окончательно потерявшая терпение женщина.

Сил никаких нет на эту идиотку – словно свет клином на этом засранце сошёлся! 

— Хочешь? Всё это, что было сделано тобой, упорным трудом, твоим талантом! Столько работы, столько усилий и столько боли, преодоления! Вита! Ради чего? Ради мальчишки, который не может удержать член в штанах? Скучал по тебе? Так сильно, что решил развлечься?

— Мама, не смей, он не делал этого! – голос Виты пропал.

— Ты свечку держала? Это фото, где он с этой девицей у лифтов, я же тоже смотрела эти новости, Виталина! Мерзость!

— Он не мог, он не мог! – всхлипнула девушка.

— Если так, то там разберуться и выпустят его, правильно же? Обязательно разберуться. Герашин отличный адвокат, я знаю. Лучший. 

— Я должна быть с Ником, я должна быть в Москве.

— Будешь, Вита, – Наталья решила сменить тактику, — будешь, ну же, мы вернёмся, обязательно, а теперь – прости, детка, но сейчас нам надо вернуться и подождать, чем всё закончится. Хорошо?

Говоря это, она утаскивала дочь за собой. Тем более, что кажется кто-то всё же узнал звезду фигурного катания Виталину Агаеву, и вот ещё немного начнётся вакханалия, а Наталья не позволит нерадивой, глупой и порывистой дочери расшибиться вместе с этим грубым, буйным и неотёсанным “Козырем”... нашла же в кого влюбиться – в хоккеиста! 

Представить страшно, что случилось бы, если Витка летела в Москву одна… 

Наталья Аркадьевна воодушевлённо и не без радости протащила всхлипывающую, сломленную дочь на обратный рейс, благо и правда проведение на стороне несчастной матери и билеты удалось купить на самый что ни на есть ближайший рейс. И плевать на деньги, которые пришлось потратить – будущее дочери, в котором не будет Николая Козырева, стоит намного больше! Будущее королевы льда! Обязательно Олимпийской чемпионки. И никак иначе. Никак!

Вита же, устроившись в кресле бизнес-класса всё не понимала, что происходит. Что? Ей отчаянно хотелось услышать голос Ника, очень хотелось обнять его и обязательно услышать, что это всё злая шутка, что это неправда, что он ни в чём не виноват… ни в чём! И любит. Очень сильно любит только её, Витаминку его… 

Ведь он скажет? 

И Вита ждала. Вита, отчаявшись, ждала. 

Ей не давали говорить по телефону, отобрали ноут, снова жёстко контролировали каждый шаг – мать от неё не отходила. И тренировки превратились в ад. Но она превозмогала. 

Она дойдёт, она же заслужит хоть немного воздуха, да? Для себя…

И ей обещали. Как только разрешится. Но судя по всему не разрешится. 

Ничего.

— Николай, перестань немедленно, – наседал адвокат, пытаясь успокоить Козырева, который бесновался негодованием и бессилием в помещении для допросов.

— Это же смешно, Сергей Валентинович, правда, же, смешно! Ну, зачем мне эта девка? – наседал на адвоката парень, произнося слова с яростью и расстановкой. — Зачем? Я Виту ждал, у меня кольцо в номере, понимаешь, я предложение делать собирался в Новый год. И это фото… да это, бля, правда? А видео нет? Фото с камер есть, а самого видео, где она на меня кидается и я её отталкиваю, нет? Они его сожрали, стёрли, потеряли? Что? Это просто ненормально!

Николай никак не мог сесть на стул, ходил, измеряя шагами пространство бетонной коробки и никак не мог понять, что происходит. 

Девицу он помнил смутно. Даже как она одета была, смог вспомнить только, когда вот эту фотку увидел, которую ему следователь показал. Да и лицо. Если бы попросили описать, он не справился бы.

Козырев привык, что на него девки вешались, уже даже шутки на эту тему мемными были – Козырь козыряет… 

Чем, правда, и нахрена, не очень понятно, потому что для него самого так называемая разудалая холостяцкая жизнь встала на паузу, как только увидел Виталину свою. 

Он правда и до того не очень ходок был по девкам – когда? Когда вообще? Он в молодёжке выкладывался так, что спать на льду хотелось. Не было сил с тренировки уползти, а тут ещё тусовки какие-то? Серьёзно? 

А дальше ещё круче – нельзя лицом в лёд, если ты весь из себя брильянт, некуда деваться, и будущее хоккея. На тебя ставят. Твоя задница стоит столько, что и представить страшно. 

Поэтому, пусть и был любимчиком женской части болельщиков, пусть и ел эти шутки за триста про то, что жаль нельзя ему на льду стриптиз устраивать, как футболисты могут, например, а то вообще была бы жаришка. Эту шуточку обычно мусолил Сорока, они с ним с детства вместе – уникальная парочка… 

Но шутки оставались шутками. 

Да, пару раз Козырь с командой зажигал, но и… всё! И конечно никто не сказал бы, что он не то, что принудил кого-то к сексуальным отношениям, что он вообще был груб с женщинами. 

Это они его скорее насиловать пытались. Особенно, когда он костьми лёг, чтобы завоевать ту самую, единственную, что нужна была почти так же, как лёд. 

Колян не знал, что это такое, вообще. Что в этой конкретной девчонке-фигуристке особеннее, чем в других? Он сначала даже убеждал себя, безуспешно крайне, что это хрень какая-то, не иначе. Но чувствовал себя маньяком, потому что видел и залипал. 

И хотел смотреть… смотреть… смотреть…

Его Витаминка!

Он бы ей предложение ещё год назад сделал, но только все эти соревы, сборы – у неё, у него. Тренера… И мама её мутила что-то постоянно, сражаться с ней было, как ветряными мельницами… Николай ждал, как мог ждал. 

Но всё – хрена, лопнуло терпение, когда понял, что они там ей какие-то встречи устраивают с другим одиночником. Тренировки в одно время, что-то там про совместные отработки – чего непонятно… 

Но щаззз! Так Козырь свою женщину и отдал. 

В Лине он был уверен абсолютно, никогда не ревновал её, скорее просто уберечь хотел от того, что явно видел недовольство их отношениями у Натальи Аркадьевны, мамы Виталины. Она там понимаешь ли звезду растила, а тут Козырев такой весь из себя свалился невесть откуда. Портит девочку!

И ладно был бы левым каким, или… он даже не понимал откуда эти загоны у матери Лины, словно Наталья Аркадьевна королева, а дочь у неё принцесса крови и рядом с ней должен быть принц, крови тоже, естественно. А тут вот этот московский прохиндей, вчера из мусорного бака – Козырев Колька. 

Только он же сам пахал, как вол! Он сам себя сделал упорством и работой непрерывной. Талант это дело десятое. Его так отец учил и тренер первый, тот самый, который на коньки поставил, и этот талант собственно усмотрел. 

Талант без работы не развить. 

И Козырь работал.

Теперь ему светил отличный контракт в НХЛ и место в сборной было за ним уже.

Именно это он и хотел отметить с Витаминкой, а заодно сделать ей предложение. Дождаться не мог, когда она прилетит, а тут – скрутили и предъявили. 

Николай был не дурак. И конечно сейчас он видел именно подставу – не иначе. Такую жирную, мерзкую… но кто и за что? 

От мыслей всех этих голова дурела, а понимание, что он отрезан от мира, что закрыли, что там скорее всего ад разверзся, сука, потоки из говен, которые ему на голову льют. 

— Валентиныч, дай мне позвонить Лине, она прилететь должна была. Я не встречу в аэропорту… она всё это прочитает. Прошу, Сергей Валентинович, я только скажу ей, что это неправда, только это. Бля, – взвыл, когда адвокат команды вздохнул. 

Наконец Козырь смог бессильно сесть на стул.

— Всё будет хорошо, – Гарашин по-отечески положил руку на спину парню. — Что ты помнишь? Что случилось?

— Ничего не случилось! – взвился Николай, ударив кулаком в торец столешницы, даже от боли не скривился, потому что не чувствовал боли, так его адреналином фигачило. — Я пошёл наверх, мне надо было проспаться, чтобы ехать в аэропорт, встречать Виталину. У лифта эта нарисовалась. Я ваша фанатка, хуйня вся вот эта, можно автограф, чуть ли не сиськи на меня вывалила. Я ей сказал, что это лишнее, что на листочке не вопрос, а вот на частях тела это не ко мне. А она тут вперёд корпусом и вцепилась в меня. Я даже не знаю, как у меня рефлекс не сработал и я ей в корпус не прописал.

— Это хорошо, что не прописал, – произнёс адвокат. — А дальше?

— Ничего дальше – оттолкнул её, не помню, сказал, что так делать не надо. Рукавом рот вытер и лифт приехал. Всё. Поднялся к себе в номер и спать лёг. А проснулся – вот… – Николай нервно повёл рукой.

— Уверен, что всё правильно помнишь?

— Чего? – взвился парень, отскакивая от адвоката, как каучуковый мяч. — Ты серьёзно, Сергей Валентинович? Серьёзно? 

— Николай, я должен знать, парень. Просто должен знать всю правду, даже если она не такая, как мне и тебе хотелось бы. Мы все совершаем ошибки…

— Я никого никогда не насиловал! – проорал Козырев, чётко отделяя слова друг от друга. 

— Я не про это, Николай. Может у тебя с ней было что-то, это мне понятно, дело молодое, тем более праздник. Ты был нетрезв, случается всякое. А она теперь просто решила, что на этом можно заработать.

Парень какое-то время хлопал глазами на адвоката с недоумении и какой-то почти детской обидой. 

Он же любит Виталину. Какая, нах…

А потом… никому нет никакого дела, никому. Всё это не имеет значения. 

— Я всё рассказал, – обречённо проговорил Николай. — Я не был пьян! Тем более настолько, чтобы не соображать. Добавить мне нечего. Я её оттолкнул. Это всё, в чём я виноват. 

— Николай, я тебе не враг, – сломленность Гарашин уловил. — Пойми меня, я должен, просто обязан задать все эти вопросы, понимаешь? Не могу иначе, Коль. Потому что, если есть хоть что-то… хоть что-то… 

— Что?

— Не знаю, презерватив использованный в мусоре, – Сергей Валентинович всмотрелся в Козырева.

— Шутите? Я кто вообще? Чувствую себя даже… не шайбу гоняю, а министр какой… Я просто не понимаю…

— Не важно, Коль, ответь на вопрос.

— У меня секса не было три месяца, вот как Виталина улетела, так и не было. Я пока с ней, больше ни с какими женщинами другими, или мужчинами, – выделил со злой усмешкой, — сексом не занимался. Никаким!

Сергей Валентинович Гарашин кивнул. Протянул телефон. 

— Один звонок. Лучше позвони родителям, Коль.

Но Козырев не послушал. Набрал Витаминке своей, только “аппарат выключен или находится вне зоны действия сети”...

Она просто не успела прилететь… включить телефон… или… 

— Сергей Валентинович, прошу вас, наберите ей, когда придёт уведомление. Я вас очень прошу!

— Коль, ты тут не останешься. Я тебя вытащу, парень. Сам позвонишь.

Позвонил. Конечно позвонил. 

Позднее. 

Намного. 

Только ничего не изменилось. 

Тут в жизни Николая случилась стабильность, в отличии от всего остального, что штормило до тех пор, пока самого Козырева в этом всём не уничтожило, кажется, до самого основания.
 

Николая разбудил телефонный звонок. Долгий и назойливый. Один. Потом ещё и ещё.

— Да чтоб тебя, – Козыреву пришлось принять вызов с неизвестного номера. — Да!

— Козырь, твою мать, я думал, что ты помер, – радостный голос Дениса резанул, причинил боль, утягивая куда-то в то болезненное болото прошлого, куда не хотелось, но только оно всё никак не отпускало и даже через время то и дело дёргало беспощадно. — Эй, Колян, это я Денис Сорокин, Козырев, ау? Ты там ещё?

— Я понял кто, и не ори, – буркнул Николай, садясь, потягивая шею и смотря на время.

— Вух, здарова, Колян, ты чего такой прибитый, дрых что ли? Час дня!

— Да, после смены. 

— А? 

— Не важно, Денис, чё надо?

— Не фига се, деловой какой! Короч, мне помощь твоя нужна. Ты же имеешь допуск тренерский, опыт, да? 

— Чего?

— Не разбивай мне сердце, Козырь, друг, просто ответь на вопрос. 

— Да, – вздохнул Николай, вставая, понимая, что сна теперь ни в одном глазу.

— Охуеть, как круто! Приедешь завтра в десять мне помочь с мелкими? 

— Чё? Дэн, ты там ударился? – Николай завис с телефоном у уха, охреневая от услышанного. Рука, потянувшаяся, чтобы чайник включить, застыла в воздухе. 

— К нам, я тут в нашем комплексе спортивном. Знаешь, короче, тут Игого подписался на программу “звёзды спорта детям” или что-то там такое, не важно. Благотворительность, – понёс Сорокин, которого кажется уймёт только смерть. 

Как-то он и со сломанной челюстью трепал так, что не остановить, а они с пацанами так надеялись, что этот идиот с такой травмой уймёт свою клоунаду. 

— Короче. Он подписался и свалил к себе, в Сибирь свою, у него там, а хрен разберёт, что у него в клубе происходит, а вот я тут. Мне с фонда позвонили и попросили помочь. Вместо Игоря. Слышь, Колян?

— И я тут при чём? И вообще, Дэн… иди нах, а! – включил всё же чайник Козырев.

— Не, постой, постой, только трубу не кидай, бро, – взмолился старый приятель. — Рили, ну не мог послать, я не умею. Там типа сироты. Пришлось согласиться, а потом я понял, что у меня же тренерского опыта, в отличии от Игого, нет… Козырь, выручи меня. Просто постоишь рядом и посмотришь, чтобы я этих пузатых не укокошил. 

— Пузатых? 

— Ну, детей, в смысле… там мелочь, им четыре-пять, шесть, может семь… короч, они типа не очень умеют на коньках стоять, а я вообще не знаю, что с ними делать. Бро, выручай!

— А тебе не кажется, что у меня просто могут быть вообще другие планы или… не могу я завтра. Сорян.

— Когда скажешь, – тут же подстроился Сорокин, — перенести занятие я могу, но отменить никак. Они там типа ждали и всё такое. Новый год, праздничное настроение и бла-бла-бла, – не унимался он.  

Перед тем как послать его, Николай вспомнил, что вот что-что, а отвязаться от Дениса было нереально. Никогда. 

Тут ошибка – ответ на звонок. И пусть очень интересно откуда приятель взял номер Козырева, но иллюзий не построишь – Денис знал, где Николай живёт! С него станется встать у дверей и… 

— Знаешь, какой там ремонт забахали? – продолжал приятель. — Раздевалки, внутрянка! Прям закачаешься!

— Знаю, прихожу туда на льду полежать, – зачем-то сказал Николай.

— А? – Ден может и помнил про эту фишку друга, но сейчас ступил.

— Лады. Я подумаю. Если смогу, приеду завтра в десять, – отозвался недовольно Козырев.

— В смысле? Не, ты мне точно скажи, а то я всех соберу, а ты не приедешь и…

— Дэн, нах иди, – рыкнул Николай и скинул вызов.

Сорокин звонил ещё трижды.

Козырев не брал.

Но, когда Сорокина это останавливало? 

Денис набрал утром. 

Николаю пришлось ответить сообщением, что приедет, проклиная себя, что ещё вчера не поставил номер Дениса в “чс”. Правда точно знал, что это не помогло бы.

“Сорока мозг выклюет”, – всегда угорали пацаны.

Собственно в десять Николай стоял на льду, суровый и исподлобья изучал предоставленный Дену детский сад. Сам Сорока опоздал. 

— Колян, бро, ты приехал! – завопил приятель, не обращая внимания на испепеляющий колкий взгляд Козырева.

— Ты опоздал, Дэн! – прорычал он, оттесняя парня к борту. — Нах тебя и твои обещания, понял. Я сваливаю!

— Оу, бро, изи, давай ты выдохнешь, – так небрежно и чертовки привычно ответил тот. И правда, словно вчера виделись последний раз. — Прикинь, я из дома выехал два часа назад! Долбанные московские пробки! Но я тут, ок?

Николай ничего не сказал. Не привык не доводить начатое до конца и потому, раз вписался, хотя сомнительно – Денис его затащил в это насильно – но всё же теперь будет тащить до победного. Благо, победное обещали, через пару часов. 

Да и то – сколько вообще эти малыши выдержат? Они через пятнадцать минут захотят есть, пить, в туалет, спать и к маме.

— Привет всем, – радостно гаркнул Денис, добравшись до мальчишек. 

Собственно и всё… дальше работал Козырев, а Сорокин только мешал. 

— Простите, но это наш лёд теперь, – возвестила худая и маленькая женщина, тренер фигуристов, обращаясь к Сорокину, спустя полтора часа. 

— У нас ещё полчаса, – развёл руками Денис, расплываясь в одной из фирменных улыбочек. 

Женщина вздохнула.  

— Та часть наша, – и поделила каток пополам. 

— Да не вопрос, не верю, что у них прыти хватит до вас добраться, – отпустил тупую шуточку Сорокин. 

Козырев видел, как отворачиваясь она закатила глаза и махнула рукой. Аделаида… Георгиевна Плотникова. Николай был почти не знаком с ней – на уровне “вот она работает на арене” и просто кивал, когда встречался. 

На лёд после команды тренера посыпались ещё дети. Такие же мелкие, какие были под присмотром Дениса и Николая. Третья группа уже между прочим. Козырев мельком понаблюдал будущих фигуристов. А потом наткнулся глазами на девушку, которая вышла за ними на лёд. 

Вышибло воздух. 

Дёрнулась пустота где-то там в самом дальнем уголке внутренностей… нет, ни души или сердца какого, там давно у Козырева всё превратилось в месиво, потому что…

Виталина вообще не изменилась. Стала немного, совсем немного… взрослее? Да нет же, как вообще это… взрослее? 

Она такая же хрупкая, милая, улыбка эта, полная тепла. Слушала, что ей какая-то девочка говорила и улыбалась.

Козырев понял, что залипает, снова тонет в ней, как всегда бывало – смотрел бы бесконечность. Ругнулся и заставил себя отвернуться. 

Там, куда перевёл взгляд, стоял Сорокин, что-то объяснял детям – на этот раз шести и семи лет.

— Ты спецом меня сюда притащил, – навис над ним Николай.

Денис поднял голову, уставился на приятеля с непониманием.

— Знал, что она тоже здесь? 

Дожидаться реакции или ответа не стал. Надо было срочно сваливать, потому что не умеет сердце разорвавшееся долбиться по новой – для него это фатально. 

— Козырь! – крикнул Ден, нахмурился в недоумении глядя в спину друга, потом перевёл взгляд на женщину, с которой говорил и увидел девушку.

Виталину вся команда, конечно, знала прекрасно. 

Сам Денис очарован был ею, но понятно, что не лез туда, где у его друга была глухая оборона – там можно было сорвать крепления только вякнув что лишнее. И пусть Сорокина считали клоуном, но он умел за базар отвечать. Точно отсекал, когда промолчать не просто нужно, а очень даже полезно, тем более, что дело касалось целостности его собственного здоровья, несмотря на то, что определённо отпор Козырю дать способен без напряга. 

Но это ж друг, брат почти – святое! С желанием пошутить чувства настоящие не равнять.

Сейчас девушка не смотрела на Дениса, она смотрела в спину уходящему со льда Николаю. 

Внутри Сорокина кольнуло стыдом и виной. Только он и правда понятия не имел, что Виталина здесь работает, тусует, вообще хрен, не важно что делает. И точно мог бы себе сказать, что знал бы – не стал бы трогать Козырева. Прекрасно понимал – за такое время не могло перестать болеть. Не могло. 

Хотя толком Денис не вникал, но кажется не обязательно быть гением, чтобы понять – плохо всё у них закончилось. 

 Только, так как не вникал, не мог знать, что вообще ничего не закончилось. 

На деле совсем. 

Ни она, ни он не сказали друг другу ни слова… несколько лет назад их последний разговор был о том, что Виталина летит к нему в Москву, а Николай безумно соскучился и очень ждёт её. Очень…

Как вообще Козырев не знал, что Виталина здесь? Как? 

Столько раз он приезжал сюда на лёд, даже работал техником в сезон, и ни разу не встретился с ней, а судя по всему… хотя… Может она тоже, как и Сорокин, в этой вот программе, точнее не Денис вообще, а Игорь Коняев? Виталина же звезда тоже. 

Но и… не будет выяснять, Козырев не будет выяснять. Плевать! Он просто найдёт себе другую площадку. Пох, что отсюда всё началось и лёд родной – ему везде лёд нормальный. Ему от него ничего не нужно, кроме как просто побыть. Просто…

Сейчас надо свалить. Переварить. Забить и забыть. Или. Как получится. 

Только выходя из раздевалок, наткнулся на Виталину, робко стоящую у противоположной стены.

Зацепился с ней взглядом. 

Утонул. 

Прокрутило в мясо тут же, потому заставил себя повернуться и пойти на выход. Не важно. Поболит и отпустит. 

Он привык.

— Ник, – позвала всё же Вита. 

Козырев сцепил челюсти, потому что это её обращение… только её… 

Сука, как же… 

Но и замер, ожидая. 

Чего? Продолжения? 

Чего-то большего, чего-то иного? 

Извинений? 

Серьёзно? 

— Я очень… я… хотела позвонить. Просто… – прошептала Лина и Козырев не сдержался.

— Не смогла? Три года, Лин, три! Не было возможности, да? 

Он язвил, самому дурно от яда, от того, как сильно хочется причинить ей боль, потому что, как бы ему не хотелось, но он понимал, где-то там внутри, в самых гиблых омутах, что не трогал всё это время, но и продержался только поэтому. Там – он её оправдывал! 

Только сейчас… он не думал, что будет делать, если вот так столкнётся с ней. Никогда. 

Столкнулся. И… 

— Какая жалость. Ну и что теперь тогда, да?

Николай зажмурился, унимая себя и лавину, что сносила все крепежи. 

Виталина видела, чувствовала эту боль. Она всегда его так хорошо чувствовала. Шутила, что порой на расстоянии ощущала, как ему не по себе. Всегда набирала, когда нужна была, будто угадывала… безошибочно.

И она угадывала в течении всех этих лет. Понимала, знала, точно знала, что Нику невыносимо. А заставить себя позвонить уже не могла. 

Даже избавившись от этого тотального контроля, пусть и такой страшной ценой, но вроде бы вздохнув свободно, она так и не смогла набрать его номер, который знала наизусть или написать… просто написать сообщение. 

Хотя Ник ушёл из соцсетей. Да и номер сменил. Но она бы нашла. Если бы могла… 

Но только… нет, не дышала Виталина свободно, не дышала!

Сейчас стояла рядом и понимала, что вот только с ним и дышала, только с Ником… 

Он развернулся уходить, но потом крутанулся на пятках обратно к ней.

— Ты, раз уж так случилось, что решила смочь… – лавину он унять не мог, видя взгляд этот… омут, которого разорвал внутри последние путы. Понесло. — Просто скажи. Просто объясни мне, тупорылому. Не смогла – это когда не случилось, не срослось, сил не нашлось. Допустим. Стыдно было? Было? Кинула меня, по полной, слила! Хорошо. Понимала, что я злюсь? Обижен? Понимаю. Но, бля, Лин, неужели… ладно, звонки и сообщения, может и не дотащили до тебя, но письма! Сука, я знаешь сколько не писал на бумаге ничего? Со школы, сука, со школы! Или письма тоже мама читала? 

Виталина вздрогнула, всмотрелась в любимые черты лица, перекошенные яростью и, она была уверена, ненавистью. Потом он ухмыльнулся зло.

— Класс! – подавился своим же ядом Коля.

— Я не… я не… – девушка попыталась, но не вышло, словно задыхалась. 

А Козырев понимал, что это он её душит сейчас. И надо отступить. Чего теперь? Ведь правда? Ради чего?

— Не бери в голову, Витаминка, просто тогда, после падения, хотел, чтобы ты знала, что я адски переживаю за тебя, – тихо проговорил он. — Очень хотел, чтобы ты знала. Пох! 

И Николай развернулся, чтобы теперь уже точно уйти и не обернуться.

Виталина прижала ладонь ко рту, сильно, чтобы не вырвалось болезненного всхлипа и чтобы удержаться. Словно это движение сейчас, эта ладонь, перекрывающая кислород, не даёт упасть. Не на пол, а куда-то туда в бездонную пропасть из стыда, отчаяния и обиды… 

Аделаида, помощницей которой Вита работала, отпустила её домой, видя прекрасно, что девочка выглядела откровенно плохо. Посчитала, что та простыла. Пожурила, чтобы относилась к себе бережнее, и отпустила.

Виталина вызвала такси. 

Её трясло. Внутри расползался этот привычный теперь холод, покрывая коркой внутренности. Живот скрутило. Девушка чудом заставляла себя не рыдать и не складываться пополам. 

Не орать. 

Ник был прав.

Он во всём был прав. 

Всегда.

— Мама, – Вита шагнула навстречу Наталье Аркадьевне, которая придирчиво осматривала собираемую ею мозаичную картину. 

— Привет, детка, – отозвалась женщина, момолётно глянув на дочь поверх очков. Скривилась. — Я же просила не надевать эту жуткую кофтень, – указала на толстовку, что не снимая, кажется, носила дочь. — Что о тебе скажут? Что ты бомж?

— Мама… 

— Напомни мне больше не соглашаться ни на что такое? – небрежно кивнула на стол. — Это Татьяне хорошо, – Наталья Аркадьевна подразумевала свою подругу и соседку, которая собственно очень увлекалась этими картинами и подарила такую же своей любимой Наташеньке. — Все глаза сломала. Что за раздражающее занятие, а?

— Вообще-то оно должно успокаивать, – заметила Вита, всё пытаясь унять бурю внутри себя, стараясь как-то задать вопрос матери, но при этом самой не сорваться в пропасть, не рассыпаться на мелкие кусочки. Такие как на столе сейчас. Только они красивые, а у Виты уродливые. 

— Не меня, это точно. Раздевайся, будь добра. Папа приготовил курицу, я конечно просила грудку, но он же упрямец, – она цыкнула, скривилась с досадой. — Бёдра вкуснее, – передразнила супруга, с которым жила чуть меньше тридцати лет.

— Я люблю бёдра, – заметила Виталина, пытаясь защитить отца. Она очень любила, как и всё, что папа готовил. 

— Они жирные, Вита, – отрезала мама.

— И что? 

— Диета, дорогая, у нас с тобой диета!

Диета… диета… “у них” диета! 

Наталья так рьяно, с диким воодушевлением, подходила к исполнению этого – всё время, как девушка помнила себя на льду и как вообще первый раз услышала слово “диета” – мама поддерживала её. 

Только Виталине ограничения в еде уже были точно ни к чему. А вот матери это словно невдомёк. Хотя конечно – просто… просто…

— У меня нет диеты, мама! – прошептала девушка, вглядываясь в женщину, которая столько сделала для неё.

Нет, не подарила жизнь, а вот это сражение, вечное и непрекращающееся сражение…

“Я делаю это ради тебя!” – всегда одно и тоже. 

И единственно, где Виталина была в единственном числе, стояла напротив обвинительно-обиженно обращающейся к ней Натальи. 

Остальное время – мы! 

И нет, не важно, что это Виталина умирала порой на льду, не чувствуя себя, превозмогала, стремясь на вершину… или эти травмы. Все они, незначительные или серьёзные – мы встанем, мы вернёмся, это нас не остановит! 

Как и последняя. То самое падение. 

Ник переживал. 

Ник за неё, дрянь такую, жестокую, бессердечную, малодушную дуру, переживал! А она? 

Она так хотела тогда не открывать больше глаза. Не просыпаться. Или, чтобы сказали, что она никогда больше… ничего больше! 

Она заслужила!

Правда падение Виту всё же остановило, но мама упорно продолжала идти вперёд, таща за собой почти бездыханное истерзанное тело дочери, которая сдалась. 

Потому что была орудием. Всего лишь. 

Руки этой женщины сделали её – такой какая есть. И сейчас Виталина точно понимала, почему мама ненавидела Ника – с ним девушка дышала. С ним она по-настоящему жила! 

И кажется могла бы восстановится после падения и полученной травмы. А может и не упала бы… может быть…

— С чего вдруг? – возмущённо встрепенулась Наталья на слова дочери об отсутствии диеты. — Хочешь разжиреть? Потом сгонять придётся.

— Когда потом, куда сгонять, что и зачем? – с надломом проговорила девушка.

— Вита! – мать стукнула по столу. Не прикреплённые элементы мозаики подскочили и перемешались. 

Наталья Аркадьевна выпустила со злостью воздух.

— Куда ты дела письмо Ника? – решила сразу, без подготовки и прелюдий оторвать этот пластырь Виталина.

Нет, невозможно было, невозможно, она точно знала – мать никогда не услышит. Не поймёт. Никогда не встанет на сторону дочери, хотя, конечно, абсолютно уверена, что именно там и стоит.

Стояла, только Виталину это душило, гробило. 

Забота, которая способна убить. Уничтожающая любовь…

Наталья тащила-тащила, обратно в спорт, обратно на вершину – мы ещё сможем, просто надо выйти на лёд, надо сделать! В чём проблема? Ты прыгала все эти сложные прыжки, когда была совсем крошкой, а тут – что за упрямство? 

Упрямство. 

И лень.

И лишние килограммы!

И мама забрала письмо Ника. 

Нет… она забрала саму Виталину. Просто забрала у него, беспощадно. А Вита, дура, просто… ничего не сделала с этим. 

Ничего!

— Что? – выдохнула Наталья Аркадьевна. 

Искренне верила, что больше этого имени от дочери не услышит. И вот, пожалуйста. Откуда только взялся? 

— Какого Ника? – попыталась вывести Виту на истерику, потому что умела унять дочь в состоянии плача и отчаяния. Умела. Иначе не было бы кубков и медалей. Грамот и благодарностей. Ничего не было бы! 

Только почему-то сейчас Вита осталась мертвенно спокойной. 

— Прекрати это! – потребовала ледяным тоном, чем ошарашила мать. — Он мне звонил и писал. Писал сообщения. Ты их удаляла, да? И звонки? Но письмо! Ты вскрыла его письмо мне? Как же низко, мама!

— Оно было анонимным, – отрезала растерянная, но не желающая сдаваться Наталья. — Вдруг там было что-то опасное? Фанаты эти шизанутые. Я не могла допустить никаких потрясений для тебя в то время.

— Куда ты его дела? 

Женщина молчала, гордо вздёрнув подбородок.

— Куда? – повысила голос Вита, а Наталья посчитала, что сейчас управится с ней. 

— Выкинула, – подготовилась к спровоцированному урагану ненужных страстей, но он не случился.

Девушка развернулась, вышла в кухню.

— Папа, пожалуйста, если возможно положи мне курицы несколько кусочков. С собой, – после отправилась в коридор, надевать только что снятые кроссовки.

— Ты что творишь, Вита? – не выдержала Наталья Аркадьевна.

— Ухожу.

— Куда? 

— Какое тебе дело, мама? 

— Ах ты! – вспыхнула женщина. — К своему хоккеисту уходишь? Что? Нарисовался? Да? Ты хоть понимаешь, что ты творишь, Вита? Ты же похеришь всю карьеру, всю работу! Мы восстановились, врачи сказали, что у нас всё хорошо, а ты вместо того, чтобы трудиться, чтобы вернуться и всех уделать, вот так да? Что у твоего Кольки там такого, а? Трахарь хороший, мы все это знаем, весь мир знает каков гад! Вита! 

Женщина со злостью глянула на мужа, который принёс дочери контейнер с едой. 

— Спасибо, папа! – выдавила из себя девушка.

— Если ты выйдешь отсюда… – угрожающе сотрясла воздух пальцем Наталья.

Но Вита вышла и не дослушала, врочем матери и нечего было сказать. Она не закончила бы эту фразу никогда. Зыркнула на своего мужа, который качнул головой, устав бороться. 

Тоже.

Дмитрий Сергеевич точно знал, что вот сейчас, не успеет он сделать двух шагов в сторону кухни, как Наташа взвоет, усевшись на банкетку в коридоре. Проклиная неблагодарную дочь, ради которой она убила столько лет своей жизни. 

Агаев не считал, что карьера, медали, все эти достижения стоили счастья его старшей дочери. Но сказать ей, сказать этого не мог. Не получалось.

Он очень ценил Козырева. Не верил, что парень виноват в том, в чём его обвиняли, но и понимал, конечно, ради чего жена и тренер дочери оберегают её, заставляют дистанцироваться. Никто не мог бы в тот момент сказать, чем закончится дело. Только и потом… закончилось, а как прежде, конечно, не стало. И не могло. 

Козыреву не простили. 

Не простили того, чего он не делал. 

А Виталина сгорела. 

Дмитрий видел, что сгорела… от переживаний, от нервов и стресса. Она опиралась на Николая. А тот держал. 

Любовь она такая – может исцелять, но и губить может. А Вита была так похожа на самого Дмитрия. Слишком похожа.

А потом Агаев шокирован был тем, что первым, после жуткого падения дочери, ему позвонил именно Николай. 

За это Дмитрий Сергеевич уважал парнишку безгранично.

Мальчик переступил через обиду, которой не могло в нём не остаться после трусливой молчанки со стороны Виты. Переступил и позвонил. Спросил, как она. Но мужчина тогда только направлялся в госпиталь, обещал перезвонить. Козырев поблагодарил и попросил дать разрешения позвонить самому снова. Дмитрий разрешил. 

Только парень не перезвонил. 

Уже потом с горечью мужчина узнал, что номер Коли оказался в чёрном списке в его телефоне – Наташа постаралась. 

Только и исправив дело… ничего уже не исправил. 

И теперь – Вита была права. 

Услышав всхлип Натальи, Дмитрий вздохнул и подошёл к жене. 

— Вернётся, куда она денется, – скупо попытался успокоить, хотя внутри, где-то глубоко, очень надеялся, что, если Вита и вернётся, то только чтобы вещи забрать. 

На пороге квартиры Козырева нарисовался Денис. 

— Чего тебе надо? – меньше всего сейчас Николаю была нужна компания. 

— И тебе привет! Я пива купил, – показал пакет Сорокин.

— И чё? 

— Только не говори, что ты не бухаешь, – возмутился старый приятель. — Я помню, что ты у нас кремень, но сейчас же не обязательно уже, да?

— Откуда тебе знать? – отошёл от двери Козырев.

Но только Денис замер в нерешительности.

— Слушай, Козырь…

— Заходи уже, а? – смирился хозяин, что придётся терпеть незваного и назойливого гостя. — Чё ты там встал?

Сорокин шагнул внутрь, радуясь, что друг всё же не прогнал.

— Я, правда, Колян, я не знал, что она там. Работает или тренируется, серьёзно, прости, бро!

Козырев достал две кружки пивные. Была у него припара – ненавидел пить пиво из бутылок или банок. 

— Есть будешь? – спросил он у друга. Надо же, нечаянно наготовил больше обычного. Как знал… 

— Да не обязательно, – отмахнулся Денис, но на сковородку, конечно, глянул не без интереса. Сорокин и чтобы от еды отказался? Проглот страшный был всегда, да и с чего бы меняться.

— Давай, как раз под пиво.

— А родители?

— Они за городом живут, – отмахнулся Козырев. — Воздухом дышат, папа дом доделал. Пса завёл. 

Ден ухмыльнулся, вспомнив, как Алексей Семёнович мечтал о собаке, всё говорил, что заведёт обязательно. Но никак не срасталось. 

— Отлично, – кивнул, разливая пиво и устраиваясь за столом.

— А чем ты занимаешься? – спросил Денис, когда поели и просто сидели в тишине.

— Всем, – отозвался без особого желания говорить Николай. — Таксую, строю, ящики таскаю. Всё подряд… что предлагают, то и делаю. В офисе сидел, но не моё ни разу.

— Слушай, ты же можешь тренером, и тебе нравится, – и Сорокин видел, что сегодня, занимаясь с мальцами, Козырев кайфовал, — почему ты не работаешь тогда? Понятно, что не сразу, но ты ж терпеливый, не то что я…  

— Кто ж меня с таким прошлым к детям пустит? – ухмыльнулся Николай и разлил ещё пива.

— Хорош! – отмахнулся приятель. — Ты не виноват ни в чём! Это доказано.

— Ден… – вздохнул Козырев, передёрнул плечами, пытаясь унять волну злости, что сейчас из него попёрла. 

Правда… Сорокин же… чёрт, это же Сорокин! Они с ним столько на пару всего творили в детстве, да и Денис жил у них, когда ему было пятнадцать, а дома творилась дичь.

Просто Николай так закрылся ото всех, что сам не понял – его раздражало… просто адски бесило это оценочное, или, ещё хуже, жалостливое отношение. 

— Я работал. Два месяца, – решил объяснить. — А потом мамочка одна загуглила, кто я такой. Меня вызвали и показали чат родительский, куда у меня, как только пришедшего работать помощника, доступа не было, конечно. А там ад. Понятно были и те, типа фанаты, не знаю, кто говорил, что я не виноват, что меня не судили, даже не задержали, только на допрос, ну, и так далее и тому подобное… но всё это утонуло в вое о том, что такого меня к детям пускать никак нельзя. 

— Хуйня же! – искренне возмутился Денис.

— Угу… – отпил пива Николай, — знаешь, сколько упоминаний новости случилось, когда команда официально заявила, что я ни в чём не виноват? В сети?

Сорокин мотнул головой в отрицании. Откуда ему знать?

— Сто девяносто три. Это все – официальные и сообщения фанатов в блогах, сообществах, статьях там личных. А сколько было в первый час, когда меня задержали по обвинению? Хочу заметить, что это Новый год был… – Денис нахмурился. — Две тысячи сто тридцать восемь. 

Сорокин присвистнул, потом устыдился, но Николай только невесело ухмыльнулся.

— И, продолжая, оно стало распространяться в геометрической прогрессии, – проговорил Козырев спокойно. — Моё имя хаяли на восьми языках, а потом разошлись дальше. Обо мне даже в Африке узнали, Ден! Вот какое дело народу в Африке до хоккеиста из России? А вот так. Есть дело. Я не предлагаю тебе залезть в поисковик и написать моё имя. Глянуть, какие новости будут в топе при словосочетании хоккеист Козырев – о достижениях? – парень снова горько ухмыльнулся. — Или о том, что я не виноват? Или о том, что изнасиловал и какая я гнида. 

Сорокин нахмурился ещё сильнее. Но и взгляда от Коляна не отвёл.

— Но оно понятно, – пожал плечами тот, — в этом тотальном молчании, в том, что наши спецы по связям с общественностью делали… впрочем – Новый год встречали, как и все. 

— Прости меня, Коль. 

— За что? 

— Я тоже кинул тебя.

— Ты-то чего? Надо было бросить НХЛ и вернуться? – прищурился Козырь. — Простите, чуваки, какой хоккей? У меня там друга следаки крутят!

Денис промолчал.

— Забей. Это не имеет никакого значения. Теперь уж точно. Я тут прикинь одноклассника своего встретил, мы с ним за одной партой сидели, и он мне такой “о, Колян, а тебя выпустили что ли уже?”, я у него спрашиваю “откуда?”, а он мне “так ты же сидел, потому что девку пожахал”. 

Козырев рассмеялся. 

— Заебись… – шепнул со злость и обидой Сорока.

— Как-то так… – вздохнул в подтверждение этого Козырь.

— Они ко мне не приходили… журналисты. И потом, я всё думал, что спросят, потому что мы же с тобой… но… тишина.

— Да, – отмахнулся тот, — они приходили к папе, приходили к тренеру… кому-то из команды. К Ромычу вот, – Сорокин кивнул, давая понять, что был в курсе. Потому что поднял кружку и буркнул “за Ромыча”, — и к Виталине приходили. Осаждали я бы сказал.

Денис не стал ничего говорить. Он знал, что Агаева молчала, она не дала ни одного интервью, где ответила бы хоть как-то на вопросы относительно её отношений с Козыревым. Вообще. По крайней мере Сорокин не натыкался, но и признаться – не следил. У него в жизни тот ещё цирк на выезде происходил. 

— Слушай, Колян… ты же знаешь, что я… долбоёб, но я тебя… – начал Сорокин уходя.

— Ден, твою налево, уймись, а? – перебил Козырев и ткнул приятеля в плечо. — Три литра пива и ты мне в любви решил объясниться? 

— Просто… – потом Сорока ухмыльнулся, пожал плечами. 

— Норм, свали уже, а?

Конечно Николай отказался помогать Денису с ещё несколькими группами детей, запланированными до наступления Нового года, при том, что Вита никуда из ледового комплекса не делась. 

Выяснять расписание, чтобы не пересекаться с ней, Козырев так же не собирался. Хотя Денис пообещал узнать об этом сам – не ради того, чтобы помощь в тренировках получить, как показалось Николаю, а потому что Сорока и правда был честным и прямым. И это всего лишь своего рода попытка исправить свою ошибку. 

Козырев согласился, хотя внутри решил, что тем не менее поищет другую площадку. Пусть и придётся ездить… а ещё конечно потерять приоритет “своего”.  

Денис инфу узнал, но и позвонить, как все нормальные люди – не, Сорокин так не умел. Точнее он набрал, когда под дверью уже стоял – наведался как раз на ужин. Козырев не был удивлён, выпроваживать приятеля не стал – это бестолковое занятие, да и, Николай остро почувствовал, как скучал всё же без общения. Не с кем-то, а со своим, хорошо знавшим его человеком, родным… что ли. Так?

— Слушай, я конечно выяснил расписание, но оно тебе сейчас не поможет, – не очень весело начал приятель.

Козырев повёл головой, нахмурил лоб и глянул на Сороку с вопросом.

— Вита живёт на арене, – ответил тот, прищурившись недовольно.

— В смысле? 

— Ну, – Денис всё думал говорить или нет, но с одной стороны пришлось из-за расписания, а с другой ему казалось, что наверное, быть может, а вдруг, но неприятности Виталины (ведь не от счастья и благополучия она шарилась по комплексу) как-то приятно сделают Козырю. 

И конечно, сказав это Сорока понял, что – это же Колян, он честный и благородный… и нет… чёрт! Нет, ему неприятности Виты, да и чьи-либо ещё, не принесут никакой радости. 

— Короче, я вот вчера забыл телефон, приехал уже после закрытия, – пояснять всё же пришлось – сказал “а”, говори и “б”, — а она там на диване в подсобке спала. 

Сорокин всмотрелся в друга. Внимательно. Хотел бы понять, что там в голове у Коляна происходит. Но тот кивнул только, подразумевая, что сказанное услышал и принял к сведению.

Больше во время общения к этому не возвращались.

И Козырев бы сказал, что ему плевать на сказанное Сорокиным. 

Сказал? 

Но не плевать. 

Ничего себе – в комплексе спортивном, на диване в подсобке спит. 

Охренеть. 

Нет, Николай был не герой, по крайней мере таковым себя точно не считал. Любой другой на его месте, проварившийся в случившемся с ним, должен был бы просто порадоваться и дело с концом. 

Отлично же, разве нет? 

Лина девочка большая, какого хера Коляну надо вникать или разгребать её проблемы?

И это он себе говорил весь день следующий, пока работал. И когда поздно вечером открывал дверь комплекса, здороваясь с охранниками, которые знали его. Мало того, что арена была альма-матер Козырева, да и Сорокина того же, но и работал Николай одно время на арене разнорабочим и техником. А охранники привыкли, что он приезжал “на льду полежать”, когда мог, порой и в ночи.

Поэтому никогда не удивлялись времени. 

Так же, конечно, и не препятствовали возможности ходить везде. 

Виту нашёл на льду малого катка. 

Козырев видел, как она сделала шаги, пошла по дуге, а потом стала заходить для прыжка, но в момент, когда он уже мысленно ожидал выполнения элемента, она переставила ноги и остановилась. 

— Почему ты не прыгнула? – он спросил вперёд того, как подумал. 

Виталина подняла на него взгляд полный непролитых слёз. Злых. Николай точно знал, потому что её знал.

— Потому что не могу, – тем не менее спокойно ответила она. — С тех пор не могу. 

Он кивнул. С пониманием.

— Почему ты здесь живёшь? 

— Я не… – спокойствие покинуло её, на секунду, но она запнулась, чтобы найти ответ, но Николай не дал.

— Не начинай, ладно? – невозмутимо и уверенно попросил не увиливать.

Хотя слова готовы были застрять где-то внутри, в груди, где разорвало, словно взрывом, разворотило так, что не восстановить. Но Козырев умел собираться – особенно на льду. 

Когда был мальчишкой считал это чем-то невероятным. Личным. Для него. 

Он и сила льда. 

Мама всегда смеялась, что он даже малышом в лужах мёрзлых возлежать пытался, а как любил вот эту погоду, когда снег таял, становился мокрым, а потом мороз и корка эта – иные убиться об неё могли, а Колька радовался этим льдинам и для него не было лучше времени. 

Его в хоккей и отдали поэтому. Ведь у него в семье никто к этому виду спорта никакого отношения не имел. Вот мама как раз фигурное катание смотрела. А тут Коля и ему просто, как воздух, нужен был лёд. Никак иначе. 

Светлана Александровна даже хотела в фигурное катание отдать. И они приехали показать мальчика, да только Козырев лёг на лёд и лежал. Или – падал вот!

Так им и сказали, что нечего тут у фигуристов лежать, идите, мол, у хоккеистов лежите. 

Светлана Александровна разозлилась и отвела. 

И восемнадцать лет Козырев лежал после тренировок на льду, пытаясь найти себя, но и счастлив был. Был. 

— Я просто… я спросила у мамы про письмо, – Виталина села на лавочку. Вздохнула. Горестно и так… 

В Николае этот вздох отозвался, пусть он и не хотел, но она сама, чувства её, всё ещё резонировали внутри него.

— Я правда… правда не знала, – девушка на него не смотрела. Ей и так стыдно было, а ещё тепло это предательское, что он всё же захотел с ней поговорить. Ведь мог уйти, как увидел её на льду. 

Виталина знала, что Ник любил лёд. Он его заряжал. И она сейчас думала, что за этим он и пришёл на арену – полежать на льду. 

А тут она. Мешает.

— Я… – и снова дыхание сбилось, слова застряли в горле, будто из колючей проволки были сделаны. — Ник, я… 

— Ты ела? – и он точно знал, что не ела не хрена. 

— А? 

Виталина подняла на него взгляд. Удивление смешанное с недоумением. Она просто не понимала, как он так – у неё же не получается! Нормально не получается. Собрать себя. Все эти куски, всё это развалившееся, терзающее, причиняющее страдание и наравне с тем вызывающее презрение. 

Или Ник спокоен… просто ему всё равно? Он переварил, что она здесь, что он может встретить её, смирился и… 

“А что ты, Виталина, дрянь какая трусливая, хотела?” 

— Я же знаю, что не ела, – улыбнулся Козырев. — Поехали, покормлю тебя “запрещёнкой”. 

И он развернулся уйти, а Вита захлебнулась – запрещёнка… так он называл фастфуд и кафешки, в которые ей нельзя было, но в которые они неизменно попадали с ним. 

Как же она любила эти прогулки – ВДНХ, пончики и много-много сахарной пудры. То, что ей было категорически запрещено есть мамой. 

“Ты с ума сошла? Убиваешь фигуру!”

А Ник всегда смеялся этим своим потрясающим и заразительным смехом: “Ты на льду фигачишь от рассвета до заката, или в зале гоняешь себя, вообще не понимаю, как ты не вышла вся ещё с таким рационом. Капуста твоя цветная и не очень – бе! Ещё и без всего!”

И Виталина ненавидела каши на воде и капусту цветную, брюссельскую, брокколи и кабачки. Ненавидела люто. И ела. Ела. Сколько себя помнила.

За это Наталья Аркадьевна тоже ненавидела Ника. Это в её глазах было бунтом, восстанием, а он вот такой на баррикадах, с флагом в одной руке и с коктейлем молотова в другой. 

И улыбкой. 

Потрясающей улыбкой. 

Улыбкой, которую Виталина стёрла с его лица. 

— Ты так и не ответила на вопрос, – подал голос Николай, когда они подъезжали к ожидаемо работающему ресту за бургерами. 

Всё это время они не говорили. Он молча дождался, пока она переоденется, потом сядет в машину. Запустил движок, поехал. 

Пока Вита пыталась понять про какой вопрос он сейчас говорит, Ник заказал еду. Точно знал, что она не закажет, но что обычно ела с удовольствием. 

Поразило ли её, что он помнит? 

Нет. Только отозвалось страданием невыносимым. 

Он помнил.

— Виталина, приём? – шутливо ткнул её пальцем в щёку Козырев. 

— Какой вопрос? – от прикосновения сердце замерло. И хотелось расплакаться.

Всё это время. Всё это время без него. Виталина не смогла бы описать. 

Не смогла бы… нет. Это не пустота даже. Не замирание жизни. Это целая смерть. Кома. Поддержание существования аппаратами жизнеобеспечения – а тут всего лишь присутствие Ника рядом и словно ток пропустили. 

Только это и могло сказать, что она умерла не до конца.

— Почему ты живёшь в комплексе? 

— Я поругалась с мамой, когда спросила про письмо, – голос предательски не поддавался и всё время хотелось прочистить горло или прокашляться. 

— Вита, – Ник очень серьёзно посмотрел на неё. Проникающий в самую душу взгляд. Ещё один разряд тока для её бренного тела. — У тебя же квартира есть. Почему ты спишь на замызганных диванах в подсобках ледовой арены, когда должна спать в своей постели в своём доме?

— Моя квартира? – кажется дурнее уже не показаться. 

Однако Ник просто повёл головой, кивая, как раз заказ забрал, передал ей воду и пакеты, чтобы отъехать и припарковаться, как подумала Виталина. 

— Да. Была же, разве нет?

— Там живёт Альбина.

— С хера ли? – удивился Козырев, услышав имя младшей сестры Виты.

— Она замуж вышла и у них ребёнок родился, – для девушки это был ответ на вопрос. Но не для Николая. 

Он нахмурился сильнее, потом хмыкнул и не останавливаясь, выехал с парковки на дорогу. 

— Это весомая причина жить в твоей квартире? Или не дать тебе возможности жить там, а не бомжевать? 

Николай разозлился. 

Вот вообще никогда не понимал, как так у Витаминки его складывалось в семье – она, значит, херачит, как проклятая. Мать с неё не слазит, всё “мы то, мы это”, будто это она на льду надрывается порой по шестнадцать часов в сутки, а не Виталина. Но при этом есть младшая, Альбина, которую вообще никто не трогает. 

У самого Козырева не было братьев или сестёр, ему нравился спорт, при чём не только хоккей. Он умел вникнуть в разное, когда надо было отдыхать от “труда”, оттого и сейчас ему легко вытягивать себя, занимаясь всем подряд. И конечно он понятия не имел, как на деле разные семьи внутри варятся, когда у них не один ребёнок, а несколько. Только вот семья Агаевых… 

Альбина росла вроде как и никому не нужная, но при этом всегда была в шоколаде. Нельзя было сказать, что Виту любят, а Алю нет. 

Но это странное – одна сестра пашет, как проклятая, а другая “свободная художница”... 

При чём во всём. 

— Чего ты в ней нашёл? – как-то спросила Альбина, когда Виталина была на льду, а Николай сидел на трибуне, собственно за спиной сидела младшая сестра его Витаминки.

Он тогда нахмурился вопросу. Глянул через плечо на девчонку.

— Ну… только разве что прыгает, талантливо, – выплюнула пренебрежительно та. — Я красивее, и сиськи у меня больше, и будут ещё больше…

Альбина повела игриво бровями, сделала движение корпусом, чтобы собственно определённо было видно эти её самые, которые будут ещё больше. Козырев едва сдержался тогда, чтобы не заржать, а его прям подмывало – соблазнительница, мать её. Хотя не признать, что Альбина красива, сложно. Яркая и наглая.

— А ты думаешь, что только это важно? – всё же переборол себя и серьёзно спросил, правда взглядом вернулся к Лине, отрабатывающей программу на льду. 

— А ты скажи, что нет, – фыркнула младшая сестра Виталины. — Все любят, когда красиво, и большие сиськи любят, любят, чтобы секс был классный и чтобы весело было… по жизни.

— Значит я не из таких, – ответил Козырев. 

— Ты просто не пробовал, – девица пошла в атаку, прошептала это ему в ухо, определённо намеренно упираясь грудью в руку. 

Что тут сказать? Пиздец…

— Мне всегда казалось, что любят не за что-то, а просто… так. Любят и всё. 

Альбина выдохнула, а он всё же развернулся корпусом, оказался в опасной близости от мелкой засранки, откровенно пытающейся его склеить. 

— И, – прошептал Николай, — пох на твои сиськи, умения в постели и прочую хуйню. Включая вечерний стендап. 

Девчушка обиделась. Правда доказывать, что она права, не перестала. Пыталась изо всех сил. 

— Им сложно снимать квартиру, – прошептала Виталина, оправдывая несправедливость.

А для Козырева это она и была – Лина значит квартиру заработала своим трудом непосильным, а сестра вышла замуж и родила и оказывается это теперь в приоритете. Прикол.

— А тебе не сложно своего угла не иметь? С каких пор – заделать ребёнка, это достижение, как кубок или медаль заработать? Мне казалось, что уж тут у большинства никаких проблем не возникает, серьёзно? 

“Особенно у такой, как Альбина”, – хотел добавить Николай, но сдержался. 

Вита хотела что-то сказать, наверное у неё нашлись бы ещё доводы оправдывающие сестру или маму, как всегда, но она заметила, что Ник едет не обратно, а… 

— Ты едешь домой? 

Она точно знала эту дорогу – знакомую дорогу в дом, где ей было теплее, чем где бы то ни было. И точно лучше, чем у себя дома. 

Виталина до обморози испугалась!