Адептка Эмили

— Эмили, тебе письма! — Ронда, вручив мне стопку конвертов, улыбнулась и пошла разносить почту дальше.

Сегодня она была дежурной и помогала нашей директрисе, мадам Фоббс. Сейчас все воспитанницы пансиона сидели в общей гостиной, и подруге не пришлось бегать по нашему двухэтажному корпусу: все ее адресаты оказались в одном месте.

Мои письма были уже вскрыты и прочитаны нашей директрисой, дабы ни одна нежелательная строчка не проскользнула мимо ее бдительного взгляда и не смутила покой воспитанниц. Поэтому мне осталось лишь достать первое письмо из конверта и начать чтение. И тут же слегка помятые страницы выпали из моих рук, потому что в них сообщалось, что мой опекун, дядюшка Олаф, скончался, и новым опекуном станет какой-то мистер Фиггинс. Первый раз слышу эту фамилию! Кто это вообще?

Собрав листы с пола, я закрыла глаза и медленно вдохнула и выдохнула, чтобы успокоиться. Я видела дядюшку Олафа всего пару раз, но за последние годы он заботился обо мне лучше, чем этого заслуживала малознакомая дальняя родственница. Благодаря ему я училась в превосходном пансионе, а мои платья на балах, куда нас вывозила мадам Фоббс, были ничем не хуже, чем у других девушек. Может, я хотя бы успею попасть на похороны, чтобы отдать дань уважения?

Вчитавшись в письмо от поверенного дядюшки Олафа заново, я с сожалением осознала, что его похоронили еще неделю назад, а мне просто забыли сообщить — пока из пансиона не пришел очередной счет, и поверенные не вспомнили, что неплохо было бы поставить меня в известность.

— Бедный дядюшка Олаф, — пробормотала я. — Нужно написать его дочерям письма с соболезнованиями.

Теперь аномальная толщина стопки писем стала понятна — наверное, это были соболезнования мне. Однако, вопреки ожиданиям, второе письмо оказалось посланием от моего нового опекуна, мистера Фиггинса. Вздохнув, я поднесла первый лист к глазам, но уже через несколько секунд вскочила на ноги, потому что в письме мистер Фиггинс в самых вежливых выражениях приказал мне выйти за него замуж. В следующие выходные.

— Да как он смеет! — с возмущением прошипела я.

Незнакомый мне пока мистер Фиггинс вряд ли влюбился в меня с первого взгляда, так как мы никогда не встречались. Скорее, приступив к опекунству и изучив, сколько приносит мое поместье и удачно вложенные дядюшкой Олафом средства, он решил не упускать плывущий ему в руки куш. А тот скоро должен был так же стремительно из них уплыть, потому что через два месяца мне исполнится восемнадцать лет, после чего потребность в опекуне отпадет.

Нужно поговорить с мадам Фоббс, — решила я и, не откладывая дела в долгий ящик, поднялась на ноги и направилась в директорский кабинет. Мадам всегда хорошо ко мне относилась…Может, она сможет помочь?

Дорога до кабинета казалось бесконечной. Наконец, я постучала в тяжелые двери из темного лакированного дерева и, получив разрешение войти, скрылась внутри.

— Увы, ничего сделать нельзя, — развела руками почтенная дама, выслушав мой сбивчивый рассказ. — С точки зрения закона, он имеет полное право заставить тебя выйти замуж за того, кто покажется ему наиболее подходящей партией для его подопечной.

— Может, вы хотя бы знаете, как он выглядит? — с совершенно несчастным видом спросила я. — Сколько ему лет?

Может, этот Фиггинс молод и хорош собой?

— Вроде бы я о нем что-то слышала, — мадам Фоббс задумчиво побарабанила пальцами по подбородку. — Да, точно, мне о нем рассказывали. Боюсь, он старше тебя раза в три, и у него уже взрослые дети твоего возраста.

Кошмар! Мало того, что этот тип, судя по всему, намеревается прикарманить мои средства, так он еще и почти старик! И не стыдно ему?

— Однако, — тут мадам Фоббс, кашлянув, бросила грозный взгляд на свою секретаршу, и та тут же упорхнула из кабинета, — до твоего совершеннолетия осталось всего пара месяцев. Может, тебе есть у кого временно погостить? Какие-нибудь дальние родственники, у которых тебя не станут искать?

Я задумалась. Родственников у меня мало, а тех, у которых меня не будут искать, и вовсе не было. Однако… мне могли помочь друзья! Точнее, друг.

— Вот и славненько, — поняв по моему просветлевшему лицу, что я нашла себе приют, директриса встала. — Знаешь, на этой неделе я буду водить всех учениц на прогулки в парк. А у меня в последнее время такое плохое зрение, что я не вижу дальше собственного носа, — посетовала мадам Фоббс, и я, поняв, о чем она, горячо поблагодарила и, присев в книксене, покинула комнату. 

Если я поняла все правильно, мадам Фоббс намекает на побег. Да это же гениальная идея! И я даже знаю, кто мне поможет и у кого можно будет спрятаться — у моего друга детства, Генри Кармайкла.

В общем, я решила поступить, как настоящая женщина, и перевалить свои проблемы на мужчину. Однако для этого мне нужно было для начала с ним встретиться. Поэтому, когда в этот же день после обеда мы стройной колонной выдвинулись из пансиона в парк, я была начеку.    

Мадам Фоббс шла впереди, словно ледокол, раздвигая в стороны редких прохожих, а мы гуськом брели за ней. Все воспитанницы носили одинаковые голубые жакеты, одинаково скромно смотрели в пол и вызывали одинаковое одобрение проходящих мимо джентльменов. Одному из них, зеленоглазому шатену в безупречном темном пальто и шляпе, я и сделала большие глаза, конвульсивно кивая в сторону парка. Он, понятливо кивнув, тут же изобразил скучающий вид. Однако я знала, что едва наша группка скроется за поворотам, как он тут же понесется по проулкам огромными прыжками, чтобы прибыть на наше место раньше меня. Генри всегда бегал быстрее, чем я.

В парке, как обычно, мы размеренно пошли по дорожке, подстраиваясь под шаг мадам Фоббс. Директриса, верная своему обещанию, смотрела на облака, на птичек — куда угодно, только не на нас. Стоило нам поравняться с клумбой пышных роз, как я тут же, приотстав, в два шага скрылась за ними и пробралась по знакомой дорожке среди густой растительности.

— Генри, ты уже тут! — обрадовалась я, выходя из-за деревьев к беседке, густо обвитой плющом. — Мне срочно нужна твоя помощь!

Мой друг, подпирающий стену беседки, отлепился от нее и пошел мне навстречу. Каждый раз удивляюсь, как он вымахал за последние пару лет! Я еще помню времена, когда мы с Генри были одного роста, а теперь моя макушка едва достает ему до плеча.

— Что такое? В пансионе опять объявили диету перед балом? Ты же знаешь, я всегда готов прийти на спасение даме, — шутливо отозвался Генри, протягивая мне пакет с эмблемой кондитерской. Заглянув в него, я подняла благодарный взгляд на парня:

— Спасибо! Шоколадные, мои любимые!

— Я не зря ношу почетное звание лучшего друга, — хвастливо заявил он, и я стукнула его перчаткой, чтобы не зазнавался.

— Генри, у меня проблемы посерьезнее диеты на овсянке, — трагично произнесла я, деловито запихивая пакет в карман — в пансионе у меня были подруги, которые тоже хотели пирожных. Карман от этого криво вспучился, но ничего, как-нибудь протащу контрабанду в пансионат, не впервой. — Мой опекун, дядюшка Олаф, умер… А новый, какой-то мистер Фиггинс, требует, чтобы я вышла за него замуж!

— Что? — Генри, до этого слушающий меня со спокойным выражением, дескать, какие могут быть проблемы у женщины, поперхнулся. — Он что, может просто так взять и потребовать?

— Да, — уныло подтвердила я. — Мадам Фоббс сказала, что по закону до своего совершеннолетия я должна его слушаться. А до него целых два месяца, он десять раз успеет взять меня в жены!

— Тогда выходи быстренько за меня, — предложил друг, и тут уже поперхнулась я.

— Ага, а потом ты влюбишься и будешь обвинять меня в том, что из-за меня не можешь взять свою избранницу в жены, — скептически отозвалась я. Да и мне хотелось выйти замуж по любви, а не за Генри. Не то, чтобы он был плох, просто… это же Генри! Лучший друг, которого я знаю с пеленок. Мы вместе лазали на чердак и пугали служанок, набросив простыни на голову и притворяясь привидениями. Если я до сих пор не влюбилась, то этого уже точно не случится.

— Кстати, об этом, — оживился парень, и его глаза загорелись предвкушением. — Как тебе Китти Ватсонс, с которой я танцевал третий танец на последнем балу? Одобряешь?

Подумав пару минут, я безапелляционно бросила:

— Нет. Ты ее не любишь.

— Это почему? — возмутился он. — Я чувствую себя очень даже влюбленным! Вчера я даже почти написал грустный стих. Хочешь, продекламирую?

— Потому, — нравоучительно отозвалась я, садясь на скамейку перед беседкой и чувствуя себя ужасно умудренной опытом. Опыт был позаимствован из книг, а не мой собственный, ну да ладно. — Потому что когда ты по-настоящему влюбишься, то приведешь свою даму сердца ко мне и скажешь: «Вот моя невеста. Я люблю её и собираюсь жениться, и тебе придется принять мое решение». И не будешь спрашивать моего мнения.  Вот тогда я пойму, что ты действительно влюбился.

— И откуда в тебе столько мудрости? — притворно восхитился он и нажал мне на нос, чтобы не зазнавалась. — Ладно, так что будем делать с твоим женихом-опекуном? Может, сбежишь со своего пансиона и поживешь в моем городском особняке? Хотя нет, там тебя быстро найдут. Тогда давай я сниму тебе тихий домик в пригороде! Переждешь чуть-чуть, и будешь свободна от всяких Фиггинсов.

— О, отличная мысль! — обрадовалась я. Сама я до совершеннолетия не могла распоряжаться ни центом, поэтому предложение друга было весьма кстати. — И еще мне понадобится служанка, и кухарка, и…

— Ничего не выйдет, — вдруг перебил Генри, и нарисовавшиеся перед моим внутренним взором служанка с кухаркой растаяли, как дым. — Тебя будут искать, а магический поиск сразу же покажет, где ты. Поэтому нужно спрятаться в месте, где из-за магических колебаний поиск сбоит и человека невозможно обнаружить.

— А что это за места? — деловито спросила я. Генри учился в самой настоящей магической академии, и в вопросах магии ему можно было довериться. У меня дар тоже был, но в нашем пансионе уделяли больше внимания вышивке, чем заклинаниям.

— Тюрьма, дворец, дом для душевнобольных магов, — с воодушевлением перечислил Генри, плюхаясь рядом со мной и загибая пальцы. Я скривилась — попасть в одно из этих мест было невозможно, а в остальные как-то не хотелось. — О, и магические университеты и академии тоже! Там столько магов в одном месте, что заклинание поиска просто не работает. Придумал! — он вдруг развернулся ко мне с горящим энтузиазмом взглядом, и я поежилась. Последний раз, когда я видела этот взгляд, мы сбежали поглазеть на ярмарку, и потом меня на месяц оставили без сладкого. — Ты можешь поступить в мою магическую академию!

— Генри, — я мягко улыбнулась. Мадам Фоббс учила нас, что когда мужчины говорят глупости, им нужно противостоять с улыбкой, — но… это же мужская магическая академия!

— Вот именно! — Генри воздел палец к небесам, словно призывая их в свидетели своей гениальности. — Девушку там искать не будут! Переоденешься в мужской костюм и сойдешь за адепта академии. Помнишь, какой миленький из тебя получился пастушок на домашнем спектакле два года назад?

Вообще-то это было два года назад, как он верно отметил. Я недовольно засопела. Кое-кто мог бы сделать вид, что за последние два года я так расцвела, что теперь уж меня за пастушка не примут. Хотя, конечно, если не надевать корсет, а, наоборот, обмотать талию полотенцем, чтобы казалась шире, и поддеть тугое белье…

— Нет, — одумавшись, я помотала головой. — Меня же поселят в одну комнату с мужчинами! Моя репутация будет разрушена, не говоря уже о том, что они мигом меня разоблачат.

— Поселишься со мной, — щедро разрешил друг, — а я это время буду ночевать в своем городском особняке, старшекурсников отпускают. Будешь одна в комнате, и никто тебя не побеспокоит!

А ведь если я буду жить одна, то риск гораздо меньше… Я могу просто сидеть целый день в комнате, ну и изредка ходить на занятия. Мне же не важны оценки? Вот и стану неуспевающим студентом, зато через два месяца выйду на волю, то есть, из академии, уже свободным человеком, которого никто не заставит выйти замуж!

— А документы? — вдруг вспомнила я одно немаловажное обстоятельство.

— О, как тебе повезло, моя дорогая Эмили! — Генри польщено поклонился, словно ему вовсю рукоплескала восторженная публика. — Ведь у меня есть знакомый, у которого есть знакомый, который может добыть что угодно. Будут у тебя документы.

— Фальшивые? — возопила я и тут же, оглянувшись, перешла на шепот. — Генри, тебе не нужно водиться с такими знакомыми! Пообещай, что ты не будешь иметь с ними дела!

— Пообещаю сразу после того, как добуду тебе фальшивый паспорт и метрику, — заверил Генри. — Ну так что, согласна на эту авантюру?

Я напряженно размышляла. Конечно, будь у меня возможность спрятаться в женской академии магии, все было бы гораздо проще. Но, к сожалению, в Эггерионе учиться в университетах и прочих академиях могут только мужчины. Женщинам же уготована судьба хранительниц очага, и образование, по мнению большинства, нам ни к чему. Так что и выбора, где прятаться, у меня особо не было. Генри прав. Когда этот мистер Фиггинс поймет, что все денежки, поместья и земли, уже было оказавшиеся в его руках, могут так же быстро из них выскользнуть, он  не поскупится и пустит по моему следу магов. И если я не спрячусь в академии, то найдут меня быстро.

— Я согласна, — самоотверженно заявила я. Если правда откроется, то моя репутация будет разрушена, и ни один приличный человек не станет со мной даже здороваться. А если я не решусь эту авантюру, то скоро стану миссис Фиггинс — и тогда даже все приличные люди мира, здоровающиеся со мной с утра до вечера, будут слабым утешением. Однако, подняв глаза на Генри, вместо восхищения моим мужеством я заметила в его взгляде скепсис.

— Все же ты не очень похожа на парня, — заявил он голосом нашей учительницы рукоделия, которой пытаются сдать вышивку с торчащими нитками. — Попрошу-ка я, чтобы тебе сделали иностранный паспорт. Будешь лотариндцем! Всем известно, что мы, эггерионцы — смелые и статные, а они — тощие и хилые, только и горазды скакать на балах и распевать романсы. Так что не забудь про акцент.

Я подумала, что лотариндцы, наверное, думают то же самое о нас — не то, что мы скачем на балах и поем романсы, а то, что мы хилые, а они статные, и бросила на Генри укоризненный взгляд. Однако тот уже вбил себе в голову, что я буду убедительнее смотреться в роли ученика-иностранца. Вздохнув, я решила ему не перечить. Мадам Фоббс учила нас: если мужчина твердо что-то решил, то лучше с ним соглашаться.

— Хорошо, пусть будет иностранный паспорт, — кротко отозвалась я. — Только вот акцента от меня не требуй, я тут же собьюсь! Лучше буду ассимилировавшим иностранцем, который прожил в Эггерионе много лет, но вкусил недостаточно овсянки, чтобы похвастаться впечатляющим ростом.

— Отлично! — хлопнув в ладоши, объявил Генри. — Тогда будь готова через три дня, я явлюсь тебя похищать.

Похищение случается в жизни не каждый день, поэтому к нему следует тщательно подготовиться. Особы романтические собрали бы полный чемодан нарядов, чтобы томно возлежать в них на подушках в плену у похитителей, пока те не влюбятся. Особы практичные приготовили бы шпильки для взлома замков, веревку для побега из окна и прочие полезные вещи. Я же поступила по-другому.

Во-первых, я тщательно изорвала все свои письма, а потом сожгла их огненным заклинанием. Огненная стихия начала откликаться мне несколько лет назад, и, хотя в пансионе нас толком не учили, что-то я все же умела. Например, создать небольшой шарик и сжечь письма, не спалив при этом полпансиона.

Затем я собрала все свои вещи в чемодан и попросила пробегавшего по коридору слугу отнести их ко входу, сопроводив просьбу монеткой. Убедившись, что комната девственно чиста, и нигде не завалялось ни расчески с волосами, по которым легко найти человека, ни незамеченных вещей, я вышла и направилась в кабинет директрисы.

С подругами по пансионату я попрощалась еще вчера вечером. Конечно же, я не сообщила им, что собираюсь сбежать, и поэтому удостоилось массового сочувствия: все уже откуда-то знали, что меня заставляют выйти замуж за жуткого мистера Фиггинса втрое старше.

«Ничего, — подумала я, отгоняя муки совести, принявшиеся глодать меня, когда я вспомнила, как подруги пытались утешить и приободрить меня. — После дня рождения, когда опасность минует, я закажу для них самый огромный торт из лучшей кондитерской! Хотя даже тогда я не смогу рассказать, где пряталась, иначе моя репутация будет разрушена. Скажу, что уехала к дальним родственникам или вообще за границу. В Лотариндию».

Вспомнив про свое новое амплуа иностранного адепта, я улыбнулась и толкнула тяжелую дверь директорского кабинета. 

— Мадам Фоббс, — присев в книксене, я уставилась в пол, демонстрируя овечью покорность судьбе.

— Ваша карета прибудет с минуты на минуту, милочка, — обратилась ко мне эта достойная дама. — Я надеюсь, вы успели сделать все, что намеревались?

Секретарша, которая сидела за соседним столом, казалось, была готова отрастить ослиные уши, чтобы лучше слышать, о чем мы переговариваемся. Однако я совершенно точно знала, что она не маг, и поэтому такое действие, как частичная трансформация тела, было ей недоступно.

— Да, мадам, благодарю вас за заботу, — отозвалась я, и директриса отпустила меня повелительным жестом. Сделав книксен на прощанье, я несмело улыбнулась мадам, уже сидящей за своим столом, и вышла из кабинета.

Пока я шагала к выходу под конвоем бдительной секретарши, то украдкой оглядывалась, вспоминая, сколько всего произошло в этих стенах. Пансион мадам Фоббс, возможно, не был самым элитным учебным заведением в столице, но зато тут не считали нужным морить учениц голодом для достижения аристократической бледности и не били линейкой по рукам за плохое поведение, как в других школах. И если за это я просто благодарна нашей директрисе, то за предоставленную мне возможность побега я была готова кланяться ей в ноги. Как ни крути, а какие-то неприятности из-за моего исчезновения у неё точно будут.

— А вот и ваша карета! — преувеличенно радостно сообщила секретарша, мисс Лукас, распахивая передо мной входные двери. — Прошу, мисс Бишоп, не заставляйте мистера Фиггинса ждать!

Действительно, темно-синяя лаковая карета с золотистым гербом — кривоватый щит, какой-то цветок и поверх всего этого — буква «Ф» — уже миновала ворота. Спустя пару минут, проехав по подъездной алее, она остановилась перед входом. Церемонно попрощавшись с мисс Лукас, я сама открыла дверь и забралась внутрь. Брошенный на секретаршу последний взгляд поведал, что та осуждала поведение моего неучтивого спутника. Ведь он даже не вышел из кареты, чтобы подать мне руки, а лишь отрывисто скомандовал кучеру уложить чемодан. Хотя, такое нарушение приличий могут списать на почтенный возраст мистера Фиггинса.

Выдохнув, я опустилась на сиденье и только тут перевела взгляд на сидящего напротив человека. На человека в черном сюртуке, черных штанах, черной шляпе и с черной повязкой на глазах.

— Гони! — крикнул он, ударяя тростью по стенке кареты, и мы понеслись вперед.

— Генри, и зачем ты так нарядился? — укоризненно спросила я, хватаясь за сиденье, чтобы не упасть.

— Как зачем? Это же похищение! — таким тоном, словно я спросила какую-то глупость, отозвался друг и неожиданно подмигнул: — К тому же, тебе будет потом что вспомнить в старости. Так и расскажешь внукам: «Ах, когда я была молода, меня похитил таинственный граф, с головы до одетый в черное!»

Он так комично изобразил писклявый голос кокетки, хлопая ресницами и прижимая руки к груди, что я не выдержала и рассмеялась. Однако тут мой взгляд нечаянно упал за окно, где мимо как раз проехала другая карета, выкрашенная благородной фиолетовой краской, с золоченой буквой «Ф» на двери, выполненной гораздо филигране нашей, поддельной. Пассажир, худощавый мрачный тип с избороздившими лицо глубокими морщинами, скользнул по мне безразличным взглядом, и я отшатнулась за занавеску.

— Ты чего? — удивленно спросил Генри, снимая свою маску.

— Там мистер Фиггинс, — громким шепотом произнесла я, словно он мог нас услышать, — который настоящий!

Генри тут же посерьезнел и приник к окну, но смог разглядеть лишь оставленный каретой пыльный след.

— Вовремя успели, — произнес он, что-то напряженно обдумывая. — Он же собирался забрать тебя в выходные? А сегодня среда.

От понимания того, что я была на волосок от свадьбы, я запоздало побледнела. Промедли мы хоть на час, я бы уже ехала в карете с этим неприятным типом, лицом похожим на высушенный финик. И ведь он даже не предупредил мадам Фоббс! Не то она бы намекнула, что он явится за мной раньше.

— У нас совсем мало времени, — подтвердил мои опасения Генри. — Сейчас этот Фиггинс приедет в пансион, твой побег обнаружат и начнут искать. Сегодня Фиггинс, возможно, помечется, заявит в полицию, поищет тебя по родственникам, но завтра он точно догадается обратиться к магам. Значит, нам нужно попасть в академию уже сегодня.

Я согласно кивнула, хотя внутри все перевернулось от страха. До этого я надеялась на хотя бы небольшую передышку перед тем, как придётся притвориться парнем. Хотелось отдохнуть в городском особняке Генри, пройтись по магазинам… В конце концов, приобрести себе мужской гардероб. И вот опекун Фиггинс своим несвоевременным появлением порушил все мои планы. Впрочем, как и другие мои планы на жизнь до этого.

Уныло вздохнув, я уставилась в окно. Оказалось, мы уже ехали по центральной улице и как раз поравнялись с магазином готового платья.

— Мне нужно купить хоть какие-то вещи, давай остановимся на минутку, — попросила я друга, но тот лишь закатил глаза:

— Эмили, в академии носят форму, и я заказал тебе все необходимое еще в понедельник. Портные трудились три дня подряд, не покладая иголок и ножниц, и твою одежду уже привезли, — успокоил парень, и я выдохнула, откидываясь на сиденье. Иногда Генри любил подурачиться, но когда дело шло о важных вещах, действовал методично и быстро.

— А мои документы? Тоже готовы? — на всякий случай уточнила я, и тут друг как-то замялся.

— Готовы, только… только у того знакомого не было каких-то скрепок и обложек для лотариндского паспорта, и поэтому он сделал тебе другой паспорт, тоже иностранный.

— А что за страна? — спросила я. В принципе, мне было все равно, кем притворяться, лишь бы меня не обнаружили.

— Какое-то смешное название, — наморщив лоб, Генри изобразил муки мыслительной активности. — И паспорт такой смешной… Розовый…

Мне слегка поплохело. У какой это страны розовый паспорт и смешное название? Он точно купил настоящие поддельные документы, а не, скажем, потешный Паспорт Лучшего Весельчака, который можно было приобрести в магазине шуток и подарить другу на день рождения?

— А зовут тебя теперь Эмиль Вилар, — спешно добавил Генри, видя, что на моем лице написана легкая паника. — Очень распространенное, красивое и настоящее лотариндское имя! Моего портного так звали.

— Но ты же сказал, что у меня не лотариндский паспорт? — отчаявшись хоть что-то понять, я прижала руку ко лбу.

— Скажешь, что твоя семья — эмигранты из Лотариндии, жили за границей, в той самой смешной стране, как там ее, — Генри пожал плечами, — а тебя отправили в Эггерион получать образование, вот ты и приехал.

— А меня вообще возьмут в академию? — неуверенно спросила я, только сейчас подумав, что, вообще-то, там могут быть вступительные экзамены.

— Возьмут, туда берут всех с даром, — утешил меня друг и принялся выбираться из кареты, потому что она уже остановилась у подъездной аллеи его особняка.  — Пойдем, дорогая Эмили, пора превратить тебя в Эмиля! — тут он белозубо улыбнулся и подал мне руку, а я, вздохнув, вложила свои пальцы в его.

Превращаться в другого человека всегда сложно. И если, скажем, превращение в настоящую красавицу, которое произошло с Золушкой, меня бы очень даже обрадовало, то превращение из девушки в парня потребовало немалых жертв.

— То есть, как это — нужно отрезать волосы? — с ужасом спросила я, когда Генри подступил ко мне с ножницами в руках.

— Они у тебя слишком длинные, — терпеливо повторил он. — В академии, конечно, учатся самые разные личности, маги вообще странноватые. Особенно Рыжий Том — не вздумай к нему подходить, а то можно вообще без волос остаться! Ну да про это потом. Я хочу сказать, что некоторые маги предпочитают длинные волосы, но если ты хочешь сойти за парня, то нужно будет подстричься. А то у тебя слишком… девчачий вид, — закончил он.

Его доводы были разумны, и я согласно кивнула. Но, едва друг двинулся ко мне с ножницами, я снова отпрыгнула от него, как кошка от ведра воды.

— Я не могу!  Без волос я буду страшная, и никто не возьмет меня замуж!  — в панике выкрикнула я, отбегая за спинку кресла.

Для преображения мы с Генри выбрали его кабинет на первом этаже, где уже стоял собранный горничными чемодан с мужскими вещами. Моими мужскими вещами. Часть из них успела перекочевать из чемодана на меня. Генри настоял, чтобы я примерила форму — нужно же понять, по размеру она или нет? Форма подошла, и теперь я убегала от друга в темно-синих штанах, жилете и пиджаке. Бегать в них было удобнее, чем в платье, и в то же время вещи были какими-то слишком уж облегающими, особенно штаны, и я чувствовала себя словно голой. Бедные мужчины, как они носят этот кошмар всю жизнь?!

— А с волосами тебя тут же раскроют, и ты быстро вылетишь из академии и выйдешь замуж за своего Фиггинса, — безжалостно произнес Генри, и это заставило меня замереть на месте. За Фиггинса не хочу, я хочу по любви. — Держи, это для храбрости, — плеснув что-то в стакан, Генри протянул его мне, и, доверчиво хлебнув, я тут же закашлялась. Ну и гадость, это что, какое-то вино? Или что-то покрепче? Однако по жилам уже растекалось тепло, перед глазами все как-то поплыло, и я отчаянно махнула рукой.

— Режь, — самоотверженно произнесла я таким тоном, словно он собирался по крайней мере отхватить мне руку. Друг не стал ждать и, пока я не передумала, обкорнал меня так, что самые длинные пряди теперь оканчивались на уровне подбородка.  Оканчивались бы, не будь у меня слегка волнистых волос. Когда они были длинными, то еще как-то распрямлялись под собственной тяжестью, а обрезанные коротко, тут же закрутились крупными локонами.

— Какой из тебя вышел милый мальчик, — умилился Генри, одобрительно оглядывая меня в зеркале.

Я последовала его примеру и не нашла ничего милого. Из зеркала на меня таращился тощий подросток неопределенного пола, с темными кудрями, испуганно распахнутыми голубыми глазами и в перекосившейся форме магической академии. Одернув пиджак, я распрямилась и подумала, что как-нибудь протяну в этой академии два месяца, а потом тут же обращусь к магам, и они отрастят мои волосы обратно. Ничего страшного, главное — избежать лап жадного Фиггинса.

Нужно будет раздобыть его портрет. Когда мне придется особенно тяжело, я буду доставать его и вспоминать, ради чего это. Ради своей свободы.

— Я готова, Генри, — решительно произнесла я, оборачиваясь к нему.  — Учи меня быть мужчиной!

Оказалось, что быть мужчиной — совсем не просто. Нужно было держать в голове кучу вещей. Как же они все это помнят? Может, поэтому и забывают все остальное, не столь важное, такое как чужие дни рождения и собственные обещания. Ну, то есть, мой день рождения пока некому было забывать, а с мужчинами, кроме Генри, я почти не общалась. Но вот замужняя учительница рукоделия в пансионе рассказывала именно такое о своем супруге.

— Когда идешь, то делай шаг шире, — объяснял Генри, шагая по комнате, — одну руку закладывая за спину, второй слегка помахивай, держа в ней трость. Если сядешь, — он тут же показательно сел в кресло, — то расставляй ноги пошире, словно тебе жизненно важно захватить все пространство вокруг. Мужчины — захватчики, это в нашей крови.

Также в крови мужчин оказалось отстаивать свою точку зрения, терять вещи, любить мясо и быть постоянно голодным.

— Ни в коем случае не бери в столовой сладости! — упредил меня Генри. — То есть, мы их, конечно, едим, но тебе не стоит, чтобы не вызвать подозрений. Лучше ешь какую-нибудь ветчину, а пирожные я тебе потом контрабандой в комнату пронесу.

— Есть ветчину, — пробормотала я, стараясь запомнить все, как следует. — Что еще?

— Еще тебе нужно будет бриться, — добил меня Генри, — чтобы не вызывать подозрений. Хотя… мы же будем жить в одной комнате, просто упоминай при случае, что чуть не порезался, когда брился, и все.  Ты будешь учиться на первом курсе, то есть, ничего сложного или опасного вам преподавать не станут, — пробормотал он себе под нос. — Ну и в любой непонятной ситуации беги ко мне и спрашивай, разберемся.

— Я не могу просто так убежать посреди разговора, — резонно возразила я.

— А ты притворись, что плохо знаешь наш язык, — предложил Генри, — и беги ко мне за помощью в переводе.

Я представила, что вдобавок к своей слишком миловидной внешности, адепт Эмиль будет еще и косноязычным типом, неспособным к самостоятельному общению. Что-то мне подсказывает, что никто не захочет дружить с таким персонажем. Ну и ладно, так будет меньше шансов выдать себя.

— Пора ужинать, — заслышав звон колокольчика, обрадовался друг и, подскочив с кресла, посмотрел на меня деланно строго: — И что ты хочешь съесть, мой друг Эмиль?

— Хочу мясо, ветчину и буженину! — с готовностью выпалила я. — Но съем лучше торт, потому что завтра такой возможности уже не будет.

— Слово моего друга Эмиля для меня — закон! — торжественно провозгласил Генри, и мы пошли есть, я надеюсь, торт.

После ужина мы не стали больше медлить — нужно было ехать в академию. Тяжко вздохнув, я в последний раз бросила на себя взгляд в зеркало прихожей и вдела руки в рукава поданного лакеем пальто. За этим последовала шляпа с тростью, и вот из зеркала на меня уже глядит молодой джентльмен весьма субтильной комплекции. Но, честно говоря, в верхней одежде вид у меня был гораздо более убедительный.

Выйдя на улицу, я остановилась перед каретой, от двери которой уже отклеили вырезанный из фольги фальшивый герб с буквой Ф. Теперь она выглядела гораздо элегантнее.

— Готова, то есть, готов ли ты, дружище Эмиль? —  спросил Генри и привычно подал мне руку. Я, так же привычно за нее схватившись, тут же сообразила, что мужчины не помогают друг другу забраться в карету, и поспешно одернула ладонь. Так, нужно нам играть получше, иначе нас сразу раскроют!

Генри, вероятно, подумал о том же, потому что всю дорогу бормотал себе под нос: «друг Эмиль, друг Эмиль». Наверное, вживается в роль, — с уважением подумала я, косясь на него. Нужно и мне последовать его примеру!

Так, представлю себе, что я — с детства мужчина. Точнее, сначала была, то есть, был, мальчиком, бегал в штанах, ловил лягушек и пауков. Потом я вырос и начал интересоваться тем, чем положено интересоваться джентльмену. Например, рыбалкой, охотой на лис… Хотя, зачем человеку нужно столько лис, я не понимала. Не шубу же шить, у нас зимой не так холодно. Тогда только рыбалка.  Значит, я мужчина, я и дня не могу без рыбалки, а после нее иду в джентльменский клуб и читаю там газету… курю сигару… Мамочки, как же страшно, что меня раскроют!

Чем ближе мы подъезжали, тем сильнее меня трясло от волнения. Мне казалось, меня тут же разоблачат, а мою неуклюжую попытку обмана обсмеют. Однако, когда мы въехали во двор величественного здания в готическом стиле, я вдруг собралась и успокоилась. Может, из-за того, что происходящее было настолько фантастическим, что казалось мне просто сном. Я, переодетая в мужчину, еду поступать в академию магии! Да скажи мне кто такое месяц назад, я бы сочла его сумасшедшим.

Выбравшись из кареты следом за Генри, я огляделась по сторонам. Основное здание академии, сложенное из красноватого камня, было построено квадратом. Прямо напротив въезда во двор располагался главный вход и высились две огромные башни. В центре двора шумел фонтан, а за зданиями был смутно виден парк, пока еще зеленый — но скоро дыхание осени окрасит деревья в золотой и багряный. Красиво…

Пока Генри вел меня по длинному холлу с высоченными потолками, мимо нас то и дело пробегали адепты с книгами, котлами, склянками для зелий и пучками травы непонятно для чего. А перед самым входом в кабинет ректора мимо прошагала спортивная команда в заляпанной грязью алой форме. Они весело переговаривались, и от всей этой царившей в академии студенческой атмосферы мне вдруг ужасно захотелось учиться. Может, за эти два месяца я успею выучить что-то действительно интересное, а не очередные тридцать способов выведения пятен с обоев, которым нас обучали в женском пансионе?

— Профессор Филлипс, — Генри пару раз стукнул в дверь с надписью «Ректор Н. Филлипс» и, дождавшись разрешения, зашел внутрь. Я шагнула следом, пока Генри заботливо придерживал дверь. Хоть он и не мог теперь пропустить меня вперед, как даму, но и просто бросить на меня дверь друг был не в состоянии.— Вот этот ученик, о котором я говорил вам, а вот, — тут парень извлек из-за пазухи большой мятый конверт, — его документы.

Пока Генри представлял меня, я во все глаза разглядывала кабинет, большой и захламленный, и его обитателя, мужчину со всклоченными волосами и очками с такими толстыми стеклами, что было сложно понять, как через них можно хоть что-то увидеть.

— Так, так, — ректор, тем не менее, протянул руку и, вынув из конверта пачку бумаг, бегло их просмотрел. — Значит, Эмиль? Недавно прибыли в нашу страну?

— Да, профессор, — отозвалась я и, подавив желание присесть в книксене, неловко поклонилась, — я хотеть учиться магия.

— А вы хорошо знаете эггерионский? Может, для начала годик у лингвистов посидите, попривыкнете? — с сомнением протянул мужчина, и я в ужасе замотала головой.

— Нет, я быстро учить язык. Я хотеть учить магия, — упрямо отозвалась я, мысленно отвешивая себе подзатыльник. Вот кто просил меня изображать такой сильный акцент! — Я буду стараться.

Тут ректор достал из конверта паспорт, и мне захотелось отвесить подзатыльник уже не себе, а Генри и его знакомому, потому что паспорт был не просто розовый. Нет, он был такой насыщенно-розовый, словно вобрал в себя всю розовую краску этого мира, словно на него выкачали цвет из целой стаи фламинго, словно это был паспорт страны розовых феечек. Ужас! Кто вообще поверит, что это — настоящий документ?

Однако, вероятно, изнутри он смотрелся чуть достовернее, потому что ректор Филлипс только хмыкнул. Убрав мои документы в стол, он вытащил какую-то бумажку и начал карябать на ней механическим пером. 

— Вот, держите, Эмиль, это ваша карточка на заселение, ключ возьмете у коменданта.

— Спасибо, — я еще раз поклонилась и протянула руку за бумажкой, но Генри уже опередил меня. Окинув взглядом ректоровы закорючки, он нахмурился, разбирая почерк, а потом вдруг возопил:

— Профессор, но это же третий этаж! Эмиль совсем ничего не знает в нашей стране, я хотел, чтобы он поселился со мной!

— Вот именно, ему нужно быстрее адаптироваться, и лучше всего, если он будет жить с одногруппниками, а не с вами, мистер Кармайкл. Вы, кажется, знаете иностранные языки, а Эмилю нужно тренировать эггерионский. К тому же, его родители, господа Вилар, — тут ректор кивнул на свой ящик, куда он убрал документы, — в своем письме очень трогательно писали, что хотят, чтобы их сын научился самостоятельности, и именно поэтому они решили отправить его учиться заграницу. Если вы будете опекать Эмиля, он так и не повзрослеет. Так ведь, Эмиль?

Не зная, что сказать, я сначала кивнула, а потом помотала головой. Нет, нет, я не хочу жить с какими-то одногруппниками! Мы же с Генри договорились, что я буду жить у него, а он уйдет в свой городской особняк! Я не могу жить с мужчинами!

Однако ректор оказался глух ко всем мольбам моего друга. Когда же я попыталась уговорить профессора Филлипса сама, он воспринял это, как еще одно доказательство моей несамостоятельности — дескать, я так боюсь взрослой жизни, что без Генри не могу ступить и шага. В конце концов нам пришлось смириться и, забрав карточку на заселение, понуро выйти из кабинета.

— Ну что? — спросил меня хмурый Генри, когда мы отошли от дверей. — Возвращаемся в мой особняк?

Я напряженно размышляла, невидяще глядя на стену. На ней была филигранная надпись, предназначенная для вдохновения студиозов: «Будущее в твоих руках». Пока что в моих руках была только бумажка на заселение, но от моего решения действительно зависело, стану ли я миссис Фиггинс или буду жить свободной мисс Эмили Бишоп. Почему-то дух возможностей, витающий в академии, вдохнул в меня веру, что все будет хорошо, даже если мне придется жить в одной комнате с настоящими парнями.

— Нет, — решившись, я повернулась к Генри, — я остаюсь. Пойдем заселяться.

Мы прибыли в академию вечером, но, несмотря на позднее время, нам все же удалось разыскать коменданта общежития и взять браслет студента, который я должна буду носить все время. Он работал, как ключ от комнаты, и заодно служил пропуском в общедоступные места.  Например, в библиотеку. А вот в какую-нибудь подземную лабораторию я просто не смогу зайти: если нет доступа, то при попытке проникнуть туда меня отбросит назад.

«Тюрьма какая-то, а не академия», — уныло подумала я, когда тонкая серебряная цепочка застегнулась на руке и словно сжалась, слившись в сплошную полосу. Хотя, наверное, это лучше, чем если бы тут по комнатам ночами ходили воспитатели и проверяли, спим ли мы или бродим в неположенных местах, как было в нашем пансионе.

После этого плохие новости, к счастью, кончились. Мою комнату мы с Генри отыскали довольно быстро, хотя комендант и не стал нам помогать, а, сославшись на поздний час, удалился. Внутри оказались всего две кровати, и обе пустовали. По-видимому, мой сосед еще не прибыл — официально учебный год начнется только завтра.

Сама комната была достаточно просторной и уютной. Кровати были застелены синими покрывалами с вытканными грифонами, символом академии, а стены — обклеены бледно-голубыми обоями. Между кроватями имелось окно, широкое и занавешенное светлой шторой, к которому был придвинут массивный письменный стол.

— Уроки можно делать тут, а можно в библиотеке, — пояснил Генри и указал рукой в сторону неприметной двери в углу комнаты. — А там у вас, наверное, ванная.

За дверью действительно оказалась ванная комната, оснащенная не только, собственно, ванной, но и раковиной, и зеркалом, и прочими удобствами, о которых галантный Генри не смел бы заикаться при дамах. Подергав защелку на двери и убедившись, что она хорошо закрывается, я вышла в комнату, куда как раз затаскивали мой чемодан. 

— Спасибо, — мимолетно бросил Генри, поблагодарив слуг монеткой, и я вдруг поняла, что скоро он уйдет, и я останусь одна в академии, где вокруг куча мужчин. Сейчас, еще несколько минут, у меня еще был шанс отыграть все назад. Я могла вернуться в особняк Генри или сразу в пансион, жить жалкой жизнью, но при этом не стать изгоем общества. Если же сегодня я переночую в академии, и об этом узнают, то социальная жизнь Эмили Бишоп будет разрушена навечно, и меня не примут ни в одном приличном доме.

— Все нормально? — спросил зоркий Генри, который знал меня, как облупленную, и видел, что я сомневаюсь.

— Да, — помедлив всего миг, отозвалась я. — Все отлично, — и я даже улыбнулась, чтобы показать, как у меня все отлично.

Неверное, получилось достаточно фальшиво, потому что беспокойство во взгляде Генри никуда не делось, но он все же кивнул, и, пожелав мне спокойной ночи, удалился.

«Что ж, — я вздохнула и, раскрыв чемодан, уставилась на кучу вещей. — Пора это все разобрать». Кстати, а в чем мужчины спят ночью? Не в ночной же сорочке? Как-то я забыла уточнить этот момент… 

В конце концов мне удалось обнаружить на дне чемодана, под бесчисленными перчатками, жилеткам и бриджами уютную фланелевую пижму на несколько размеров больше. Облачившись в нее, я наконец-то легла в кровать. Ну и денек сегодня…Редко кому, наверное, удается в один день сменить пол, имя и учебное заведение. Поэтому я так устала. Надо бы, конечно, разобрать чемодан, но сейчас у меня уже просто слипались глаза. Завтра займусь.

Однако «завтра» началось с истошных криков в коридоре, что мы опаздываем. Подорвавшись, я заметалась по комнате, пытаясь одновременно одеться, причесаться и почистить зубы. 

 «Носки, — жалобно вопили в коридоре, — где все мои носки?». Через пару минут, когда я, едва взглянув в зеркало, уже выбежала в коридор, тот же голос облегченно выдал: «А, вот они, на люстре!».

Порадовавшись, что живу хотя бы не с тем адептом, у которого носки по ночам убегают на люстру, я зашагала по коридору, раздумывая, как бы найти столовую, где мы договорились встретиться с Генри. Вдруг одна из дверей открылась, и в коридоре показался парень с такими рыжими волосами, словно он окунулся макушкой в ведро с оранжевой краской. Его галстук сбился набок, волосы торчали во все стороны, но настроение было самое радужное.

— О, привет! — радостно поприветствовал он меня. — А я тут носки потерял, кое-как отыскал. Я Томас, а ты?

— Эмиль, — затравленно оглянувшись, я убедилась, что он обращается ко мне, и вдруг не к месту улыбнулась. Мадам Фоббс говорила нам, что улыбка — это главное оружие, и его можно применять в любой ситуации. — А где… столовая? Кушать?

Как и вчера, в моей речи сам собой прорезался ужасающий акцент, и Томас сначала моргнул, глядя на меня и пытаясь разобрать, чего я хочу, а потом махнул рукой куда-то в сторону лестницы:

— Пойдем, покажу. А ты из другой страны, да?

— Да, да — усилено покивав, я пошла за парнем.

Он болтал, не переставая, рассказывая, как он искал свои носки утром, и как в итоге ему пришлось надеть по одному носку из двух разных пар, и изредка спрашивал меня, из какой я страны. Я рассеяно слушала его, кивая, улыбаясь и отвечая, как попугай:

— Моя страна далеко. Далеко-далеко.

К счастью, тут мы дошли до столовой. Издалека завидев Генри, я понеслась к нему со скоростью паровоза.

— Доброе утро, — при моем приближении он начал было вставать, но на полпути вспомнил, что теперь я — не дама, и со вздохом сел обратно. Едва я опустилась на стул, как он тут же окинул меня внимательным взглядом, и тревога в его глазах постепенно улеглась.

— Как первая ночь в академии? — поинтересовался он, пододвигая ко мне поднос, на котором уже стоял завтрак и кофе. Я, сообразив, что вообще-то все несут себе еду сами от раздаточных столов, поблагодарила его кивком, ощутив внезапную неловкость. Генри столько для меня делает… В обед нужно будет прийти пораньше и самой сходить за едой, чтобы не утруждать его. 

Я уже открыла рот, чтобы сообщить, что ночь прошла отлично, как вдруг взгляд Генри переместился за мою спину, и он еле слышно простонал:

— Рыжий Том! Я же просил, только не связывайся с ним!

— А? — обернувшись, я увидела Томаса, усердно улыбающегося и протискивающегося между адептами. В руках парня был поднос, и через минуту он плюхнул его на наш стол. Затем — с шумом отодвинул стул, уронил свою сумку, наклонился, чтобы поднять ее, чуть не сбил стакан с чаем — Генри каким-то чудом успел его подхватить — и наконец сел.

— О, привет! — радостно поприветствовал он Генри, забирая у него из рук свой чай.

— Рыжий Том, — отозвался друг, испытующе глядя на Томаса, — и как у тебя сейчас с магией?

Я сделала Генри большие глаза — нельзя же называть человека по прозвищу прямо в лицо, вдруг он обидится! Однако Том ничуть не оскорбился, а лишь заверил Генри, одновременно жуя булочку:

— Все лето тренировался! За три месяца ни разу не пришлось новые шторы покупать!

Не понимая, при чем тут шторы, я перевела взгляд с одного парня на другого, и Генри пояснил:

— У Тома проблема со стихийными выбросами магии, а он огневик, вообще-то.  Поэтому, если он соберется колдовать, беги куда подальше.

— Да, лучше бежать, а то можно без бровей остаться, — Том немного смущенно пожал плечами, и Генри тут же обернулся к нему.

— Будешь колдовать возле Эмиля — руки вырву, — спокойно пообещал друг, — он мне нужен живой и с бровями. — От этой угрозы мне стало не по себе и даже есть расхотелось — все же я не привыкла к обещаниям вырвать руки во время завтрака. Но Генри, тут же бросив на меня строгий взгляд, добавил: — Ешь быстрее, скоро звонок.

Кивнув, я молча заработала челюстями. Однако к тому моменту, когда прозвенел первый, предупреждающий, звонок, я все равно не успела доесть. Да в меня больше и не лезло — все же порции были рассчитаны на мужчин.

— Пойдем? — поднявшись, я схватила свою сумку. Опаздывать в первый день не хотелось.

Когда мы проходили по столовой, с какого-то стола моему другу помахали, и он ответил сдержанным кивком, но не подошел. Я запоздало сообразила, что у Генри, вообще-то, в академии есть друзья. Обычно он, наверное, завтракает и идет на занятия с ними вместо того, чтобы возиться с первокурсниками.

 «Генри, спасибо тебе, — с неожиданной благодарностью подумала я. — Что бы я без тебя делала?»

Доведя меня до основного холла, друг, поколебавшись, уже было собрался свернуть в какой-то коридор. Однако Томас, все еще плетущийся за нами и рассказывающий увлекательные истории про поиски носков этим утром, вдруг удивленно произнес:

— Так у старшекурсников же занятия там! Я знаю дорогу, не переживай, — и он целеустремленно зашагал по этому самому коридору.

— Ладно, Рыжий Том уже третий раз на первом курсе, аудиторию должен найти, — с сомнением отозвался Генри и ободряюще улыбнулся мне: — На обеде увидимся!

Помахав ему на прощанье, я развернулась и потопала за Томасом.

Генри оказался неправ. Томас, хоть и оставался на второй год уже три раза, не смог найти нужную аудиторию. Сначала у него вдруг порвался ремень на сумке, и все содержимое вывалилось на пол.  Потом, когда мы с ним уже все собрали, он перепутал дверь и ввалился на занятие к второкурсникам. Так что в свою аудиторию мы влетели уже после звонка, запыхавшиеся и красные от бега.

— Опаздываем, — строго произнес преподаватель, грузный мужчина с подкрученными вверх тонкими усиками. — Сегодня прощаю, но в следующий раз будете писать строчки. Садитесь скорее, занятие уже началось.

Сориентировавшись быстрее меня, Томас поспешно сел за последнюю парту, всего лишь сбив по дороге чью-то чернильницу и заехав кому-то по уху сумкой. Я же, оглядев аудиторию, наконец-то заметила единственное свободное место: прямо за первой партой, рядом с парнем, смерившим меня неприязненным взглядом.

Слегка поежившись, я все же села рядом с ним и украдкой скосила глаза вбок. Сосед был брюнетом весьма аристократичного вида, с изящными чертами лица — лица, на котором сейчас было написано высокомерное выражение, далекое от дружелюбия. Может, парень подумал, что если я опаздываю, то, значит, я — безответственный ученик? Ну так я докажу, что прилежания мне не занимать. Отвлекать болтовней я никого не собираюсь, списывать тоже, как что переживать ему не о чем.

Вытаскивая из сумки учебник и пенал, я вдруг поймала на себе его косой взгляд и дружелюбно улыбнулась. Однако, тот лишь скривился и отвернулся, заставив меня недоуменно хлопать глазами.  Ему что, не нравятся принятые в обществе проявления вежливости? Ладно, пусть думает, что хочет, лучше послушаю преподавателя. Все же мне придется учиться тут месяца, не стоит расслабляться.

Первая лекция была вводной. Нам рассказывали историю академии, правила, и обрисовывали, что мы будем изучать — ожидаемо, магию. После этого преподаватель, представившийся Густавом Ферро, достал из стола круглый хрустальный шар. Все ученики по одному подходили к преподавательскому столу и, положив руки на шар, ждали, пока он определит их стихию.

Свою стихию я знала — огонь, как у Рыжего Тома, и поэтому, когда шар под моими руками окрасился багрово-красным, только кивнула. У моего соседа же оказалась ледяная стихия. Под его пальцами хрустальный шар покрылся изморозью, и в нем медленно закружились снежинки, как в новогодних стеклянных шарах с домиками и блестками, которые продают на ярмарках. Красиво.

Брюнет, однако, никак не отреагировал на слаженный вздох восторга, и все с тем же каменным выражением сел на место.

— Великолепный дар, эээ… — отметил преподаватель. — Как вас зовут?

— Эйден Хэйвуд, профессор, — отозвался тот, вставая.

— О! — глаза профессора Ферро округлились, но больше он не стал ничего добавлять, а вызвал следующего адепта.

Я покосилась на своего соседа Хэйвуда, но обнаружила, что тот сидит вполоборота и вполне может заметить мой интерес, и тут же отвела взгляд. Ладно, потом спрошу у Генри, что это за Хэйвуды такие, про которых говорят: «О!». И что это «О», собственно, означает.

Через несколько минут профессор успел проверить всех адептов. Больше всего в группе оказалось воздушников и водников, еще несколько огневиков и только один — ледяной маг.

— Ну вот, опять ни одного иллюзиониста, — грустно пробормотал себе под нос преподаватель. Если бы я не сидела на первой парте, то, пожалуй, даже не услышала бы его слов. Он так расстроился, что даже его усы, казалось, грустно повисли. — Ладно, теперь перекличка! — уже громче объявил профессор Ферро, беря в руки журнал. — Итак, когда я называю ваше имя, вы должны встать и сказать: «Тут, профессор». Начнем… Билл Адамс!

— Тут, профессор, — пробасил крупный детина с предпоследней парты, поднявшийся так грузно, что чуть не своротил соседний стол вместе с адептами.

— Хорошо, — преподаватель отметил что-то в журнале и перешел к следующей фамилии. И все шло гладко, пока он не дошел до моего имени.

— Вилир… Вилур… Эмиль Вилар! — уже громче объявил он, и я с готовностью поднялась.

— Тут, профессор, — скромно отозвалась я, уже ожидая, что сейчас он поставит отметку в журнале, и я сяду, как все. Однако вместо этого профессор Ферро вдруг уставился на меня внимательным взглядом, и я тут же похолодела. Неужели он понял, что я девушка?

— Вы иностранец? — спросил он через пару секунд, и, когда я, покачнувшись от облегчения, кивнула, повторил чуть ли не по слогам и в три раза громче: — Вы говорите по-эггерионски?

— Да, — я испуганно закивала головой.

— Говорит, он все понимает! — влез в наш разговор Томас и, к счастью, отвлек внимание на себя. Профессор тут же махнул рукой, позволяя сесть, и я буквально рухнула на стул. — Ему так нравится в Эггерионе, он мне все уши прожужжал! Он с детства мечтал учиться у нас и так страдал, так рыдал, пока родители не отпустили его заграницу!

Я? Я же почти весь завтрак молчала, и ничего такого точно ему не говорила! Вот же… сочинитель небылиц! Обернувшись, я с возмущением уставилась на Рыжего Тома, который подмигнул мне, совершенно уверенный, что оказывает немалую услугу, рассказывая о моем стремлении к учебе. Мой сосед, насмешливо хмыкнув, бросил на меня презрительный взгляд, и его четко очерченные губы беззвучно произнесли: «Нюня». Возмущенно фыркнув, я отвернулась. Грубиян!

— А, вижу, и вы тут, Альбертсон, — без особого восторга констатировал преподаватель, глядя на Томаса. — Ладно, перекличка окончена. Итак, первокурсники, я ваш куратор. Со всеми вопросами идете ко мне или к своему старосте, старосту выберите сами. А теперь расскажу вам про наши дополнительные кружки, в которые, я надеюсь, вы все запишетесь.

Тут лицо мужчины из кислого и усталого вдруг стало воодушевленным, и он разразился тридцатиминутной речью о… театре. Как оказалось, Ферро был иллюзионистом, магом иллюзий, и заведовал местным студенческим театром. Там каждый год ставились всяческие постановки, и театральная труппа даже занимала места на фестивалях любительской драмы. К сожалению, не первые, но в этом году профессор Ферро намеревался исправить это упущение. «Даже если это будет стоить мне жизни», — добавил профессор, и его глаза фанатично блеснули.

В конце преподаватель пригрозил, что за каждую провинность мы будем работать в его театре — убираться и рисовать декорации, и предложил добровольно записаться в театральный кружок. Адепты, не сговариваясь, переглянулись, но никто почему-то не стал записываться, и я украдкой вздохнула. Я бы записалась, мне было бы интересно играть роль в пьесе — но лучше не привлекать лишнего внимания. Профессор в ответ на столь вопиющее отсутствие энтузиазма лишь разочарованно покачал головой и отпустил нас в библиотеку за учебниками и на обед.

— Вилар, — громко прокричал он мне чуть ли не в ухо, когда я проходила мимо, изо всех сил обходя стремящихся в столовую адептов. — Если вам что-то непонятно, спросите у меня! Или у Хэйвуда! Так с ним дальше и сидите, пусть он вам помогает!

— Да, профессор, — отозвалась я, пытаясь восстановить слух.

Зачем же так громко кричать, я ведь притворяюсь иностранцем, а не глухим… И только выйдя из аудитории, я поняла, что теперь не смогу даже отсесть от своего заносчивого соседа. Обернувшись, я мельком поймала взгляд Хэйвуда — недружелюбный и совершенно не исполненный готовности мне помогать — и поспешила в библиотеку. Я справлюсь. Эггерионский — мой родной язык, и его помощь мне не понадобится.

Два месяца. Мне нужно потерпеть всего лишь два месяца.

После библиотеки я едва успела забежать в комнату, чтобы бросить учебники, и сразу понеслась в столовую. Ко мне уже кто-то подселился: на полу комнаты стоял огромный чемодан с серебряной бляшкой герба, но самого адепта не было. Наверное, тоже пошел обедать.

«Вечером познакомлюсь», — подумала я, гадая, кто же это. Может, кто-то из моих одногруппников? Или у меня будет сосед из другой группы?

За обедом я следом за Томасом пошла к раздаточным столам, чтобы посмотреть, как тут все заведено. Оказывается, каждый брал поднос и мог выбрать себе все, что захочет, а не есть одобренные директрисой блюда, как было у нас в пансионе. Мадам Фоббс одобряла исключительно диетическую пищу и, поняв, что в академии дают и бутерброды, и жареную картошку, и сладости, я в первый момент не поверила своим глазам.

Генри все не было, и я уже начала волноваться, как он зашел в двери и, быстро взяв себе еду, присоединился к нам. Вид у него был мрачный. Сев за стол, он тут же указал на свои губы, а потом сложил руки крест-накрест. Я непонимающе моргнула — что это за пантомима?

— Профессор Мопкинс лишил их голоса за болтовню, весь курс, — тут же доложил Томас, который, похоже, был в курсе всех местных сплетен. Генри согласно кивнул. А, теперь понятно, почему в столовой тише, чем было утром — потому что старшекурсники молчат.

— Кармайкл, — вдруг раздалось за моей спиной, и на стул напротив полетела чья-то сумка. — У вас последнее свободное место, сяду с вами.

Генри равнодушно кивнул голосу позади меня — похоже, они были шапочно знакомы. А вот я, похолодев, все надеялась, что ошиблась — но нет. Говорящий обошел нас и оказался моим высокомерным соседом по парте, Эйденом Хэйвудом.

Небрежно разместив свой поднос, он сел, и атмосфера за столом тут же стала менее свободной и расслабленной.

«Вот… не мог приехать пораньше и найти себе другой стол?»  — подумала я, берясь за свой бутерброд.

— Вилар, так из какой ты страны? — меж тем, лениво поинтересовался Хэйвуд. — Не то, чтобы мне было интересно. Это я так, для поддержания разговора.

Генри тут же вскинул на него мрачный взгляд, а я, независимо дернув плечом, отозвалась:

— Из далеко. Далеко-далеко.

— Ты что, не знаешь, откуда приехал? — бровь брюнета взлетела вверх, и я бросила панический взгляд на Генри. Он же так и не сказал мне, что у меня за паспорт!

— Я знаю, просто ваш язык такой сложный, я забывать все слова, — произнесла я, намеренно коверкая речь. Тут Генри, схватив вилку, принялся чертить что-то на столе, и, сообразив, я скосила глаза на столешницу. Сначала он ткнул вилкой в одну точку, и я начала:

— Я приехал из одного места. Оно очень далеко…

— Это мы уже слышали, — с издевкой отозвался Хэйвуд, и я на миг сверкнула на него глазами. Генри меж тем начал изображать волнистые линии, и, сообразив, я затараторила:

— Это место находится среди бушующих вод, то есть, волн. Они бушуют, бушуют, бушуют, — слишком много они бушуют, подумала я и продолжила: — и набегают на крошечный клочок суши, затерянный в океане, потому что… это остров! — вдруг сообразив, победно выкрикнула я и даже привстала. — Я приехал с острова!

Генри устало кивнул, и я села, довольно глядя на Хэйвуда.

— А название у этого острова есть? — вкрадчиво спросил тот, и я снова скосила взгляд на Генри. Друг, закатив глаза от настырности моего однокурсника, снова взял в руки вилку — но вместо того, чтобы чертить на столе, указал на жареную рыбу на своей тарелке.

— Эээ… остров Рыб, — сказала я, но Генри едва заметно качнул головой. — То есть не рыб, просто название похоже, а… — вилка все также указывала на рыбу, скорбно вытаращившую глаза, и я рискнула предположить, — остров Трески! То есть не трески, ваш язык такой сложный… остров Селедки … остров Кильки… неужели Палтуса? — выкрикнула я, вконец раздраконенная этими рыбными названиями. Тут, наконец, действие заклинания закончилось, и Генри, облегченно выдохнув, ответил за меня:

— Остров Сардиния. Он из Сардинского королевства, — и вонзил вилку в рыбу.

Я, выдохнув одновременно с ним, принялась за свой обед. И, только бросив взгляд на Эйдена Хэйвуда, поняла, что он смотрит на меня прищуренным взглядом, так и не притронувшись к своей еде, а его взгляд исполнен подозрения.

После обеда у меня еще осталось время до начала следующего занятия, и я решила зайти в комнату. Шагая по длинным коридорам, я вновь и вновь прокручивала в голове недавний разговор за столом. Похоже, Хэйвуд решил, что я — совершенная дурочка. То есть, дурачок. Который даже не знает, откуда он приехал. Я сокрушенно вздохнула — как-то я не привыкла к такому, в пансионе у меня всегда были отличные оценки, и чувствовать себя глупо мне не нравилось. Однако, оказалось, Эйден Хэйвуд не подумал, что мне недостает мозгов — он подумал кое-что другое.

— Вилар, — раздалось неожиданно близко, и рука, вдруг схватившая мое плечо, прижала меня к стене коридора. Вздрогнув, я недоумевающе подняла глаза на стоящего передо мной Хэйвуда. — Какой-то ты подозрительный, Вилар, — задумчиво сказал он, окидывая меня долгим взглядом. У меня вдруг пересохло в горле: он понял, что я девушка! Однако парень, не ослабляя хватки, продолжил: — Не шпион ли ты? Хотя разве такого идиота возьмут в шпионы…

— Я? Конечно, нет! — возмутилась я. — Я просто приехал учиться!

Шпионаж — это же совершенно недостойное занятие, которым воспитанная молодая леди не должна заниматься. Конечно, в учебниках по этикету про шпионов ничего не писали, но мне подумалось, что мадам Фоббс со мной согласилась бы. И поэтому нечего меня в таком подозревать!

— Назови мне столицу Сардинского королевства? — вкрадчиво поинтересовался Хэйвуд.

Он все еще стоял так близко, что, если бы не темень коридора, я разглядела бы каждую ресничку, и это меня жутко нервировало. До меня доносился легкий морозный запах, а воздух вокруг Хэйвуда еле заметно искрился от окутывающей парня ледяной магии. Да он сильный маг… 

— Сардино… полис, — с заминкой отозвалась я. Хэйвуд нахмурился, но, вероятно, он и сам не знал названия, потому что он продолжил допрос:

— А скажи что-нибудь по-сардински?

— Бла блю бли бла бла плю, — дрожащим голосом отозвалась я, но вдруг сообразила, что не обязана ничего ему говорить, и дернулась: — Отпусти меня!

— Что это значит? — спросил он, снова вжимая меня в стену.

— Как поживаете? — недовольно отозвалась я.

— А теперь повтори еще раз, — приказал Хэйвуд почти с нежностью, и я поняла, что тут уж точно попалась. Поскольку не запомнила, что сейчас сказала. Сколько там было «бла» и «блю»?

— Да хватит меня допрашивать! — возмутилась я, и, собрав все силы, оттолкнула его. — Мне некогда учить тебя языкам, — договаривая, я спешно свернула из коридора в какой-то холл. Нужно побыстрее сбежать отсюда.

Однако Хэйвуд догнал меня в два шага и цепко схватил за локоть. Открыв рот, он уже собрался сказать что-то еще, но его слова перекрыл вопль, напоминающий рев раненого носорога:

— Наших бьют!  Эмиль!  Держись, я иду!

Вздрогнув, я обернулась — и увидела в конце коридора силуэт бегущего к нам Томаса, на ходу творящего какое-то заклинание. «Ему же нельзя колдовать», — щелкнуло у меня в голове.

Хэйвуд чертыхнулся, а затем вдруг отпустил меня и резко поднял руки вверх — туда, откуда на нас уже летела сплошная стена бушующего огня. Из его ладоней вырвались сияющие серебряные искры, которые в метре от наших голов превратились в ледяную глыбу. Огненный поток, падающий вниз, наткнулся на эту преграду, и послышалось шипение тающего льда. Томас невнятно стенал вдали, не в силах развеять собственное заклинание, а я оцепенела от ужаса. В голове вдруг промелькнула мысль, что мы умрем.

Огонь вверху стремительно прожигал ледяную преграду, но из рук Хэйвуда непрерывным потоком лилась магия, намораживая новый слой. Его лицо было спокойно, однако я всё сильнее паниковала. Похоже, Томас оказался чрезвычайно сильным магом.

«Нужно помочь», — пронеслось у меня в голове.

Не думая, я прижала обе ладони к груди Хэйвуда, напротив сердца, и направила в него чистый магический поток. Он смотрел вверх, на голубую прослойку льда, за которой бушевало море огня, но дернулся, ощутив чужую энергию. Опустив на меня взгляд, Эйден что-то прокричал. Я даже не услышала, что — в ушах у меня стоял звон, напоминающий противный комариный писк.

Глыба льда над нашими головами начала стремительно истончаться. Я уже приготовилась к тому, что сейчас на нас обрушится огонь, как вдруг из рук Хэйвуда вырвался новый поток искр. Ледяной щит вмиг стал толще и, достигнув высоты потолка, полностью вобрал в себя огонь, чтобы тут же рассыпаться крупными снежинками.

Звуки вернулись в один миг. Я услышала громко ругающегося ректора Филлипса и вопящего, что все умерли, Томаса. А еще — судорожно вдыхающего воздух Эйдена. Последний стоял всего в нескольких сантиметрах от меня, и на его лице было написано неверие, граничащее с шоком.

Мои ладони всё ещё лежали на груди парня, а на наши головы продолжал падать крупный, пушистый снег. Словно очнувшись от сна, Хэйвуд одним резким ударом отбросил мои руки, и я отшатнулась. Шок на его лице медленно сменился ужасом и отвращением, словно я только что убила всю его семью, сварила из них супчик и предложила ему перекусить. Да что это с ним?