Академия для драконьего лорда или Уроки доверия

Три месяца спустя

— Дыши, — приказала я своему отражению в зеркале. — Ты умеешь дышать. Это не опциональная функция.

Отражение смотрело на меня круглыми глазами и забывало дышать снова. За моей спиной раздался тихий смешок. Я резко обернулась и обнаружила Артема, который стоял в дверях моей комнаты и пытался спрятать улыбку за ладошкой. У него получалось плохо. Последние три месяца он вообще научился многим вещам — говорить без запинки, улыбаться, бегать, шалить, — но прятать эмоции не входило в этот список. И слава богам, если они тут есть. Одного дракона с каменным лицом в этой семье более чем достаточно.

— Подслушивать нехорошо, — сказала я строго.

— Я не подслушивал. — Артем вошёл в комнату и забрался на пуфик рядом с туалетным столиком. — Я пришёл посмотреть, готова ли ты. А ты разговариваешь сама с собой. Это нормально?

— Это называется аутогенная тренировка.

— Аутоген… что?

— Я учу себя не паниковать.

Он моргнул, обдумывая услышанное, а потом выдал с той пронзительной детской мудростью, от которой у меня каждый раз сжималось сердце:

— Ты боишься? Но ты же самая смелая.

Я прикусила губу, чтобы не разреветься прямо сейчас. Ну вот как ему объяснить, что стоять перед Советом драконов, которые мечтают сожрать тебя без соли, — это одно, а стоять перед ними в платье, которое стоит, наверное, годового бюджета небольшого города, и пытаться доказать, что ты не шарлатанка, — это совсем другое?

— Я не боюсь, — сказала я твёрдо. — Я волнуюсь. Это разные вещи.

Артем кивнул, приняв объяснение, и его взгляд переместился на платье, которое висело на специальном манекене у окна. Платье переливалось в утреннем свете, и даже я, человек, далёкий от драконьей роскоши, понимала: это не просто одежда. Это произведение искусства. Цвета бордо с золотой вышивкой, которая вилась по корсету и спадала на юбку, как струи пламени. Ткань мягко мерцала, создавая впечатление, что платье живое. Я протянула руку и коснулась рукава — шёлк, прохладный и гладкий, скользнул под пальцами. Оно появилось вчера вечером. Просто висело здесь, когда я вернулась после последней проверки классов. Без записки, без объяснений. Но я и так знала, кто его заказал.

Игнатий.

Потому что только он мог знать, что мой любимый цвет — именно этот оттенок бордо. Только он мог заметить, что я тайком завидую драконьим нарядам, но никогда не признаюсь в этом вслух. И только он мог заказать платье у лучшей портнихи столицы и не сказать ни слова, сделав вид, что это само собой разумеется.

— Красивое, — сказал Артем. — Папа выбирал?

Я подавила улыбку.

— С чего ты взял?

— Он вчера вечером улетал куда-то. Вернулся поздно. И был… — мальчик задумался, подбирая слово, — довольный. Но делал вид, что нет.

Я фыркнула. Это было так похоже на Игнатия — быть довольным и делать вид, что нет.

— Ладно, — я решительно сняла платье с манекена. — Пора примерять. Отвернись.

— Почему? — удивился Артем.

— Потому что я буду раздеваться.

— А, — он понятливо кивнул и честно закрыл глаза ладошками. Правда, между пальцами оставалась щель, но я сделала вид, что не заметила. В конце концов, он ребёнок, а я скоро стану его… Кем я ему стану? Вопрос, на который у меня не было ответа уже три месяца.

Платье село идеально. Будто его шили с меня, снимая мерки во сне. Я повертелась перед зеркалом, и золотая вышивка вспыхнула в солнечном луче, пустив зайчиков по стенам.

— Можно смотреть? — нетерпеливо спросил Артем.

— Можно.

Он убрал ладони и замер. Я увидела его отражение в зеркале — маленького мальчика в тёмно-синем камзоле с серебряными пуговицами, настоящего маленького лорда, гордого и важного. Игнатий одел его с той же тщательностью, с какой выбрал платье для меня.

— Ты красивая, — выдохнул Артем. — Как мама.

Сердце пропустило удар. Я медленно повернулась к нему, боясь спугнуть момент.

— Твоя мама была красивее, — сказала я тихо.

Артем покачал головой.

— Я мало помню. Она грустная была. А ты… ты светишься. Даже когда боишься. — Он подошёл и взял меня за руку. — Я рядом. Не бойся.

Я присела и обняла его, вдыхая запах детского мыла и чуть уловимый холодок, который всегда сопровождал драконью магию. Вот оно. Вот ради чего я три месяца вкалывала как проклятая, оборудуя классы, расписывая программы, споря с драконьими целителями, которые плевались при слове психология. Ради этого момента. Ради того, чтобы этот мальчик чувствовал себя в безопасности.

— Идём, маленький лорд, — сказала я, поднимаясь. — Нас ждёт великое событие.

Площадь перед Академией заполнилась народом за час до официального открытия. Я смотрела в окно второго этажа и чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Там, внизу, собрались представители знатнейших родов, члены Совета драконов, какие-то важные лорды и леди, имена которых я выучила за последние недели, но всё ещё путала. Они прибыли в каретах, запряжённых магическими существами, в экипажах, парящих в воздухе, верхом на лошадях с огненными гривами. И все они пришли смотреть на меня.

На человечку, которая посмела открыть Академию для драконьих отпрысков.

— Передумала сбежать? — раздался за спиной голос, от которого у меня мурашки побежали по коже.

Я не обернулась. Потому что если обернусь и увижу его — в парадном мундире, с идеально уложенными волосами и этим невозможным холодным взглядом, который только со стороны кажется ледяным, а на самом деле… На самом деле я знала, какое тепло в нём спрятано. Знала, но не могла достучаться уже три месяца.

— Передумала, — ответила я, глядя в окно. — Но не сбегать. А убивать кого-нибудь. Для острастки.

Игнатий подошёл ближе. Я чувствовала его присутствие за спиной — напряжение, сдерживаемую силу, запах мороза и горного воздуха, который всегда его сопровождал.

— Не стоит, — сказал он ровно. — Трупный запах отпугнёт родителей.

Я фыркнула и всё-таки обернулась. Он стоял в двух шагах, и на мгновение у меня перехватило дыхание. Чёрный мундир с серебряным шитьём, дракон на груди — герб рода Чернокрылых, — платиновые волосы, собранные в низкий хвост, и глаза… глаза, которые смотрели на меня так, будто я была единственным тёплым пятном в его ледяном мире. Но длилось это мгновение. Он моргнул, и взгляд снова стал официально-холодным.

— Речь подготовила? — спросил он.

— Я не выступаю, — напомнила я. — Это твоя прерогатива — вещать с высоты драконьего величия. Моя задача — улыбаться и махать рукой.

— У тебя плохо получается улыбаться.

— У меня отлично получается улыбаться. Я просто не хочу.

Уголок его губ дрогнул. На одно безумное мгновение мне показалось, что он сейчас улыбнётся — по-настоящему, тепло, как тогда, три месяца назад, когда мы впервые… Но нет. Уголок вернулся на место, и лицо снова стало непроницаемым.

— Идём, — сказал он. — Пора.

Церемония открытия была помпезной ровно настолько, чтобы драконы остались довольны, и ровно настолько короткой, чтобы я не умерла от скуки. Игнатий говорил с трибуны — холодно, официально, идеально. О том, что Академия эмоциональной магии станет новым словом в воспитании подрастающего поколения, что традиции должны сочетаться с инновациями, что Совет одобрил эксперимент и будет лично контролировать результаты. Я слушала вполуха, потому что стояла чуть поодаль, рядом с Артемом, и чувствовала на себе десятки взглядов. Они изучали меня, сканировали, оценивали. Кто-то с любопытством, кто-то с презрением, кто-то с откровенной враждебностью.

— Не смотри на них, — шепнул Артем, сжимая мою руку. — Смотри на папу.

Я послушно перевела взгляд на Игнатия. И в этот самый момент он тоже посмотрел на меня. На одно мгновение. Короткое, как взмах ресниц. Но в этом мгновении промелькнуло что-то такое… Тёплое. Настоящее. Будто он сказал: "Я здесь. Я рядом. Мы справимся". А потом он отвернулся и закончил речь под вежливые аплодисменты.

— А теперь, — объявил распорядитель, — встречайте первых учеников Академии!

Я выдохнула и приготовилась к самому страшному. К детям.

Первой прибыла Лисандра де’Варг.

Карета, запряжённая белыми лошадьми с золотыми рогами, остановилась ровно напротив входа. Дверцу открыл ливрейный лакей, и оттуда выпорхнула… нет, выплыла девочка. Лет двенадцати, с длинными светлыми волосами, уложенными в сложную причёску, в платье такого небесно-голубого цвета, что на него больно было смотреть. Она окинула Академию взглядом, полным высокомерного презрения, и остановилась глазами на мне. Я увидела в этом взгляде всё: "человечка", "самозванка", "что ты можешь мне дать?".

— Здравствуй, Лисандра, — сказала я, делая шаг вперёд. — Добро пожаловать.

Она изогнула идеальную бровь.

— Здравствуйте, — ответила с расстановкой, будто пробуя слово на вкус. — Вы, должно быть, та самая… целительница?

В её устах это прозвучало как шарлатанка. Я улыбнулась самой тёплой улыбкой, на которую была способна.

— Именно. Я Вера. Буду твоим наставником.

Лисандра промолчала. Прошла мимо, даже не кивнув, и остановилась рядом с Игнатием, которому сделала идеальный реверанс.

— Лорд Чернокрылый, — проворковала она, и в голосе появились нотки, которые у двенадцатилетней девочки быть не должны. — Моя мать передаёт вам привет.

Игнатий кивнул с каменным лицом.

— Передай леди де’Варг мою признательность.

Я отвернулась, чтобы не видеть, как эта маленькая драконица строит глазки моему… Кому он мой? Ничей он. Контракт закончился три месяца назад. Всё, что между нами было — по взаимному согласию. Теперь мы просто партнёры.

— Ненавижу её, — прошептал Артем.

Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

— Нельзя ненавидеть. Ты будешь с ней учиться.

— Она противная.

— Это пройдёт.

— А если нет?

Я вздохнула. Хороший вопрос. Вторым прибыл Торн из рода Айсфелл.

Он появился без помпы — просто материализовался из тени у стены, и я вздрогнула от неожиданности. Мальчик лет одиннадцати, тёмные волосы падают на глаза, худой, напряжённый, как струна. Он смотрел исподлобья и молчал.

— Торн? — спросила я мягко. — Я Вера.

Он кивнул. Один раз. И снова уставился в землю. Я заметила, что его камзол — добротный, но явно не новый, с заштопанным рукавом. Из обедневшего рода, который хочет доказать свою ценность, сказано в досье. Мальчик, которому нечего терять, кроме собственной гордости.

— Хочешь посмотреть свою комнату? — спросила я. — Или сначала познакомишься с другими учениками?

Он пожал плечами. Я не стала давить. Просто указала на вход:

— Иди внутрь. Тебя встретят.

Он скользнул мимо меня, даже не взглянув. Но на пороге обернулся и посмотрел на Академию долгим взглядом. Будто спрашивал: "Ты меня не обманешь? Тут правда можно не защищаться?"

Я улыбнулась ему. Он отвернулся и исчез внутри.

— Сложный, — тихо сказал подошедший Игнатий. — Из неблагополучного рода. Отец пьёт, мать умерла. Все ставки на него.

— Знаю, — ответила я. — Я его досье читала. Он справится.

Игнатий посмотрел на меня. Снова это мгновение тепла.

— Ты всегда так уверена?

— Всегда, — соврала я.

Близнецы Ирбис прибыли с шумом, грохотом и небольшим пожаром. Их карета ещё не успела остановиться, как дверца распахнулась и оттуда вылетели два вихря — мальчик и девочка, лет восьми, одинаковые, как две капли воды, с огненно-рыжими волосами и глазами, в которых горело бесконечное озорство.

— Это Академия? — заорал мальчик.

— Мы будем тут учиться? — подхватила девочка.

— А тут можно жечь?

— А летать?

— А превращаться?

Я открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент мальчик чихнул, и из его ноздрей вырвалось облачко пламени, которое тут же подпалило юбку стоящей рядом леди. Леди завизжала. Близнецы захихикали. Леди попыталась сбить пламя, но оно разгоралось сильнее. Я рванула вперёд, схватила с ближайшего стола кувшин с водой (откуда он там взялся? неважно!) и вылила на леди. Пламя зашипело и погасло. Леди уставилась на меня с выражением глубочайшего оскорбления.

— Вы… вы меня облили!

— Пожалуйста, — ответила я, пытаясь отдышаться. — В следующий раз дам сгореть.

Близнецы Ирбис смотрели на меня с восторгом.

— Круто, — сказал мальчик.

— Она крутая, — подтвердила девочка.

Игнатий, стоящий в стороне, прикрыл глаза рукой. Я готова была поклясться, что он сдерживает смех. К тому моменту, когда все гости собрались, а учеников увели знакомиться с территорией, я чувствовала себя выжатой как лимон.

Но самое страшное было впереди.

— Леди Вера! — раздался громкий голос из толпы. — Разрешите вопрос?

Я обернулась и увидела мужчину в богатой одежде, с надменным лицом и маленькими злыми глазами. Лорд Рангор. Тот самый, который на заседании Совета требовал закрыть Академию ещё до открытия.

— Слушаю, — ответила я спокойно, хотя внутри всё сжалось.

— Скажите, — он повысил голос так, чтобы слышали все, — эту человечку без капли магии вы ставите выше драконьих целителей? Она будет учить наших наследников? Чему? Как выживать без магии?

В толпе засмеялись. Кто-то поддержал, кто-то зашептался.

Я почувствовала, как Артем сжал мою руку. Игнатий сделал шаг вперёд, готовый вмешаться, но я остановила его взглядом. Сама. Я должна сама.

Я сделала глубокий вдох и посмотрела прямо в глаза лорду Рангору.

— Лорд Рангор, — сказала я громко и чётко. — У вашего сына истерики три раза в день. Вы перепробовали всех целителей столицы. Они поят его зельями, от которых он спит сутками, но как только эффект проходит, всё возвращается.

Он побелел.

— Откуда вы…

— Я ничего не крала, если вы об этом, — перебила я. — Ваш сын сам рассказал моему помощнику, когда тот знакомился с будущими учениками. Он хочет научиться справляться со своим гневом. Он устал быть проблемным ребёнком.

Тишина. Абсолютная, звенящая тишина.

— Так что, — я улыбнулась самой лучезарной улыбкой, — когда вы устанете от бесполезных зелий и поймёте, что ваш сын заслуживает нормального детства — приходите. Мы поговорим.

Я развернулась и пошла к входу в Академию, чувствуя спиной десятки взглядов. Артем бежал рядом, вцепившись в мою руку.

— Ты крутая, — выдохнул он.

— Я знаю, — ответила я дрожащим голосом.

Только за дверью я позволила себе остановиться, прислониться к стене и выдохнуть. Руки тряслись. Сердце колотилось как бешеное. Я только что послала лорда Совета при всех. Меня могли убить за такое. Сжечь на месте. Превратить в ледышку.

— Ты справилась.

Голос Игнатия раздался за спиной, и я даже не нашла сил обернуться.

— Он меня теперь ненавидит.

— Он тебя боялся. Это важнее.

Я всё-таки повернула голову. Игнатий стоял в двух шагах и смотрел на меня так, что у меня снова перехватило дыхание. В его глазах не было холода. Там было что-то другое. Что-то, отчего хотелось плакать и смеяться одновременно.

— Я горжусь тобой, — сказал он тихо.

И ушёл. А я осталась стоять, прижимая руку к груди, и пыталась понять, когда именно этот ледяной дракон успел украсть моё сердце окончательно и бесповоротно.

Вечером, когда последние гости разъехались, последние ученики были уложены спать, а Артем наконец перестал задавать вопросы и уснул, я сидела в библиотеке с чашкой остывшего чая и смотрела в окно.

Академия. Моя Академия. Она стояла в лунном свете, красивая, величественная, чужая и одновременно родная. Я думала о том, что теперь у меня есть не только цель, но и семья. Артем, который назвал меня мамой (пусть пока только в сердцах, но я слышала). Игнатий, который… Который есть. Даже если он снова отгородился стеной. Даже если между нами снова холод. Я знала, что под этим льдом — огонь. И я до него доберусь. Обязательно доберусь.

— Вера.

Я вздрогнула и обернулась. Игнатий стоял на пороге библиотеки с каким-то свитком в руках.

— Ты не спишь?

— Не могу, — призналась я. — Переживаю.

— Не стоит. — Он вошёл и остановился напротив. — Ты была великолепна сегодня.

Я фыркнула.

— Ты уже говорил.

— Мало ли. — Он протянул свиток. — Это отчёт для Совета. Посмотри, если хочешь.

Я взяла свиток, развернула. Там было написано что-то официальное, казённое, но я заметила приписку внизу, сделанную его рукой: "Ректор Академии Вера справляется с обязанностями безупречно".

Я подняла глаза. Тишина повисла между нами, густая, тёплая, почти осязаемая. Он сделал шаг ко мне, и я замерла, боясь спугнуть момент.

— Вера, — начал он, и в его голосе впервые за долгое время не было холода. Только усталость и что-то очень похожее на надежду. — Я…

— Папа! — раздалось из коридора. — Папа, мне страшно!

Игнатий замер, выдохнул и отступил.

— Иду, Артем.

Он вышел, даже не взглянув на меня. А я осталась стоять со свитком в руках и чувствовать, как на глазах выступают слёзы. Не вовремя. Всё не вовремя. Но я подожду. Я научусь ждать. Потому что он того стоит. Они оба того стоят. Я посмотрела в окно на Академию, залитую лунным светом, и улыбнулась.

Я проснулась за час до рассвета и долго лежала, глядя в потолок и пытаясь убедить себя, что всё происходящее — реальность.

Академия.

Моя Академия.

Вчерашнее открытие казалось сном — толпа знатных драконов, колкости лорда Рангора, платье, в котором я чувствовала себя принцессой из дурацких романов, и взгляд Игнатия, от которого до сих пор где-то под рёбрами разливалось тепло.

Но сегодня начинались будни. Самые настоящие будни, с которыми мне предстояло справляться без помощи магии, без поддержки целителей и без права на ошибку. Я села в кровати и потянулась. За окном едва брезжил свет, а в коридоре уже слышались шаги — прислуга готовилась к новому дню. Где-то хлопнула дверь, послышался приглушённый смех, и я улыбнулась. Жизнь в Академии начиналась.

— Вера! — В дверь постучали, и я узнала голос Артема. — Вера, ты встала? Там завтрак, а ещё я видел близнецов, они уже что-то подожгли!

Я засмеялась и вскочила с кровати.

— Иду, маленький лорд! Только оденусь!

Через пятнадцать минут я спустилась в столовую — небольшое помещение на первом этаже, которое мы оборудовали специально для учеников. Светлые стены, длинные деревянные столы, вазы с живыми цветами и огромное окно во всю стену, выходящее в сад. Я хотела, чтобы здесь было уютно. Чтобы дети чувствовали себя не в казарме, а дома. За столом уже сидели трое: Артем с важным видом наливал себе молоко, близнецы Ирбис перебрасывались хлебными шариками с такой скоростью, что те мелькали в воздухе как снаряды, а в углу, отдельно ото всех, Торн молча ковырял ложкой кашу. Лисандры не было.

— Доброе утро, — сказала я громко, и близнецы на мгновение замерли, но только для того, чтобы тут же продолжить свою перестрелку.

— Она не пришла, — сообщил Артем, кивая на пустое место. — Я стучал. Она сказала, что не завтракает с простолюдинами.

Я вздохнула. Лисандра де’Варг, дочь главы Совета, явно собиралась стать моим личным испытанием на прочность.

— Ладно, — сказала я, наливая себе чай. — После завтрака зайду к ней сама. Как там ваши комнаты? Устроились?

Близнецы замерли и переглянулись. В их глазах заплясали бесенята.

— Уютно, — сказала девочка, которую звали Айрин.

— Очень, — подтвердил её брат Ирвин. — Мы уже всё изучили.

— Всё? — уточнила я с подозрением.

— Кроме подвала, — хором ответили они.

Я мысленно поставила галочку: запереть подвал. Немедленно.

Торн молчал и смотрел в тарелку. Я заметила, что он почти не ел — только перекладывал кашу с места на место. Рядом с его локтем лежал кусок хлеба, нетронутый. Я не стала комментировать. Пока.

— После завтрака идём в классы, — объявила я. — Я покажу, где мы будем заниматься. Договорились?

Близнецы закивали с энтузиазмом, от которого у меня зачесались ладони — предчувствие беды. Артем согласно кивнул. Торн промолчал, но чуть заметно кивнул.

Один — ноль в пользу педагогики.

Класс, который я оборудовала для занятий, находился на втором этаже в торце коридора. Я выбрала самую большую комнату, с высокими потолками и тремя окнами, выходящими на восток. По утрам здесь было полно солнца, и это казалось мне хорошим знаком.

Я открыла дверь и впустила детей внутрь.

— Ого, — выдохнул Ирвин.

— Ничего себе, — поддержала Айрин.

Я спрятала улыбку и отошла в сторону, давая им рассмотреть. Комната и правда получилась необычной. Вдоль стен стояли шкафы с книгами — я диктовала их специальному писцу, которого нанял Игнатий, а тот магически материализовывал страницы. Так появилась целая библиотека по психологии, адаптированная для драконьего восприятия: с картинками, схемами и забавными дракончиками на полях.

В центре комнаты стояли низкие столики и пуфики, а в углу разместилась огромная песочница на деревянных ножках — с чистым белым песком и набором маленьких фигурок. Рядом висели мольберты, лежали краски, глина, цветная бумага.

И отдельно — зона разрядки. Так я называла угол, заваленный мягкими подушками всех размеров и цветов. Туда можно было упасть, зарыться, поплакать, покричать или просто спрятаться от всего мира.

— Здесь можно всё? — спросил Артем с сомнением.

— Почти всё, — ответила я. — Кроме того, что причиняет боль другим. И портит вещи.

— А если я случайно? — подал голос Торн.

Я повернулась к нему. Мальчик стоял у порога, сжимая кулаки, и смотрел на песочницу так, будто она была вражеской территорией.

— Если случайно — ничего страшного, — сказала я мягко. — Мы просто обсудим, как сделать так, чтобы в следующий раз такого не случилось.

Он хмыкнул, но я заметила, что пальцы разжались.

— А где Лисандра? — спросила Айрин. — Она будет с нами?

— Лисандра присоединится позже, — ответила я. — А пока… Давайте знакомиться.

С близнецами оказалось проще всего. Ирвин и Айрин Ирбис обладали таким количеством энергии, что её хватило бы на небольшой город. Они не ходили — бегали, не говорили — кричали, не сидели — ёрзали, и магия выплёскивалась из них постоянно, как вода из переполненной чашки. За первые полчаса в классе они успели: подпалить штору (я потушила водой из графина), превратить воду в моём стакане в лёд (пришлось грызть), и устроить гонки на пуфиках, в результате которых один из пуфиков врезался в шкаф и с него свалилась стопка книг.

Я стояла посреди этого хаоса и пыталась вспомнить всё, чему училась. Не кричать. Не запрещать. Направлять.

— А давайте играть, — предложила я, когда близнецы на секунду замерли, выбирая новую мишень для своей энергии.

— Во что? — подозрительно спросил Ирвин.

— В драконов, — сказала я. — Настоящих.

Они переглянулись. Даже Торн поднял голову.

— Мы и так драконы, — резонно заметила Айрин.

— А вы попробуйте быть не просто драконами, а драконами, которые… ну, например, охраняют сокровище. Но сокровище — это друг друга.

Я подошла к шкафу и достала коробку с мягкими игрушками — их я заказала специально у местной мастерицы. Там были маленькие дракончики, смешные, с большими глазами и мягкими крыльями.

— Смотрите. У каждого будет такой. А задача — защитить своего дракончика от… ну, от воображаемых врагов. Но защитить так, чтобы не спалить всё вокруг.

Близнецы уставились на игрушки. В их глазах зажглось что-то новое — не озорство, а любопытство.

— И как это? — спросил Ирвин.

— А вот так, — я села прямо на пол и посадила перед собой игрушечного дракончика. — Садитесь рядом.

Айрин плюхнулась на пол первой, за ней Ирвин. Я показала им, как можно накрыть дракончика ладонями, как дышать, чтобы согревать, но не обжигать, как шептать ему: "страшно" или "я здесь".

— Это же глупости, — фыркнул Ирвин, но его руки уже бережно обнимали игрушку.

— Глупости, — согласилась я. — Но попробуйте.

Через минуту они уже сидели, прижимая к себе дракончиков, и что-то шептали. Я заметила, как Айрин закрыла глаза, а Ирвин перестал ёрзать. Магия. Она работает по-разному. Я подняла глаза и встретилась взглядом с Торном. Он стоял у стены и смотрел на нас. В его глазах было что-то странное — смесь презрения и зависти.

— Торн, — позвала я тихо. — Хочешь попробовать?

Одёрнул плечом и отвернулся. Я не стала настаивать. Лисандра появилась, когда мы заканчивали игру. Она вплыла в класс как королева, ссылающаяся в ссылку, — с идеальной причёской, идеальным платьем и идеально презрительным выражением лица.

— Я опоздала, — объявила она тоном, не терпящим возражений.

— Да, — сказала я спокойно. — Присаживайся.

Она окинула взглядом комнату, и на её лице отразилось глубочайшее разочарование.

— Что это за… детский сад?

— Это класс, — ответила я. — Мы здесь занимаемся.

— Чем? — фыркнула Лисандра. — В песочнице играем?

Близнецы захихикали. Торн напрягся. Артем сжал кулаки. Я сделала глубокий вдох.

— Лисандра, садись, пожалуйста. Мы как раз собирались поговорить о том, что каждый чувствует.

— Я ничего не чувствую, — отрезала она. — И моя мать говорит, что ты шарлатанка. Что ты просто хочешь вытянуть из нас деньги и сбежать.

Тишина повисла в классе такая густая, что её можно было резать ножом. Близнецы перестали хихикать. Артем смотрел на Лисандру с такой ненавистью, что я испугалась, как бы магия не выплеснулась наружу. Торн сжался в комок.

— Лисандра, — сказала я всё так же спокойно. — Давай договоримся. Ты имеешь право не доверять мне. Ты имеешь право злиться, что тебя отправили сюда. Ты имеешь право считать меня кем угодно. Но пока ты здесь — ты будешь уважать других учеников и хотя бы делать вид, что слушаешь.

Она поджала губы.

— А если не буду?

— Тогда ты будешь заниматься отдельно. В комнате, где нет ни песочницы, ни красок, ни подушек. Только стул и я.

Она изогнула бровь.

— Это угроза?

— Это факт, — я пожала плечами. — Выбор за тобой.

Пауза длилась целую вечность. Потом Лисандра демонстративно села за самый дальний стол, спиной ко всем. Я выдохнула. Маленькая победа.

Близнецы успокоились только после того, как мы нарисовали три картинки (каждая — по дракону, охраняющему что-то важное), слепили из глины двух смешных зверей (они тут же попытались их оживить, но я вовремя перехватила инициативу) и рассказали друг другу по истории. Их истории были про пожары, битвы и героические подвиги, но в конце обязательно кто-то кого-то спасал.

Прогресс.

Артем держался рядом, помогал, подсказывал, но я видела, как он косится на Лисандру, которая сидела ко всем спиной и демонстративно рисовала что-то в своей тетради. Торн так и не присоединился к нам. Он стоял у окна, смотрел на сад и молчал. Я подошла к нему, когда остальные увлеклись лепкой.

— Торн, — позвала я тихо. — Пойдём.

Он обернулся. Взгляд исподлобья, напряжённый, как у зверька, который ждёт удара.

— Куда?

— В песочницу.

— Я не маленький.

— Это не для маленьких. Это для тех, кто не хочет говорить.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом на песочницу, потом снова на меня. И вдруг кивнул. Мы подошли к песочнице вдвоём. Я села на пуфик рядом, он остался стоять.

— Сделай то, что чувствуешь, — сказала я. — Руками. В песке.

Он помедлил, потом опустил ладони в песок. Я видела, как дрожат его пальцы. Он начал строить. Я смотрела, как песок превращается в стену. Толстую, высокую, с башнями по краям и глубоким рвом вокруг. Он лепил её тщательно, сосредоточенно, будто от этого зависела его жизнь. Когда стена была готова, он отодвинулся и посмотрел на меня.

— Ты защищаешься, — сказала я. — Это нормально.

Он молчал.

— Здесь можно не защищаться, Торн. Здесь безопасно.

— Везде опасно, — сказал он вдруг. Голос хриплый, как у человека, который редко говорит.

— Здесь нет.

— А если вы врете?

— Я не вру.

Он посмотрел мне в глаза. В его взгляде было столько боли, что у меня сердце сжалось.

— Мой отец тоже говорил, что любит, — прошептал он. — А потом бил.

Я молчала. Потому что слова здесь были бессильны. Я просто протянула руку и положила ладонь на его сжатый кулак. Он вздрогнул, но не отдёрнул. Мы сидели так долго. Пока близнецы не затеяли новую возню. Пока Артем не подошёл и не спросил, можно ли ему тоже построить что-то. Пока Лисандра не швырнула свою тетрадь на пол и не выбежала из класса. Я не пошла за ней. Пусть остынет.

Дверь открылась без стука. Я сидела на полу среди разбросанных игрушек, обложенная со всех сторон близнецами, которые наперебой рассказывали мне про своих домашних питомцев (один дракон, две огненные ящерицы и, кажется, кто-то ещё, кого они случайно создали магией). Артем пристроился сбоку и рисовал что-то в моём блокноте. Торн сидел в углу песочницы и методично разрушал свою стену — палец за пальцем, башню за башней.

И в этот момент вошёл Игнатий. Я подняла голову и замерла. Он стоял на пороге в тёмно-сером камзоле, с идеально прямой спиной и непроницаемым лицом. Обычный Игнатий, каким я его видела каждый день последние три месяца. Но что-то было не так. Он смотрел на нас. На меня, сидящую на полу, в простом льняном платье, с растрёпанными волосами и, подозреваю, с разводом от краски на щеке. На близнецов, которые тут же притихли и уставились на лорда с любопытством. На Артема, который поднял голову и улыбнулся отцу. На Торна, который замер с поднятой рукой.

И в этот момент его лицо изменилось. Всего на мгновение. На долю секунды. Маска холода треснула, и я увидела то, что было под ней. Тёплое. Настоящее. Почти нежное. Он смотрел на эту картину — на разношёрстную компанию, на хаос, на меня — и в его глазах было что-то, от чего у меня перехватило дыхание. А потом он отвернулся. Так резко, будто обжёгся.

— Лорд Чернокрылый, — пискнула Айрин.

— Добрый день, — сказал он официально, не глядя на меня. — Я пришёл проверить, как идут занятия.

— Всё хорошо, — ответила я, поднимаясь с пола и отряхивая платье. — Знакомимся.

— Вижу.

Он обвёл взглядом комнату, остановился на песочнице, на рисунках, на подпаленной шторе (я так и не успела её сменить). Потом посмотрел на меня. Снова холодно. Снова официально.

— Есть проблемы?

— Нет, — сказала я твёрдо. — Всё под контролем.

Пауза.

— Хорошо, — кивнул он. — Тогда я пойду.

— Пап, — подал голос Артем. — Ты посмотри, что я нарисовал!

Игнатий остановился. Медленно повернулся. Подошёл к сыну, взял блокнот, посмотрел.

— Дракон, — сказал он.

— Это ты, — объяснил Артем. — А это Вера. А это мы вместе.

На рисунке было три фигуры: большая, с крыльями, поменьше — женщина и совсем маленькая — мальчик. Они держались за руки и улыбались. Игнатий смотрел на рисунок долго. Очень долго.

— Красиво, — сказал он наконец. Голос сел.

Он отдал блокнот, кивнул мне и вышел. Я смотрела ему вслед и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Он видел. Он понял. Он ушёл.

Вечером, когда дети наконец угомонились (близнецы после ужина устроили небольшую магическую баталию в коридоре, но были пойманы и отправлены в комнаты с угрозой остаться без сладкого), я сидела в библиотеке и читала отчёт по успеваемости. Вернее, пыталась читать, потому что строчки прыгали перед глазами.

— Вера.

Я подняла голову. Игнатий стоял в дверях. Тот же серый камзол, та же идеальная осанка, тот же холод в глазах. Но он пришёл. Значит, что-то нужно.

— Да?

Он вошёл, остановился у окна, посмотрел на тёмный сад.

— Как прошёл первый день?

— Нормально, — ответила я. — Близнецы чуть не сожгли класс, Лисандра объявила мне бойкот, Торн почти не говорит.

— А Артем?

— Артем держится молодцом. Помогает.

Пауза.

— Ты справляешься?

Этот вопрос прозвучал иначе, чем официальное "есть проблемы?" днём. В нём было что-то личное. Беспокойство. Я посмотрела на него. Он стоял ко мне вполоборота, и лунный свет падал на его лицо, делая черты мягче.

— Справляюсь, — ответила я. — А что?

— Ничего. — Он помолчал. — Если нужна помощь…

— Игнатий.

Он обернулся.

— Если нужна помощь, я скажу, — закончила я. — Спасибо.

Тишина повисла между нами. Та самая, которая стала привычной за последние три месяца. Тягучая, неловкая, полная того, что мы не говорили вслух.

— Ты сегодня… — начал он и замолчал.

— Что?

— Ничего. — Он покачал головой. — Спокойной ночи, Вера.

— Спокойной ночи, Игнатий.

Он ушёл. А я осталась сидеть, сжимая в руках бесполезный отчёт, и смотреть на дверь, за которой он скрылся. Что ты хотел сказать? Что ты видишь? Что чувствуешь? Вопросы остались без ответов. Как и всегда.

Ночью я долго не могла уснуть. Ворочалась, считала драконов (глупое занятие, когда ты живёшь среди них), думала об Игнатии, о его взгляде днём, о его недосказанных словах вечером. Он что-то чувствует. Я знаю. Но он боится. Или не хочет. Или считает, что так правильно. А я устала ждать. Но выбора не было. Потому что кроме этой стены между нами было ещё кое-что. Артем. Академия. Ученики, которые нуждались во мне. Я не могла просто бросить всё и требовать от него ответов.

Я заснула под утро, и мне приснился странный сон: будто я сижу на полу в классе, окружённая детьми, а Игнатий стоит в дверях и улыбается. По-настоящему. Тепло. Так, как я ни разу не видела. А потом проснулась от того, что кто-то тихо плакал за стеной. Я вскочила, накинула халат и выбежала в коридор. Плач доносился из комнаты Торна. Я постучала, не дожидаясь ответа, вошла. Мальчик сидел на кровати, обхватив колени руками, и трясся. В темноте я видела только его силуэт и мокрые дорожки на щеках.

— Торн, — позвала я тихо, садясь рядом. — Что случилось?

Он молчал. Но вдруг прижался ко мне, уткнулся лицом в плечо и заплакал навзрыд, по-детски, беззвучно, судорожно. Я обняла его и стала гладить по голове, как гладила когда-то Артема в его первые страшные ночи.

— Всё хорошо, — шептала я. — Я здесь. Ты в безопасности. Всё хорошо.

Я не знала, что ему снилось. Не знала, какие демоны живут в его голове. Но одно я знала точно: здесь и сейчас он не один. Мы сидели так до рассвета. А когда за окном забрезжил свет, Торн отодвинулся, вытер лицо рукавом и посмотрел на меня.

— Спасибо, — сказал он.

И впервые за весь день не отвёл взгляда.

Я улыбнулась.

— Завтрак через час. Иди умойся.

Он кивнул и встал. А на пороге обернулся:

— Вера?

— Да?

— Я… — Он запнулся, подбирая слова. — Я, наверное, построю завтра что-то другое. Не стену.

Я кивнула.

— Я буду рядом.

Он вышел, а я осталась сидеть на его кровати, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. Маленькие победы. Из них складывается большое счастье.

Я вернулась в свою комнату с ощущением, что сегодня случится что-то ужасное. Это было не предчувствие, не магическое чутьё (которого у меня отродясь не водилось), а чисто человеческая интуиция, воспитанная годами работы с трудными детьми и их ещё более трудными родителями. Когда на горизонте маячит встреча с семействами учеников, жди беды. Я сидела на кровати, обхватив колени руками, и прокручивала в голове возможные сценарии. Мать Лисандры — глава Совета драконов, женщина, о которой даже Игнатий говорил с осторожностью. Отец Торна — пьяница с репутацией жестокого типа. Родители близнецов — неизвестность, но учитывая энергетику их отпрысков, они либо святые, либо сумасшедшие.

— Вера, — в дверь постучали, и я узнала голос Артема. — Ты встала? Там завтрак, а ещё я видел, как Лисандра опять строит рожицы в столовой.

Я улыбнулась, несмотря на тревогу. Этот мальчик умел разрядить обстановку одним своим присутствием.

— Иду, маленький лорд.

Через полчаса я спустилась в столовую и застала привычную уже картину: близнецы Ирбис умудрялись есть и одновременно устраивать магические перестрелки хлебными крошками (сегодня крошки превращались в маленьких огненных мух и разлетались по комнате), Торн сидел в углу и молча ковырял кашу, Лисандра демонстративно отвернулась ото всех и ела с идеальными манерами, а Артем сидел рядом со мной и комментировал происходящее с видом бывалого наблюдателя.

— Мать Лисандры приедет в десять, — сказал он, жуя булочку. — Я слышал, как папа говорил с прислугой. Она очень важная.

— Знаю, — вздохнула я.

— И отец Торна. — Артем понизил голос. — Торн вчера ночью опять плакал. Я слышал.

Я посмотрела на мальчика в углу. Он сидел, сгорбившись, и его плечи были напряжены так, будто он ждал удара. Сердце сжалось.

— Сегодня будет тяжёлый день, — сказала я тихо. — Постарайся быть рядом с ним, ладно?

Артем кивнул с серьёзным видом. Иногда я забывала, что ему всего девять. В такие моменты он казался гораздо старше.

Родительский день начался ровно в десять с прибытием леди Мирабель де’Варг. Я стояла у входа в Академию и смотрела, как из кареты, запряжённой двумя белоснежными драконами (настоящими, не иллюзорными), выходит женщина, при виде которой у меня перехватило дыхание. Она была прекрасна. Ледяная, совершенная красота, от которой веяло таким холодом, что даже осеннее солнце, казалось, потускнело. Высокая, стройная, в платье цвета индиго, с серебристыми волосами, уложенными в сложную причёску, и глазами такого же пронзительно-синего оттенка, как у её дочери. Только у Лисандры в глазах горел вызов, а у этой женщины не горело ничего. Абсолютный ноль.

— Леди Вера, — произнесла она таким тоном, будто пробовала слово на вкус и находила его отвратительным. — Надеюсь, вы понимаете, что я приехала не на светскую беседу.

— Понимаю, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Пройдёмте в мой кабинет.

Она изогнула идеальную бровь, окинула взглядом холл Академии (свежевыкрашенные стены, цветы в вазах, смешные рисунки учеников на стенах — я разрешила им украшать коридоры) и едва заметно поморщилась.

— Идёмте.

Кабинет, который я делила с Игнатием (формально это была его приёмная, но я обосновалась здесь с книгами и записями), вдруг показался мне слишком маленьким для этой женщины. Она села в кресло напротив моего стола, положила ногу на ногу и уставилась на меня с выражением, которое я бы назвала: снисходительное любопытство.

— И так, — начала она без предисловий. — Чему вы можете научить мою дочь?

Я глубоко вздохнула. В голове пронеслись все техники работы с враждебно настроенными родителями. Не оправдываться. Не нападать. Говорить фактами.

— Я учу детей понимать свои эмоции и управлять ими, — сказала я спокойно. — Лисандра очень способная девочка. У неё острый ум, развитое чувство справедливости и…

— Справедливости? — перебила леди Мирабель. — Моя дочь — наследница одного из величайших родов. Ей не нужна справедливость, ей нужна сила. Умение повелевать, а не понимать.

Я смотрела на неё и видела перед собой стену. Такую же, какую построил Торн в песочнице. Только у Торна стена была защитой, а у этой женщины — оружием.

— Леди де’Варг, — сказала я мягко. — Позвольте показать вам кое-что.

Я открыла ящик стола и достала рисунок, который Лисандра сделала на втором дне занятий. Тогда она ещё отказывалась участвовать в общих заданиях, но я предложила ей просто порисовать, пока остальные работают. Она рисовала долго, сосредоточенно, а в конце швырнула листок в угол и убежала. Я подняла рисунок и теперь протянула его матери.

На листе была изображена женщина. Высокая, прекрасная, в роскошном платье. Её глаза занимали половину лица — огромные, синие, они смотрели прямо на зрителя. А в самом углу, почти незаметная, стояла маленькая фигурка девочки. Тоненькая, бледная, с опущенными руками.

Леди Мирабель смотрела на рисунок долго. Очень долго. Её лицо не изменилось, но я заметила, как побелели костяшки пальцев, сжимающих лист.

— Что это значит? — спросила она наконец. Голос сел.

— Ваша дочь чувствует себя одинокой, — сказала я тихо. — Она видит вас — большую, сильную, красивую. Но не чувствует себя частью вашей жизни. Она в углу, леди Мирабель. Всегда в углу.

Женщина подняла на меня глаза. В них что-то мелькнуло — боль? узнавание? — но тут же исчезло, задавленное годами тренировок.

— Вы не смеете… — начала она.

— Я не осуждаю, — перебила я. — Я просто показываю вам правду. Когда вы в последний раз обнимали свою дочь?

Тишина повисла в кабинете такая густая, что её можно было резать ножом. Леди Мирабель смотрела на меня, и в её глазах я видела борьбу. Холодная, расчётливая женщина, глава Совета, борется с матерью, которая вдруг поняла, что потеряла свою девочку.

— Это не ваше дело, — выдохнула она наконец.

— Моё, — возразила я. — Потому что я пытаюсь помочь вашей дочери. Но без вашей помощи у меня ничего не выйдет. Лисандра не поверит мне, если будет знать, что дома её по-прежнему не замечают.

Леди Мирабель встала. Резко, порывисто, так, что кресло отъехало назад. Рисунок выпал из её рук и упал на пол.

— Вы… — Голос дрогнул. Она сглотнула, взяла себя в руки. — Вы понятия не имеете, о чём говорите.

И вышла. Хлопнула дверью так, что со стола упала стопка бумаг. Я сидела неподвижно, глядя на закрытую дверь, и пыталась отдышаться. Руки тряслись. Сердце колотилось где-то в горле. Я только что сказала главе Совета драконов, что она плохая мать.

Меня точно убьют.

— Вера? — В дверь просунулась голова Артема. — Всё хорошо? Она так громко хлопнула, что близнецы испугались.

— Всё хорошо, — соврала я, поднимая рисунок с пола. — Иди к ним. Я скоро.

Артем кивнул и исчез, а я осталась сидеть, глядя на рисунок Лисандры и думая о том, что иногда правда ранит сильнее любого меча.

Отец Торна прибыл через час, и его появление я почувствовала за километр. Он не вошёл — он ввалился в Академию, пропахший перегаром и злобой. Мужчина лет сорока, с опухшим лицом и глазами, в которых плескалась такая ненависть, что у меня внутри всё сжалось. За ним семенил слуга, пытавшийся угнаться за хозяином.

— Где мой сын? — рявкнул он на привратника. — Где этот щенок, который должен учиться, а не прохлаждаться?

Я вышла в холл и встала у него на пути.

— Лорд Айсфелл, — сказала я спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Я Вера, наставница вашего сына. Пройдёмте, поговорим.

Он уставился на меня с таким видом, будто я была говорящим тараканом.

— Ты человечка, — констатировал он. — Мне говорили, но я не верил. И эта… — он обвёл рукой холл, — эта богадельня учит моего сына?

— Ваш сын учится понимать себя, — ответила я. — И у него отлично получается.

— Понимать себя? — Лорд Айсфелл расхохотался, но смех вышел злым. — Ему нужна боевая магия! Сила! Чтобы выжить в этом мире! А не ваши глупости с песочком!

Я заметила движение в углу холла. Торн стоял за колонной и смотрел на отца. Его лицо было белым как мел, а кулаки сжаты так, что побелели костяшки.

— Лорд Айсфелл, — сказала я, понижая голос. — Давайте пройдём в кабинет и обсудим всё спокойно.

— Мне нечего обсуждать! — рявкнул он, делая шаг вперёд. — Я заберу сына. Хватит с него этих нежностей. Будет учиться дома, как положено.

— Нет.

Это слово вырвалось само. Я встала прямо перед ним, загораживая проход к колонне, за которой прятался Торн.

— Что? — Он уставился на меня с недоумением. — Ты мне перечишь, человечка?

— Я говорю факты, — сказала я твёрдо. — Ваш сын талантлив. У него сильная магия и острый ум. Но если вы будете давить, он сломается.

— Сломается? — Лорд Айсфелл побагровел. — Мой сын не какая-то девчонка! Он воин! Он должен быть сильным!

— Сильным? — Я не выдержала. Голос сорвался на крик. — Вы видели его ночью? Видели, как он плачет в подушку, потому что боится вас? Как просыпается от кошмаров, в которых вы его бьёте? Это сила, по-вашему?

Тишина. Абсолютная, мёртвая тишина. Лорд Айсфелл смотрел на меня так, будто я ударила его по лицу. Из-за колонны донеслось всхлипывание — Торн не выдержал.

— Ты… — начал лорд, но голос его сорвался.

— Я скажу вам то, что должна была сказать, — продолжила я, уже тише. — Ваш сын не кусок металла, который можно выковать в меч. Он живой. Он чувствует. И если вы продолжите его ломать, он действительно сломается. Навсегда. И тогда вы потеряете не просто наследника. Вы потеряете сына.

Я развернулась и пошла к колонне. Торн стоял, вжавшись в стену, и трясся. Я протянула руку.

— Пойдём, — сказала я мягко. — Ты не обязан это слушать.

Он взял меня за руку. Пальцы ледяные, дрожат. Мы пошли к лестнице, оставив лорда Айсфелла одного в холле. Он не окликнул. Не остановил. Только когда мы поднялись на второй этаж, я услышала, как внизу хлопнула дверь. Торн разжал пальцы и посмотрел на меня. Глаза красные, щёки мокрые.

— Он ушёл? — прошептал он.

— Ушёл, — ответила я.

— Насовсем?

Я помолчала. Лгать не хотелось.

— Не знаю. Но сегодня — ушёл. Иди в комнату, отдохни. Я приду позже.

Он кивнул и побрёл по коридору, маленький, сгорбленный, бесконечно одинокий. А я прислонилась к стене и закрыла глаза. День только начался, а я уже чувствовала себя выжатой досуха.

Родители близнецов Ирбис приехали после обеда, и их появление стало таким контрастом с предыдущими визитами, что я сначала не поверила своим глазам. Милая пара лет тридцати, оба рыжие, веснушчатые, с такими же озорными глазами, как у их детей. Леди Ирбис была в простом, но красивом платье, лорд Ирбис — в камзоле, который явно не раз штопали. Они держались за руки и улыбались так тепло, что у меня отлегло от сердца.

— Леди Вера! — воскликнула леди Ирбис, подходя ко мне и пожимая руку с такой энергией, что я чуть не потеряла равновесие. — Мы так рады познакомиться! Айрин и Ирвин только о вас и говорят!

— Правда? — удивилась я. — Я думала, они только о проказах говорят.

— И о проказах тоже, — засмеялся лорд Ирбис. — Но впервые — с таким восторгом. Обычно они рассказывают, что сожгли или взорвали, а тут — про вас. Про занятия. Про то, как вы с ними играете.

Я почувствовала, как к щекам приливает тепло.

— Я стараюсь найти к ним подход, — сказала я. — У них потрясающая энергия, её просто нужно направлять.

— Направлять! — леди Ирбис всплеснула руками. — Мы пытались столько лет! Нанимали лучших наставников, целителей, даже шаманов каких-то! А они только хуже становились. А тут — вы. — Она вдруг шагнула ко мне и обняла. Крепко, по-простому. — Спасибо вам. Впервые дети спокойны. По-настоящему спокойны.

Я замерла, не зная, как реагировать. Драконы обычно не обнимаются с человечками. Тем более — не благодарят.

— Я… — начала я, но леди Ирбис отстранилась и улыбнулась сквозь слёзы.

— Мы привезли гостинцев, — сказала она. — Домашний пирог. Я сама пекла. Драконий рецепт, но вы не бойтесь, он не кусается.

Я засмеялась, и впервые за день напряжение отпустило. Мы проговорили почти час. О детях, о магии, о том, как трудно быть родителями, когда твои собственные дети тебя боятся. Они рассказывали, я слушала и чувствовала, как внутри разрастается что-то тёплое и важное. Ради таких моментов я это делала.

Вечером меня вызвал Игнатий. Я шла в его кабинет и чувствовала, как внутри закручивается тугой узел. За день я трижды видела его мельком — он появлялся в холле, когда приехала леди Мирабель, стоял в тени, наблюдая за моим разговором с лордом Айсфеллом, и кивнул мне, когда уезжали родители близнецов. Но мы не говорили. Ни слова.

Теперь — вызов. Кабинет Игнатия находился на третьем этаже, в башне, откуда открывался вид на горы. Я поднялась по винтовой лестнице, постучала и вошла. Он стоял у окна, спиной ко мне. Закатное солнце освещало его фигуру, делая силуэт почти нереальным.

— Ты звал, — сказала я, закрывая дверь.

— Совет требует отчёт, — ответил он, не оборачиваясь. — Леди Мирабель подала жалобу.

У меня внутри всё оборвалось.

— Жалобу? На что?

— На твоё непрофессиональное поведение. — Он повернулся. Лицо непроницаемое, глаза холодные. — Ты обвинила её в том, что она плохая мать. При личной встрече. Без свидетелей.

— Я не обвиняла, — возразила я. — Я показала ей рисунок дочери и спросила, когда она в последний раз её обнимала.

— Это одно и то же.

— Нет, не одно и то же! — Я шагнула к нему. — Игнатий, ты не видел её лица. Она поняла. Она всё поняла. Может, она и подала жалобу, но внутри она знает, что я права.

— Это не имеет значения. — Он отвернулся к окну. — Совет будет давить. Леди Мирабель влиятельная женщина. Если она захочет закрыть Академию, у неё есть рычаги.

— И что ты предлагаешь? — спросила я. Голос дрогнул. — Извиниться? Сказать, что я ошиблась? Что Лисандра на самом деле счастлива, просто рисует себя в углу для развлечения?

Он молчал.

— Я не могу, — сказала я тихо. — Не могу врать. Особенно когда вижу, как дети страдают. Ты бы видел Торна сегодня, когда его отец ворвался. Он трясся так, что зубы стучали. А я встала между ними. Я сказала этому пьянице всё, что думаю. И знаешь что? Он ушёл. Не забрал сына. Ушёл!

— И создал нам врага, — глухо ответил Игнатий.

— Да плевать мне на врагов! — Я уже кричала. — Мне не плевать на детей! На Артема, который наконец-то улыбается! На близнецов, которые впервые за столько лет дали родителям поспать спокойно! На Торна, который сегодня впервые не построил стену в песочнице! Он построил дом! Дом, Игнатий!

Я замолчала, тяжело дыша. В кабинете повисла тишина. Он стоял ко мне спиной, и я видела, как напряжены его плечи. Руки сжимали подоконник так, что, кажется, камень пошёл трещинами.

— Ты слишком эмоциональна, — сказал он наконец. Голос холодный, ровный, безжизненный. — Это навредит Академии.

Я замерла.

— Что?

— Ты слышала. — Он повернулся. Лицо — маска. Ничего живого. — Эмоции мешают видеть картину целиком. Ты думаешь только о детях, но не думаешь о последствиях. О том, что каждый твой конфликт с родителями — это удар по Академии. По мне. По Артему.

— По тебе? — Я не верила своим ушам. — Ты… ты серьёзно?

— Вполне.

— А ты… — Голос сорвался. Я сделала глубокий вдох. — А ты слишком холоден! Это твоя проблема, Игнатий! Ты всегда холоден! Ты прячешься за этой стеной льда, потому что боишься чувствовать! Боишься, что если позволишь себе хоть каплю тепла — рассыплешься!

Он молчал. Только желваки заходили на скулах.

— Я здесь каждый день бьюсь за этих детей! — кричала я. — За их право быть счастливыми! За то, чтобы они не боялись собственных родителей! А ты говоришь мне, что я слишком эмоциональна? Да без этих эмоций здесь ничего бы не было! Ты бы сидел в своём замке и мёрз, а Артем бы до сих пор молчал!

Я развернулась и выбежала из кабинета, хлопнув дверью так, что, кажется, стены задрожали. Летела вниз по лестнице, спотыкаясь, не видя дороги. Слёзы застилали глаза, и я ничего не соображала. Только когда вбежала в свою комнату и захлопнула дверь, позволила себе разрыдаться. Я сидела на кровати, обхватив колени руками, и плакала. По-настоящему, навзрыд, как в детстве, когда мир казался несправедливым и жестоким. Всё, что я строила три месяца. Все мои усилия. Все маленькие победы. А он — холодный, чёрствый, бездушный — он одним предложением перечеркнул всё.

Слишком эмоциональна.

Да что он знает об эмоциях? Он же дракон. Ледяной дракон, который боится чувствовать. Который отгородился от всего мира стеной, чтобы не ранили. И который ранит сам, даже не замечая этого.

Дверь тихо скрипнула. Я подняла голову и сквозь слёзы увидела Артема. Он стоял на пороге в ночной рубашке, босиком, с растрёпанными волосами и смотрел на меня огромными испуганными глазами.

— Вера? — прошептал он. — Ты плачешь?

Я попыталась улыбнуться, вытереть слёзы, но получалось плохо.

— Всё хорошо, маленький лорд. Иди спать.

Вместо ответа он подошёл, забрался на кровать и сел рядом. Потом, помедлив, положил голову мне на колени, как делал это в первые дни, когда только учился доверять.

— Не плачь, — сказал он тихо. — Папа глупый.

Я засмеялась сквозь слёзы и погладила его по голове.

— Не говори так о папе.

— Но он глупый, — упрямо повторил Артем. — Я знаю. Он боится. Всегда боится. Меня боялся, пока ты не пришла. Тебя боится теперь.

— Боится? — Я удивилась. — Чего ему бояться?

— Что ты уйдёшь. — Артем поднял голову и посмотрел на меня серьёзно, совсем не по-детски. — Он думает, если будет близко — ты уйдёшь. Как мама. Не по-настоящему уйдёшь, а… ну, внутри. Перестанешь быть рядом.

Я замерла.

— Он тебе это говорил?

— Нет. — Артем покачал головой. — Я сам знаю. Я же его сын. Я тоже так думал. Пока ты не пришла.

Я обняла его, прижала к себе, чувствуя, как по щекам снова текут слёзы. Только теперь это были другие слёзы. Не от обиды. От понимания.

— Ты не уйдёшь? — спросил Артем тихо.

— Нет, — ответила я твёрдо. — Никуда я не уйду.

— И папу простишь?

Я вздохнула.

— Он не просил прощения.

— Попросит. — Артем зевнул и прикрыл глаза. — Он просто не умеет. Его никто не учил. А ты научишь.

Я смотрела на него, на этого маленького мудрого дракончика, который понимал больше, чем любой взрослый, и чувствовала, как внутри тает лёд.

— Иди спать, — сказала я мягко. — Завтра новый день.

— А ты?

— А я посижу ещё.

Он кивнул, слез с кровати и побрёл к двери. На пороге обернулся.

— Вера?

— Да?

— Ты самая лучшая. Правда.

Дверь закрылась, и я осталась одна в темноте. Смотрела в окно на звёзды, на далёкие горы, на башню, где в кабинете до сих пор горел свет, и думала.

Он просто не умеет. Его никто не учил. А ты научишь»

Научу. Обязательно научу. Если он позволит.

После той ночи, когда я рыдала в подушку, а Артем гладил меня по голове и называл папу глупым, прошло три дня.

Три дня, которые растянулись в вечность.

Игнатий исчез из моей жизни. Не физически — я знала, что он здесь, в Академии, потому что слуги передавали распоряжения, потому что Артем иногда говорил, что папа сказал, потому что по ночам под дверью моей комнаты слышались шаги. Но видеть его — не видела.

Он перестал появляться в столовой. За завтраком его место пустовало, за обедом — тоже, за ужином — тем более. Слуги говорили, что лорд Чернокрылый ест в своём кабинете. Работает. Очень занят. Я пробовала не думать об этом. Правда пробовала.

Каждое утро я вставала, умывалась ледяной водой (драконье отопление работало странно, и по утрам из крана текла почти ледяная вода, но я привыкла), одевалась и шла в класс к детям. И там, среди близнецов, которые снова устроили небольшой пожар (на этот раз снова горели шторы, но я уже научилась тушить их водой из графина быстрее, чем они разгорались), среди Лисандры, которая после визита матери стала тише и реже огрызалась, среди Торна, который теперь строил в песочнице не стены, а дома с садами, среди Артема, который не отходил от меня ни на шаг, — там я забывала.

Но как только наступал вечер, и дети расходились по комнатам, и коридоры пустели, и Академия погружалась в тишину, — мысли возвращались. Он здесь. Где-то рядом. Но не со мной. Почему?

На четвёртый день я решила, что так больше не могу. Утро началось как обычно. Я спустилась в столовую, надеясь, что сегодня Игнатий всё-таки появится. Но его место пустовало. Артем сидел напротив и хмуро ковырял кашу.

— Папа опять не пришёл, — сказал он, не поднимая глаз.

— Он занят, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У него много дел.

— Он всегда занят, — буркнул Артем. — Раньше он хоть ужинал с нами. А теперь…

Он не договорил, но я и так поняла. Раньше — это когда между нами ещё не было этой стены. Когда Игнатий позволял себе смотреть на меня дольше секунды. Когда его рука случайно касалась моей, и он не отдёргивал её как от огня.

— Может, он просто устал, — сказала я без особой веры.

Артем поднял на меня глаза. В них было столько боли, что у меня сердце сжалось.

— Вера, — спросил он тихо. — Папа тебя обидел?

Я замерла. Ложка застыла на полпути ко рту.

— Что? Нет, с чего ты взял?

— Ты грустная, — сказал он просто. — И папа грустный. И вы не разговариваете. — Он помолчал. — Это из-за меня?

— Господи, нет! — Я отставила ложку и пересела ближе к нему, обняла за плечи. — Артем, милый, это не из-за тебя. Ты тут совсем ни при чём.

— А из-за чего?

И тут я поняла, что не знаю, что ответить. Потому что я и сама не знала. Из-за чего? Из-за моей ссоры с Игнатием? Из-за того, что я накричала на него, назвала холодным и бесчувственным? Или из-за того, что он прав, и моя эмоциональность действительно вредит Академии?

— Мы просто… — Я запнулась, подбирая слова. — Мы немного поссорились. Взрослые иногда ссорятся. Это пройдёт.

— Обещаешь?

Я посмотрела в его серьёзные глаза и поняла, что не могу обещать. Потому что не знаю.

— Я постараюсь, — сказала я честно.

Артем кивнул и уткнулся носом мне в плечо. Мы сидели так, пока в столовую не ворвались близнецы с криками: "А мы сегодня будем драконов лепить?", и пришлось отвлечься.

Но внутри, глубоко, вопрос остался. Почему?

Днём я пыталась работать. Занятия шли своим чередом. Близнецы сегодня были на удивление спокойны — возможно, потому что я разрешила им рисовать огнём. На специальных листах, пропитанных защитным составом, они выжигали узоры, и это забирало столько энергии, что к обеду они едва не заснули за столом. Прогресс.

Лисандра рисовала. Молча, сосредоточенно, не поднимая головы. Она больше не огрызалась, не фыркала, не строила из себя королеву. Но и не открывалась. Сидела в своём углу и рисовала всё те же огромные глаза, только теперь рядом с ними появлялись маленькие фигурки. Девочка, стоящая чуть ближе к центру.

Я не торопила. Понимание приходит не сразу.

Торн сегодня впервые заговорил на занятии. Не со мной — с Артемом. Они строили что-то в песочнице, и я услышала обрывок фразы: "А у моего отца тоже есть меч, только он им никогда не пользуется". Артем что-то ответил, и они продолжили лепить, переговариваясь вполголоса.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло. Крошечная победа. Но победа. А потом я вышла в коридор, чтобы принести новые краски, и увидела его. Игнатий стоял в конце коридора, спиной ко мне, и разговаривал с кем-то из слуг. Я замерла, боясь дышать. Он был в тёмно-синем камзоле, волосы собраны в хвост, и даже со спины я видела, как напряжены его плечи.

Слуга ушёл. Игнатий повернулся, собираясь идти дальше, и наши взгляды встретились. На одно мгновение. Короткое, как вздох. В его глазах я увидела что-то такое… Боль? Тоску? Желание? А потом маска упала на место, и он отвернулся, делая вид, что не заметил меня.

— Игнатий, — позвала я.

Он замер. Но не обернулся.

— Игнатий, пожалуйста.

Секунда. Две. Три.

Он пошёл дальше. Не оборачиваясь. Не останавливаясь. А я осталась стоять с красками в руках, чувствуя, как внутри что-то обрывается.

Вечером я не выдержала. Дети спали. Академия затихла. Я сидела в своей комнате, смотрела в стену и прокручивала в голове этот момент снова и снова. Его взгляд. Его молчание. Его уход. Что я сделала не так? Вопрос бился в голове, как птица в клетке. Я перебирала все возможные варианты. Может, не стоило кричать на него в кабинете? Может, надо было промолчать, сдержаться, проглотить обиду? Может, он прав, и я действительно слишком эмоциональна, и мои чувства мешают ему управлять Академией так, как он считает нужным? Но ведь я чувствую! Я не могу быть холодной! Я не дракон, я человек, у меня кровь горячая, и когда я вижу, как ребёнок страдает, я не могу пройти мимо!

— Глупая, — прошептала я вслух. — Глупая, глупая, глупая.

Я встала и подошла к окну. Луна висела над горами огромная, холодная, чужая. Где-то там, в его кабинете, Игнатий сидит при свете свечей и работает. Или не работает. Или просто сидит в темноте, как я, и думает о том, что пошло не так. Если он вообще думает. Может, ему всё равно. Может, я для него просто сотрудник, который хорошо справляется с работой, но слишком много позволяет себе в личном общении. Мы не связаны. Он волен…

Я зажмурилась, прогоняя мысли. Они были слишком болезненными. Поздно ночью, когда я уже лежала в кровати и смотрела в потолок, пытаясь уговорить себя заснуть, я услышала шаги. Шаги в коридоре. Медленные. Тяжёлые. Они приближались к моей двери. Я замерла, боясь дышать. Сердце колотилось где-то в горле. Шаги стихли прямо у двери. Я смотрела на тёмное дерево, за которым кто-то стоял, и не могла пошевелиться. Он. Это был он. Я знала это каждой клеточкой тела. Вдох. Выдох. Тишина. Я ждала. Ждала стука. Ждала голоса. Ждала хоть чего-то. Но ничего не происходило. Тогда я вскочила с кровати, подбежала к двери и распахнула её. Коридор был пуст. Только на полу, прямо перед моей дверью, лежал тонкий слой инея. Он таял на глазах, превращаясь в воду, и через минуту от него не осталось и следа. Я прислонилась к косяку и закрыла глаза. Он приходил. Он стоял здесь. Но не постучал. Почему?

На следующее утро я решила действовать. Если он не приходит ко мне, я пойду к нему. Хватит игр в молчанку. Я взрослая женщина, я имею право на объяснения. Я поднялась на третий этаж, к его кабинету. Постучала. Тишина. Постучала ещё раз. Ничего. Толкнула дверь — заперто.

— Игнатий, — позвала я в щёлку. — Я знаю, что ты здесь. Открой, пожалуйста. Нам нужно поговорить.

Тишина.

Я прислонилась лбом к двери и прошептала:

— Пожалуйста.

Никто не ответил. Я простояла так минут пять, надеясь на чудо. Потом развернулась и ушла. На лестнице столкнулась со слугой.

— Леди Вера, — поклонился он. — Лорд Чернокрылый просил передать, что сегодня будет занят и не сможет присутствовать на ужине.

— Конечно, — ответила я с горечью. — Как всегда.

Слуга посмотрел на меня с сочувствием, но ничего не сказал. Ушёл. А я спустилась в класс и попыталась улыбаться детям. День тянулся бесконечно. Я вела занятия, проверяла рисунки, разнимала близнецов (сегодня они умудрились заморозить аквариум с рыбками, рыбок пришлось срочно отогревать), говорила с Торном о его доме, слушала Лисандру, которая вдруг спросила: "А вы тоже боитесь?" — и не нашлась что ответить. А сама всё время думала о нём. О том, как он стоял под моей дверью ночью. О том, почему не постучал. О том, что сейчас делает. О том, что у него в голове. О том, есть ли у него сердце или правда только лёд.

К вечеру я вымоталась так, что еле держалась на ногах. Уложила детей, посидела с Артемом, который снова спросил про папу, и побрела в библиотеку. Хотелось тишины. Хотелось книг. Хотелось спрятаться от всего мира. Библиотека в Академии была моим любимым местом. Огромная комната с высокими стеллажами, мягкими креслами и камином, в котором всегда горел огонь. Я приходила сюда, когда становилось совсем невмоготу, садилась в кресло, брала какую-нибудь книгу и делала вид, что читаю.

Сегодня я не делала вид. Я просто сидела и смотрела на огонь. Дверь скрипнула. Я подняла голову и замерла. В библиотеку вошёл Игнатий. Он не заметил меня — я сидела в углу, в тени, за высоким креслом. Он прошёл к стеллажам, взял какую-то книгу, перелистнул несколько страниц. В свете камина его лицо казалось мягче, чем обычно, — или мне просто хотелось так думать.

Я сидела не дыша. Боялась спугнуть. Боялась, что если шевельнусь, он исчезнет. Он стоял ко мне вполоборота, и я видела, как напряжены его плечи. Как пальцы сжимают книгу. Как он смотрит в одну точку, не читая.

— Игнатий, — сказала я тихо.

Он вздрогнул. Резко обернулся. В глазах — на мгновение — растерянность, почти испуг. А потом — холод.

— Вера. — Голос ровный, как всегда. — Я не знал, что ты здесь.

— Я всегда здесь, — сказала я, вставая. — Вечерами.

Он кивнул и сделал шаг к двери. Собирался уйти. Снова.

— Нет, — вырвалось у меня.

Я подошла к нему быстро, не давая себе времени передумать, и схватила за рукав.

— Игнатий, поговори со мной.

Он замер. Смотрел на мою руку, сжимающую тёмную ткань его камзола, и молчал.

— Пожалуйста, — прошептала я. — Я не понимаю. Ты избегаешь меня, не смотришь, не говоришь. Что я сделала не так?

Он медленно поднял глаза. В них была такая боль, что у меня сердце перевернулось.

— Ты ничего не сделала, — сказал он тихо. — Всё дело во мне.

— Тогда объясни. Я хочу понять.

— Не надо.

— Надо! — Я почти кричала. — Мне надо! Я не могу так жить, Игнатий! Не могу просыпаться каждый день и думать, увижу тебя или нет! Не могу гадать, что у тебя в голове! Не могу…

Он вырвал руку. Резко, грубо, будто я обжигала его.

— Не надо, — повторил он. Голос сел. — Так безопаснее.

Я замерла, глядя на свою пустую ладонь.

— Безопаснее? — переспросила я. — Для кого?

— Для тебя.

— Для меня?!

Я подняла глаза. Он стоял в двух шагах, и весь его вид говорил: не приближайся. Но в глазах… в глазах было что-то другое. Что-то, что кричало: "Пойми меня, пожалуйста, пойми".

— Игнатий, — сказала я уже спокойнее. — Ты не защитишь меня, отталкивая. Ты только делаешь больнее.

Он покачал головой.

— Ты не понимаешь.

— Так объясни!

Тишина. Долгая, тягучая, невыносимая.

— Прости, — сказал он наконец.

И вышел. Дверь закрылась за ним мягко, почти беззвучно. А я осталась стоять посреди библиотеки, глядя на пустой проём, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Я не помню, как добралась до своей комнаты. Наверное, шла на автомате. Коридоры, лестницы, повороты. Пустота внутри и боль, которая разрасталась, заполняя всё тело. Закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Сползла на пол. И заплакала.

Впервые в жизни я плакала не от обиды, не от жалости к себе, а от бессилия. От того, что не могу достучаться. Не могу пробить эту стену. Не могу объяснить ему, что безопасность — это не когда ты один. Безопасность — это когда есть кому прикрыть спину. Когда есть кто-то, кто не даст упасть. А он не понимал. Или не хотел понимать. Что я сделала не так? Вопрос бился в голове, и я не находила ответа. Я была собой. Я не играла, не притворялась, не строила из себя кого-то другого. Я любила его ребёнка, я работала, я старалась. Я даже не требовала от него ничего — только чуточку тепла. Только чтобы он был рядом. Но, видимо, это слишком много. Для дракона, который боится чувствовать.

Я просидела на полу, наверное, час. А может, два. Время потеряло смысл. За окном луна поднялась высоко, в коридоре стихли все звуки. А потом я поднялась, подошла к окну и посмотрела на башню, где горел свет. Он там. Сидит в своём кабинете. Может, смотрит на ту же луну. Может, думает обо мне. Может, жалеет, что ушёл. Но он не придёт. Я знала. Не придёт. Я отвернулась от окна и легла на кровать. Смотрела в потолок и думала о том, что завтра будет новый день. Новые уроки. Новые дети. Новая пустота. Я не выдержу ещё один год такого ада. Но выбора не было. Утром я встала, умылась ледяной водой, оделась и пошла в класс.

Артем встретил меня у дверей.

— Вера, — сказал он, заглядывая в глаза. — Ты опять плакала?

— Нет, — соврала я. — Просто не выспалась.

— А папа…

— Папа занят, — перебила я. — Пойдём, близнецы уже, наверное, что-нибудь подожгли.

Мы пошли по коридору. Артем молчал, но я чувствовала его взгляд.

— Вера, — сказал он вдруг. — А ты его всё равно любишь?

Я споткнулась на ровном месте.

— Что?

— Папу. Ты его любишь?

Я открыла рот и закрыла. Потому что не знала, что ответить.

— Артем, это сложно…

— Это просто, — перебил он. — Любишь или нет?

Я посмотрела на него. На этого маленького мальчика, который понимал больше, чем все взрослые вместе взятые.

— Люблю, — выдохнула я. — Очень.

Он кивнул, будто именно этого ответа и ждал.

— Тогда всё будет хорошо.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что любовь сильнее страха, — сказал он просто. — Мне ты так говорила. Помнишь?

Я помнила. Я говорила ему это в те ночи, когда он просыпался от кошмаров и боялся заснуть снова.

— Помню, — сказала я тихо.

— Значит, и папа научится.

Он взял меня за руку, и мы пошли к классу. А я шла и думала: когда это маленький мальчик стал моим главным учителем?

Вечер опустился на Академию неслышно, как падающий снег. Я сидела в своей комнате у окна и смотрела, как последние лучи солнца угасают за горами, оставляя после себя лишь багровую полосу на горизонте, которая медленно съёживалась, таяла, превращалась в тонкую ниточку света, а потом и вовсе исчезла, уступив место глубокой синеве осенних сумерек. Где-то в этой синеве уже зажигались первые звёзды, робкие, едва заметные, и мне вдруг подумалось, что они похожи на меня — маленькие, чужие в этом огромном мире, пытающиеся светиться, когда вокруг только холод и тьма. Я отогнала эту мысль. Слишком много поэзии, слишком много жалости к себе. Последние дни превратили меня в ходячий комок нервов, и это было непозволительно. У меня работа. У меня дети, которые ждут, что я буду сильной. У меня Артем, который смотрит на меня с такой надеждой, что сердце переворачивается.

Игнатий.

Я запретила себе думать о нём. По крайней мере, пыталась запретить. Но мысли текли сами, как вода сквозь пальцы, и я тонула в них каждый вечер, как только оставалась одна. Четыре дня прошло с той ночи в библиотеке. Четыре долгих, бесконечных дня, за которые я успела довести себя до полного изнеможения работой. Я вставала затемно, ложилась за полночь, заполняла каждую минуту чем-то важным и неотложным. Близнецы Ирбис получили столько внимания, что на целую неделю успокоились и даже не пытались ничего поджечь. Торн впервые заговорил на занятии — не шёпотом, не одним словом, а целым предложением о том, что его дом в песочнице ему нравится больше, чем настоящий. Лисандра перестала огрызаться и просто молчала, рисуя свои бесконечные портреты, на которых мать с каждым днём становилась чуть меньше, а девочка в углу — чуть ближе к центру.

Прогресс. Настоящий прогресс. Я должна была радоваться. Но радость не приходила. Потому что каждый вечер, когда стихали детские голоса и коридоры погружались в тишину, я ловила себя на том, что прислушиваюсь. Жду шагов под дверью. Жду, что он придёт. Жду хоть какого-то знака. Он не приходил.

Зато каждую ночь, ровно в полночь, на полу перед моей дверью появлялся тонкий слой инея. Я проверяла. Три ночи подряд я вскакивала с кровати, когда часы в коридоре били двенадцать, подбегала к двери и распахивала её. И каждую ночь видела одно и то же — пустой коридор, холодный камень и тающий лёд, который исчезал быстрее, чем я успевала до него дотронуться.

Он приходил. Он стоял там. Но не стучал. Что это было? Желание? Страх? Привычка проверять, всё ли в порядке? Или просто бессознательное движение души, которую он сам не понимал?

Я сходила с ума от этих вопросов.

Сегодня вечером я решила, что так больше не может продолжаться. Я пойду к Артему, посижу с ним, пока он засыпает, а потом спущусь в библиотеку и буду читать до тех пор, пока глаза не сомкнутся сами собой. Без ожидания. Без надежды. Просто жить дальше. Я встала с подоконника, поправила платье (простое, домашнее, то, в котором чувствовала себя уютно) и вышла в коридор. Академия по ночам была прекрасна. Магические светильники горели вполсилы, создавая мягкий полумрак, в котором тени казались живыми и дышащими. Где-то вдалеке слышался тихий перезвон — ветер играл с колокольчиками на башне. Пахло деревом, воском и чуть уловимым холодом, который всегда сопровождал драконью магию. Я поднялась на второй этаж, где располагались детские комнаты, и тихонько приоткрыла дверь в спальню Артема.

Мальчик спал. Я замерла на пороге, вглядываясь в его лицо, освещённое слабым светом камина. Огонь почти догорел, только красные угли тлели в глубине, отбрасывая тёплые блики на стены. Артем лежал на спине, раскинув руки, одеяло сползло на пол, и даже во сне он хмурился — видно, снилось что-то тревожное.

Я тихо вошла, стараясь не шуметь. Подошла к кровати, нагнулась, чтобы поправить одеяло. И в этот момент дверь снова открылась. Я выпрямилась резко, испуганно, и увидела его. Игнатий замер на пороге, так же как я за минуту до этого. В свете камина его лицо казалось высеченным из камня — резкие тени, глубокие впадины глаз, плотно сжатые губы. Он был без камзола, в одной тонкой рубашке, рукава закатаны до локтей, и я вдруг увидела, каким он может быть человечным — уставшим, измученным, с тёмными кругами под глазами, которые не мог скрыть даже полумрак.

Мы смотрели друг на друга через комнату, и время остановилось. Я не знаю, сколько это длилось. Может, секунду. Может, вечность. В тишине было слышно только дыхание Артема и едва уловимый треск углей в камине. Где-то за окном ухнула сова, но звук показался далёким, нереальным, будто из другого мира. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Подошёл к кровати с другой стороны, и теперь мы стояли друг напротив друга, разделённые только спящим мальчиком.

Я смотрела на его руки. Сильные, с длинными пальцами, которые я помнила на своей коже только однажды — в ту ночь, три месяца назад, когда между нами не было стен. Сейчас эти руки были напряжены, пальцы сжимались в кулаки и разжимались, будто он не знал, куда их деть. Он тоже смотрел на меня. Я чувствовала его взгляд — тяжёлый, горячий, несмотря на весь окружающий холод. Артем пошевелился во сне, что-то пробормотал и повернулся на бок. Одеяло, которое я так и не успела поправить, сползло ещё ниже, открывая худенькие плечи.

Игнатий и я потянулись одновременно. Наши руки встретились над спящим мальчиком. Я не знаю, как описать то, что я почувствовала в это мгновение. Это было не просто прикосновение кожи к коже. Это было что-то гораздо большее — разряд, удар, вспышка, от которой всё тело пронзило током. Его пальцы коснулись моих, и мир перестал существовать.

Я замерла. Он замер. Мы смотрели друг на друга через руку Артема, и в его глазах я увидела всё. Всё, что он пытался скрыть за эти дни. Всю боль, которую носил в себе. Всё желание, которое сжигало его изнутри. И страх — дикий, животный страх, от которого у меня сжалось сердце. Он боялся. По-настоящему боялся. Не за себя — за меня. Я хотела сказать ему что-то важное. Что я не боюсь. Что я готова рискнуть. Что его страх — это стена, которую мы можем разрушить вместе. Что мне не нужна его защита ценой нашего одиночества. Но слова застряли в горле. Потому что в этот момент я видела его таким, каким не видела никогда — без маски, без брони, безо льда. Просто мужчина, который любит и боится потерять.

В моих глазах, наверное, была мольба. Я не знаю. Я только знала, что не хочу, чтобы этот момент заканчивался. Хочу стоять так вечность, чувствуя тепло его пальцев на своей коже, и смотреть в его глаза, в которых плескалась вселенная. Но он отдёрнул руку. Резко. Будто обжёгся. Будто моё прикосновение причиняло ему физическую боль. Он развернулся и вышел.

Не взглянув на меня. Не сказав ни слова. Просто исчез в темноте коридора, оставив после себя только холод и запах мороза. Я осталась стоять, прижимая к груди ту самую руку, которой он касался. Кожа горела. В том месте, где соприкоснулись наши пальцы, будто остался огненный след, который не проходил, не остывал, пульсировал в такт бешено колотящемуся сердцу. Я смотрела на пустую дверь и не могла пошевелиться.

Почему? Почему он ушёл? Почему не остался? Почему не дал нам хотя бы шанса? Артем вздохнул во сне и перевернулся на другой бок. Я машинально поправила одеяло, укутала его поплотнее, погладила по тёмным волосам. Он что-то пробормотал, улыбнулся во сне и затих. А я всё стояла. Стояла и смотрела на дверь, за которой скрылся Игнатий, и чувствовала, как внутри разливается что-то горячее и болезненное. Я хотела побежать за ним. Догнать, схватить за рукав, заставить смотреть на меня, говорить со мной, объяснить наконец, что происходит у него в голове. Но ноги не слушались. Я боялась. Боялась, что если побегу и снова увижу этот взгляд — полный боли и страха, — то не выдержу. Сломаюсь. Разрыдаюсь прямо там, в коридоре, и уже не смогу остановиться.

Поэтому я осталась. Села на край кровати Артема, взяла его маленькую тёплую ладошку в свою и стала смотреть на огонь. Угли догорали, тускнели, покрывались пеплом. В комнате становилось холоднее, но я не замечала.

Я думала о нём. О том, как он стоял под моей дверью ночами. О том, как отдёрнул руку, будто я была огнём. О том, что в его глазах я видела любовь — настоящую, глубокую, от которой не спрятаться. И страх — такой же настоящий. Чего он боится? Что со мной случится, если враги узнают, что я для него важна? Но они уже знают. Леди Мирабель знает. Лорд Айсфелл знает. Все знают. Я не тайна, которую можно спрятать. Или он боится не за меня? Боится самого себя? Боится, что если позволит себе чувствовать, то потеряет контроль? Драконы — они же такие. Им контроль нужен как воздух. Особенно таким, как Игнатий, который всю жизнь носил в себе проклятие, скрывал его, боролся с ним, не позволял себе слабости.

А я — слабость. Я — трещина в его броне. Я — то, что делает его уязвимым.

И он не знает, как с этим быть.

Я просидела у кровати Артема, наверное, час. А может, два. Время текло незаметно, сквозь пальцы, как вода. Я смотрела на огонь, на спящего мальчика, на свои руки, в которых до сих пор пульсировало тепло его прикосновения, и думала, думала, думала. Где-то в глубине души зарождалась злость. Не на него — на обстоятельства. На этот дурацкий мир, где любовь считается слабостью. На драконьи традиции, которые запрещают чувствовать. На проклятие, которое до сих пор висело над ними, даже если его сняли. На то, что мы не можем быть просто счастливы.

Но злость быстро проходила, оставляя после себя только усталость и пустоту. Я поднялась, когда за окном начало светать. Осторожно, чтобы не разбудить Артема, вышла в коридор и побрела к себе. На полу перед моей дверью снова лежал иней. Свежий, только что образовавшийся, он искрился в предрассветном сумраке, и я смотрела на него долго, не в силах перешагнуть. Он был здесь. Снова. После того, как ушёл из комнаты Артема, он пришёл сюда. Стоял под дверью. Не постучал. Я прижала руку к груди — к тому месту, где горела кожа после его прикосновения, — и прошептала в пустоту:

— Игнатий…

Никто не ответил.

Я зашла в комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Стояла так долго, глядя в потолок, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Я не плакала. Просто слёзы текли сами, без моего участия, и я даже не пыталась их вытирать. Я отошла от двери, разделась и легла в кровать. Смотрела в потолок, слушала, как за окном просыпается мир, как где-то начинают петь птицы, как в коридоре появляются первые звуки — слуги начинают новый день. А я всё лежала и думала о том, что сегодня снова увижу его. Мельком, издалека, в коридоре или на лестнице. И он снова сделает вид, что не замечает меня. И я снова буду делать вид, что мне всё равно. И так будет продолжаться до бесконечности. Если я что-то не изменю. Но что я могу изменить? Как достучаться до человека, который сам построил вокруг себя стену и не хочет выходить? Я не знала ответа. И это было самое страшное.

Утром я встала разбитая, с красными глазами и тяжёлой головой. Умылась ледяной водой, оделась, привела себя в порядок настолько, насколько смогла. Спрятала усталость под тонким слоем косметики, которую почти никогда не использовала. Заставила себя улыбнуться в зеркало.

— Ты справишься, — сказала я своему отражению. — Ты всегда справлялась.

Отражение смотрело на меня с сомнением, но промолчало. Я вышла в коридор и направилась в столовую. Завтрак. Дети. Обычный день. Игнатия там не было. Как и все последние дни. Артем сидел за столом, хмурый и невыспавшийся. Близнецы уже умудрились испачкать друг друга вареньем. Торн молча ковырял кашу. Лисандра рисовала на салфетке. Я села на своё место, налила чай и попыталась улыбнуться.

— Вера, — сказал Артем тихо, когда близнецы отвлеклись на новую шалость. — Ты сегодня грустная.

— Я не грустная, — ответила я. — Просто задумчивая.

— Из-за папы?

Я промолчала. Не знала, что сказать.

— Я ночью видел его, — продолжил Артем. — Он сидел у моей кровати. Долго. А потом ушёл.

Я замерла с чашкой в руках.

— Сидел?

— Да. Я проснулся, а он сидел. И смотрел на меня. И на тебя тоже смотрел, но ты не видела. Ты спала.

Я не спала. Я сидела с открытыми глазами и смотрела на огонь. Но Артему не стала объяснять.

— А потом он ушёл, — повторил мальчик. — И мне показалось, что он плакал. Но папы не плачут, да?

Я поставила чашку и обняла его.

— Плачут, маленький лорд. Все плачут. Просто некоторые умеют это скрывать.

— А зачем скрывать?

— Потому что боятся, что их увидят слабыми.

Артем задумался, потом кивнул, принимая это объяснение.

— А ты не боишься?

— Боюсь, — честно ответила я. — Но я всё равно плачу. Потому что слёзы — это не слабость. Это способ выпустить боль наружу.

— А папа выпускает?

Я посмотрела в окно, на серое утреннее небо, и вздохнула.

— Не знаю, милый. Не знаю.

Мы сидели так, обнявшись, пока близнецы не начали новую потасовку, и мне пришлось идти разнимать их. День начался. А в груди всё горело место, где прошлой ночью его пальцы коснулись моих. Я носила это тепло в себе, как тайну, как надежду, как обещание того, что однажды он перестанет бояться. И тогда, может быть, у нас появится шанс.

Но когда это случится — я не знала.

Я проснулась с ощущением, что сегодня случится что-то нехорошее. Это чувство преследовало меня всю последнюю неделю, но по утрам оно обострялось особенно сильно. Я лежала в кровати, глядя в потолок, на котором играли блики от утреннего солнца, и пыталась убедить себя, что это просто нервы. Просто усталость. Просто последствия бессонных ночей, когда я прислушивалась к шагам в коридоре и ждала того, кто не приходил. Но сегодня было что-то другое. Более острое, более тревожное. Будто воздух вокруг сгустился и давил на плечи невидимым грузом.

Я села в кровати и посмотрела в окно. За ним, над горами, собирались тучи — тяжёлые, свинцовые, они наползали на солнце медленно и неумолимо. К вечеру будет гроза. Или снег. В горах в это время года могло случиться что угодно. Я поднялась, накинула халат и подошла к двери. Открыла. На полу, как и каждое утро последних пяти дней, лежал тонкий слой инея. Он уже таял, превращаясь в лужицу воды, и я смотрела на эту лужицу с привычной уже смесью боли и надежды. Он приходил. Каждую ночь. Стоял под дверью. Не стучал. Я прижала руку к груди, туда, где до сих пор горело воспоминание о его прикосновении, и заставила себя отвести взгляд. Думать об этом сейчас было непозволительной роскошью. Сегодня у меня был тяжёлый день. Инспекция из Совета драконов.

Я знала об этом визите уже неделю — Игнатий, ещё до того, как перестал со мной разговаривать, успел предупредить через слугу. Формальная проверка условий обучения, соответствия стандартам, безопасности учеников. Но все понимали, что это лишь предлог. Настоящая цель — найти повод закрыть Академию, которую многие в Совете считали опасной причудой человечки, возомнившей о себе невесть что.

Я оделась тщательнее обычного. Выбрала тёмно-синее платье с высоким воротом — строгое, но элегантное, не вызывающее, но и не унылое. Волосы убрала в тугой пучок, открывая лицо. Никакой косметики, кроме лёгкого румянца, который я всё равно не могла скрыть — волнение прилило кровь к щекам, и они горели ярче любого румян.

В столовой было тихо. Даже близнецы, обычно шумные и неугомонные, сегодня сидели притихшие, будто чувствовали напряжение, висящее в воздухе. Артем смотрел на меня с тревогой, но молчал. Торн ковырял кашу, не поднимая глаз. Лисандра сидела отдельно, как всегда, но сегодня в её позе не было обычной надменности — скорее настороженность, ожидание.

— Сегодня приедут важные гости, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Они будут ходить по Академии, смотреть классы, задавать вопросы. Постарайтесь вести себя хорошо.

— А если они будут противные? — спросил Ирвин, один из близнецов.

— Тогда вы будете вежливыми, — ответила я. — Очень вежливыми. И покажете им, чему научились.

— А мы покажем? — уточнила Айрин.

— Если спросят — покажете. Если нет — просто будете заниматься своими делами.

Дети переглянулись. Я видела, что они не до конца понимают, что происходит, но чувствуют — что-то важное. И это чувство заставляло их молчать и слушаться, что само по себе было чудом. Игнатия за завтраком не было. Как и все последние дни. Я смотрела на его пустое место и думала о том, появится ли он сегодня. Должен. Инспекция Совета — это не то событие, которое можно проигнорировать. Даже если он решил избегать меня, ради Академии он будет там. Или нет? Я уже ни в чём не была уверена.

После завтрака я поднялась в классы и в последний раз проверила, всё ли готово. Песочница — чистая, фигурки — на месте. Краски — свежие, кисти — промыты. Комната разрядки — подушки взбиты, всё аккуратно. Библиотека — книги на полках, ни одной не валяется. Я ходила по комнатам, поправляла мелочи, гладила корешки книг и пыталась унять дрожь в руках. Получалось плохо.

Инспекция прибыла ровно в десять. Я стояла у входа в Академию вместе с Артемом (Игнатий так и не появился) и смотрела, как из магического портала, раскрывшегося прямо в воздухе, выходят трое. Двое мужчин и одна женщина, все в тёмных мантиях с гербами Совета на груди. Лица — надменные, холодные, изучающие. Вперёд вышел высокий дракон с седыми висками и острым, как лезвие, взглядом. Лорд Эдрик Старкс, как я узнала из досье, которые мне давали перед открытием Академии. Глава инспекционного комитета, известный своей непримиримостью ко всему новому и особенно — к участию не-драконов в драконьих делах.

— Леди Вера, — произнёс он тоном, которым обычно говорят с прислугой. — Надеюсь, вы подготовились к проверке.

— Добро пожаловать в Академию, лорд Старкс, — ответила я с вежливым поклоном. — Мы всегда готовы показать нашу работу.

Он хмыкнул, обменялся взглядами со своими спутниками, и процессия двинулась внутрь. Первым делом они осмотрели холл. Задержались у детских рисунков на стенах, и я заметила, как женщина-инспектор чуть заметно поморщилась.

— Это ученики сами украшают? — спросила она.

— Да, — ответила я. — Мы поощряем самовыражение. Это помогает детям раскрываться.

— Самовыражение, — повторил лорд Старкс с таким видом, будто пробовал слово на вкус и находил его кислым. — Любопытно.

Мы поднялись на второй этаж, в классы. Я открыла дверь в комнату, где уже сидели дети. Близнецы притихли за мольбертами, делая вид, что рисуют. Торн сидел в углу с книгой. Лисандра стояла у окна и смотрела на инспекторов с вызовом.

— Это класс арт-терапии, — объяснила я. — Здесь дети учатся выражать эмоции через творчество.

— Эмоции, — снова повторил лорд Старкс, будто это слово было ругательством. — А где занятия по боевой магии? По истории родов? По этикету?

— Они тоже есть, — ответила я спокойно. — Но эмоциональное развитие — основа. Если ребёнок не понимает своих чувств, он не сможет контролировать магию.

— Ваши драконьи целители считают иначе, — вставила женщина-инспектор.

— Мои драконьи целители, — я выделила слово мои с особым нажимом, — признали эффективность методов после первых двух недель работы. Можете запросить отчёты.

Лорд Старкс прошёлся по классу, заглядывая в мольберты. У близнецов были нарисованы драконы, извергающие пламя — ярко, красочно, буйно. У Торна — дом с большими окнами. У Лисандры — портрет женщины, который она быстро прикрыла рукой.

— Что это? — спросил инспектор, заметив движение.

— Ничего, — отрезала Лисандра.

— Юная леди, я задал вопрос.

Лисандра подняла на него глаза. В них плескалась такая ненависть, что я на мгновение испугалась. Но девочка сдержалась.

— Это рисунок, — ответила она ледяным тоном. — Я рисую свою семью.

— Покажите.

— Нет.

Лорд Старкс изогнул бровь. Его спутники переглянулись. Я затаила дыхание.

— Леди Лисандра, — начал он с нажимом, — я представляю Совет. Вы обязаны…

— Я ничего вам не обязана, — перебила она. — Моя мать — глава Совета. Если вам что-то нужно, спросите у неё. А меня оставьте в покое.

Тишина повисла в классе. Я смотрела на Лисандру и не верила своим ушам. Эта девочка, которая три недели назад отказывалась со мной разговаривать, которая насмехалась над моими методами, которая строила из себя неприступную принцессу, — сейчас она стояла между мной и инспекцией, защищая наш класс.

Лорд Старкс побагровел. Но сдержался.

— Хорошо, — процедил он. — Оставим пока рисунки. Покажите, чему вы научились за это время.

Я повернулась к детям. Близнецы смотрели на меня с вопросом в глазах. Торн вжался в стул. Лисандра демонстративно отвернулась к окну.

— Торн, — позвала я мягко. — Расскажи, что ты построил вчера в песочнице.

Мальчик поднял на меня испуганные глаза. Я ободряюще улыбнулась.

— Я… — начал он и замолчал.

— Давай, — подбодрила я. — Ты можешь.

Торн глубоко вздохнул, сжал кулаки, разжал. И заговорил.

— Я построил дом, — сказал он тихо, но чётко. — Не такой, как у нас. У нас большой, но холодный. А я построил тёплый. С садом. И с окнами, чтобы было светло.

— Почему ты построил именно такой? — спросила я.

— Потому что я хочу так жить, — ответил он. — Чтобы не бояться.

Инспекторы замерли. Я видела, как женщина чуть заметно наклонила голову, вслушиваясь. Даже лорд Старкс, кажется, был удивлён.

— И давно он говорит? — спросил он у меня.

— Три дня, — ответила я. — До этого он молчал. Совсем.

— И вы считаете это успехом?

— Я считаю это чудом, — сказала я твёрдо. — Ребёнок, который боялся собственной тени, начал мечтать. Если это не успех, то что тогда?

Лорд Старкс хмыкнул, но ничего не сказал. Они прошли дальше, в комнату разрядки, в библиотеку, в столовую. Везде задавали вопросы, везде пытались найти зацепку. Но я отвечала спокойно, чётко, фактами. Дети вели себя безупречно — даже близнецы, которые обычно не могли усидеть на месте, сегодня словно понимали важность момента и сдерживали свою энергию. К обеду инспекция закончила осмотр. Формальных нарушений не нашли. Я уже начала надеяться, что всё обойдётся, когда лорд Старкс повернулся ко мне и сказал:

— Леди Вера, мне нужно поговорить с вами наедине.

Сердце ухнуло вниз. Я знала, что это значит. Главный разговор ещё впереди.

— Хорошо, — ответила я ровно. — Пройдёмте в мой кабинет.

Я проводила их спутников в комнату отдыха, попросила подать чай и поднялась на третий этаж вместе с лордом Старксом. В кабинете было тихо. Игнатия не было — его кресло пустовало, и я вдруг остро пожалела, что его нет рядом. Хотя, если честно, в последние дни я уже привыкла справляться без него.

— Присаживайтесь, — сказала я, указывая на кресло для посетителей. Сама села за стол, за которым обычно работала. Мои записи, мои книги, моя территория.

Лорд Старкс сел, но не расслабился. Он смотрел на меня с прищуром, оценивающе, будто решал, с какой стороны подступиться.

— Вы проделали хорошую работу, — начал он неожиданно. — Я должен признать, дети выглядят… неплохо.

— Спасибо, — ответила я настороженно.

— Но этого недостаточно.

Я молчала, ждала продолжения.

— Совет обеспокоен, — продолжил он. — Академия эмоциональной магии — проект необычный. Рискованный. Многие считают, что доверять драконьих детей человеку без магии — безответственно.

— У меня есть результаты, — сказала я. — Вы их видели.

— Результаты есть, — согласился он. — Но они не гарантируют стабильности. Кто знает, что будет через месяц? Через год? Вы человек, леди Вера. Ваша жизнь коротка. Ваши методы непроверенны. Ваше влияние на детей… непредсказуемо.

— Вы хотите закрыть Академию? — спросила я прямо.

Он усмехнулся.

— Я хочу предложить вам сделку.

Я насторожилась ещё больше. От драконьих сделок обычно не жди добра.

— Какую?

— Вы уходите, — сказал он просто. — Добровольно, тихо, без скандала. Получаете хорошую сумму — достаточную, чтобы жить безбедно до конца своих дней где-нибудь в человеческих землях. А Академия переходит под управление Совета. Мы назначим драконьего ректора, который продолжит ваше дело. В рамках разумного, конечно.

Я смотрела на него и не верила своим ушам. Он серьёзно? Он думает, я продамся? Продам детей, которых полюбила? Продам Артема? Продам всё, что строила три месяца?

— Нет, — сказала я.

Он поднял бровь.

— Подумайте, леди Вера. Сумма очень щедрая.

— Нет, — повторила я твёрже. — Академия — моя жизнь. Мои ученики — мои дети. Я не брошу их ради денег.

Лорд Старкс вздохнул, будто ожидал этого ответа, но надеялся на другое.

— Вы совершаете ошибку, — сказал он. — Совет не отступится. Мы найдём способ закрыть эту… затею. Рано или поздно.

— У вас нет оснований.

— Основания найдутся, — усмехнулся он. — Всегда находятся. Достаточно одного несчастного случая. Одной жалобы. Одного письма от влиятельного родителя.

Я встала. Руки дрожали, но голос звучал ровно.

— Лорд Старкс, разговор окончен.

Он тоже поднялся. На пороге обернулся.

— Вы пожалеете, — сказал он тихо, почти ласково. — Очень скоро.

И вышел. Я стояла посреди кабинета, глядя на закрывшуюся дверь, и чувствовала, как внутри разрастается холод. Не тот холод, от которого стынет кровь, — другой, липкий, тошнотворный холод страха. Он угрожал. Не абстрактно — конкретно. Один несчастный случай. Одна жалоба.

Я знала, что драконы умеют быть жестокими. Знала, что Совет не прощает неповиновения. Знала, что они могут сделать мою жизнь невыносимой. Но я не ожидала, что это случится так скоро. Я опустилась в кресло и закрыла глаза. В голове гудело. Мысли путались, натыкались друг на друга, разбегались. Нужно рассказать Игнатию. Эта мысль пришла первой. Он должен знать. Он — лорд Чернокрылый, глава Академии, дракон, за которым сила и власть. Он сможет защитить. Он…

Он не разговаривает со мной. Он избегает меня. Он отворачивается, когда я вхожу. Я открыла глаза и посмотрела на дверь, за которой скрылся инспектор. Где-то там, в этом же здании, ходит Игнатий. Может быть, сейчас он в своём кабинете. Может быть, ждёт отчёта. Может быть, даже волнуется. Но придёт ли он, если я позову? Захочет ли слушать? Поверит ли? Или снова скажет, что я слишком эмоциональна, что сама виновата, что надо было молчать и не провоцировать? Я вспомнила наш последний разговор. Его холодные глаза. Его слова: "Ты слишком эмоциональна. Это навредит Академии". Если я приду к нему сейчас и расскажу об угрозах, он решит, что я права? Или что я сама довела ситуацию до кризиса?

Я не знала. И это незнание было хуже всего. Я решила подождать. Глупая ошибка. Самая глупая в моей жизни. Но тогда, в тот момент, в пустом кабинете, с дрожащими руками и стучащим сердцем, мне казалось, что так будет правильно. Я справлюсь сама. Я всегда справлялась сама. А Игнатий… пусть он остаётся в своём ледяном панцире. Мне не нужна его защита, если за неё надо платить молчанием и отчуждением. Я встала, поправила платье, глубоко вздохнула и вышла в коридор.

День продолжался. Дети ждали. Я не могла позволить себе раскисать. Вечер наступил незаметно. Инспекция уехала, не прощаясь. Дети разбрелись по комнатам. Академия погрузилась в тишину, только ветер выл за окнами, предвещая грозу.

Я сидела в библиотеке, с книгой в руках, но не читала. Смотрела на огонь в камине и думала. О том, что сказал лорд Старкс. О его угрозах. О том, как легко они могут разрушить всё, что я построила. Один несчастный случай. Одна жалоба. Достаточно подкупить слугу, подстроить падение, испортить еду, напугать ребёнка. Драконы умеют делать такие вещи тонко, незаметно, без следов. Я не защищена. У меня нет магии. Нет власти. Нет связей. Есть только любовь детей и моя вера в то, что я делаю правильно. Этого мало. Слишком мало. Дверь библиотеки скрипнула. Я подняла голову и увидела Артема. Он стоял на пороге в ночной рубашке, босиком, с растрёпанными волосами и смотрел на меня с тревогой.

— Вера, — сказал он тихо. — Ты почему не спишь?

— Не могу, — ответила я. — Думаю.

Он подошёл, забрался в кресло рядом и прижался к моему плечу.

— О чём?

— О разном. О взрослых делах.

— О папе?

Я вздохнула. Артем слишком хорошо меня чувствовал.

— И о папе тоже.

— Он сегодня был злой, — сказал мальчик. — Я видел его после обеда. Он ходил по кабинету и сжимал кулаки. А потом улетел куда-то. Вернулся только вечером.

Я насторожилась.

— Улетел? Куда?

— Не знаю. Но когда вернулся, был ещё злее.

Я задумалась. Может, он тоже говорил с инспекцией? Может, ему тоже угрожали? Может, поэтому он избегает меня — не потому, что не хочет видеть, а потому что пытается защитить? Но если так, почему он не приходит? Почему не говорит? Почему молчит и прячется, оставляя меня одну с моими страхами?

— Артем, — сказала я осторожно. — Ты не знаешь, папа… он вообще со мной разговаривать собирается?

Мальчик посмотрел на меня серьёзно.

— Собирается. Он просто боится.

— Чего?

— Что ты уйдёшь, если он скажет что-то не то.

Я замерла.

— С чего он взял?

— Не знаю. — Артем пожал плечами. — Он всегда так боится. С мамой тоже боялся. А она ушла. Не потому, что он сказал, а потому что боялась сама. Я не понимаю, но это как круг. Один боится, другой боится, и никто не говорит.

Я смотрела на этого маленького мудрого дракончика и чувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Он был прав. Круг страха. Игнатий боится, что я уйду, и потому отталкивает меня. Я боюсь, что он меня не любит, и потому не иду первой. И мы ходим по кругу, отдаляясь всё больше.

— Что мне делать? — спросила я шёпотом.

— Иди к нему, — сказал Артем просто. — Он ждёт.

Я посмотрела на часы. Полночь. Поздно. Но, может, именно сейчас, когда весь мир спит, и можно снять маски? Я встала. Артем соскользнул с кресла и взял меня за руку.

— Я с тобой?

— Нет, маленький лорд. Иди спать. Я сама.

Он кивнул и побрёл к двери. На пороге обернулся.

— Вера?

— Да?

— Не бойся. Он не кусается.

Я улыбнулась сквозь слёзы.

— Знаю.

Дверь закрылась. Я постояла минуту, собираясь с духом, а потом вышла в коридор. Поднялась на третий этаж. Подошла к его кабинету. Под дверью горел свет. Я подняла руку, чтобы постучать, и замерла. А что я скажу? "Здравствуй, я передумала быть гордой"? "Извини, что накричала на тебя"? "Мне страшно, и мне нужна твоя защита"?

Рука опустилась. Я стояла в коридоре, смотрела на свет под дверью и не могла заставить себя постучать. Слишком много всего накопилось. Слишком долго мы молчали. Слишком глубоко засела обида. Я развернулась и пошла обратно. В свою комнату. В свою постель. В свои мысли, в которых он был везде, но никогда — рядом.

Утром я проснулась с твёрдым решением молчать. Не рассказывать ему об угрозах. Справляться самой. Доказывать, что я чего-то стою. Что я не просто слишком эмоциональная человечка, а сильная женщина, которая может постоять за себя и за своё дело. День начался с тяжёлой головой и ощущением, что мир сдвинулся с привычной оси и теперь катится куда-то под откос, а я пытаюсь удержать его голыми руками, но пальцы скользят, и сил почти не осталось.

За окном лил дождь. Не просто дождь — настоящий ливень, который обрушился на Академию ещё ночью и теперь барабанил по стёклам, завывал в трубах, заставлял ветки деревьев биться о стены, словно просились внутрь, спасаясь от непогоды. Небо было серым, тяжёлым, низким — казалось, до него можно дотянуться рукой, если встать на цыпочки и поднять ладонь. И эта серость давила, наваливалась на плечи, пробиралась под кожу, смешиваясь с моими собственными страхами и сомнениями.

Я лежала в кровати, глядя в потолок, и прокручивала в голове вчерашний разговор с лордом Старксом. Его угрозы. Его уверенность, что он добьётся своего. Его слова о том, что я пожалею. Я не рассказала Игнатию. Прошло уже два дня, а я всё молчала. Каждое утро я просыпалась с мыслью, что сегодня скажу, и каждый вечер ложилась с мыслью, что завтра обязательно нужно сказать. Но между этими утром и вечером происходила жизнь — занятия, дети, бесконечная текучка, — и в этой жизни было слишком много всего, чтобы найти момент и признаться в собственной слабости.

Или я просто боялась. Боялась, что он снова скажет что-то холодное и отстранённое. Боялась, что он сочтёт меня слабой и неспособной защитить Академию. Боялась, что его реакция докажет то, что я и так подозревала: я здесь одна. Совсем одна. Я села в кровати и посмотрела на дверь. Иней сегодня тоже был — тонкая полоска у порога, уже тающая, почти невидимая. Он приходил. Каждую ночь. Стоял под дверью. Не стучал.

Что он там делал? Просто стоял? Смотрел на деревянную створку, за которой я спала? Думал обо мне? Или это было просто бессознательное движение, привычка проверять, всё ли в порядке, прежде чем уйти в свой холодный кабинет и сидеть там до утра? Я не знала. И это незнание сводило с ума.

В дверь постучали — не тихо, не ночной стук, а обычный, утренний, и я узнала голос служанки, которая сообщила, что завтрак подан. Я ответила, что скоро спущусь, и начала одеваться. Сегодняшний день не предвещал ничего необычного. Обычные занятия. Обычные дети. Обычное напряжение, которое стало моим постоянным спутником. Я спустилась в столовую, налила себе чай, села за стол. Артем был уже здесь — сидел напротив и смотрел на меня с тревогой.

— Ты опять не спала? — спросил он.

— Спала, — соврала я.

— Врёшь. У тебя глаза красные.

Я вздохнула. От него невозможно было ничего скрыть.

— Немного не спала. Думала.

— О чём?

— О разном. О взрослом.

Артем нахмурился, но ничего не сказал. Близнецы ворвались в столовую с шумом и гамом, и разговор прекратился сам собой. Занятия прошли ровно, без происшествий. Близнецы сегодня были на удивление спокойны — может, потому что дождь за окном отвлекал их, и они всё время смотрели на струи воды, стекающие по стеклу. Лисандра рисовала, не поднимая головы, и я заметила, что на её рисунках мать становится всё меньше, а девочка в центре — всё больше. Прогресс. Торн молча лепил в песочнице, создавая сложные конструкции с башнями и мостами. Артем помогал ему, и они тихо переговаривались, склонившись над песком. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло. Это было моё. Всё это — моё. Мои дети. Моя работа. Моя жизнь. И никому не позволено это отнять.

После обеда я отпустила детей отдохнуть, а сама села заполнять отчёты. Бумажная работа была моим личным адом — я терпеть не могла писать, но приходилось. Совет требовал документов, и я их предоставляла, стараясь, чтобы в каждой строчке чувствовалась уверенность и компетентность. В дверь постучали. Я подняла голову и увидела Торна. Он стоял на пороге, бледный, с опухшими глазами, и я сразу поняла — случилось что-то ужасное.

— Торн? — Я встала, отодвигая бумаги. — Что случилось?

Он молчал. Только смотрел на меня, и в этом взгляде было столько боли, что у меня сердце перевернулось.

— Иди сюда, — сказала я мягко, протягивая руку.

Он подошёл. Медленно, как зверёк, который боится, что его ударят. Остановился в шаге, не решаясь приблизиться.

— Рассказывай, — попросила я.

— Отец приходил, — выдохнул он. Голос сел, сорвался. — Опять. Требовал, чтобы я уходил. Говорил, что я позор рода, что из меня ничего не выйдет, что я слабак, который прячется за юбку человечки.

Я сжала кулаки, чтобы не выругаться вслух.

— Он был здесь? В Академии?

— Нет. — Торн покачал головой. — Он прислал письмо. Магическое. Оно само заговорило его голосом. Я не хотел слушать, но оно само…

Он не договорил, всхлипнул и вдруг шагнул ко мне, уткнулся лицом мне в плечо и разрыдался. По-настоящему, навзрыд, судорожно, как плачут дети, когда боль становится невыносимой. Я обняла его, прижала к себе, гладила по спине, шептала какие-то глупости про то, что всё будет хорошо, что он сильный, что он справится, что я рядом. Он плакал долго. Я не торопила, не останавливала. Просто держала его в объятиях и чувствовала, как по моим собственным щекам текут слёзы. За него. За всех детей, которым достались такие родители. За несправедливость мира, в котором любовь измеряется силой, а слабость — преступление.

Я не знаю, сколько мы так простояли. Может, минуту. Может, час. Время потеряло смысл. Только его всхлипы и мои руки, гладящие взъерошенные волосы. А потом дверь распахнулась. Я подняла голову и увидела Артема. Он стоял на пороге и смотрел на нас. На меня, обнимающую Торна. На Торна, плачущего у меня на плече. На эту картину, которая в его детском восприятии могла значить только одно: меня уводят. У меня есть кто-то ещё. Я больше не только его.

— Артем, — начала я, — это не то, что ты…

Но он не дослушал. Развернулся и выбежал. Топот маленьких ног быстро стих в коридоре. Я замерла, не зная, что делать. Торн поднял голову, вытер слёзы и посмотрел на меня.

— Идите, — сказал он тихо. — Я сам.

— Торн…

— Идите. — Он отстранился, выпрямился. — Спасибо. Я уже лучше.

Я колебалась секунду, но потом кивнула и выбежала в коридор. Артема нигде не было. Я обежала второй этаж, заглянула в классы, в библиотеку, в столовую. Пусто. Поднялась на третий — нет. Спустилась на первый — тишина. Сердце колотилось где-то в горле. Маленький дракон, обиженный, злой, с его нестабильной магией, мог натворить таких дел, что потом не расхлебать. Я остановилась посреди холла, пытаясь отдышаться и сообразить, куда он мог пойти. И тут меня осенило. Его комната. Я взлетела по лестнице на второй этаж, пробежала по коридору и распахнула дверь в его спальню.

Тишина.

Комната казалась пустой. Кровать заправлена, игрушки на месте, на столе — недорисованный рисунок. Я уже хотела выбежать обратно, когда заметила движение. Из-под кровати торчали две маленькие босые пятки. Я выдохнула, прикрыла дверь и медленно подошла. Опустилась на колени, заглянула под кровать. Артем сидел в самом углу, обхватив колени руками, и смотрел на меня. Щёки мокрые, глаза красные, губы плотно сжаты.

— Артем, — позвала я тихо. — Выходи.

— Нет.

— Пожалуйста.

— Нет.

Я вздохнула и села на пол, прислонившись спиной к кровати. Так, чтобы быть рядом, но не давить.

— Ты злишься на меня, — сказала я.

Молчание.

— Я понимаю, почему. Ты увидел, как я обнимаю Торна, и подумал…

— Я ничего не подумал! — выкрикнул он из-под кровати. Голос дрожал.

— Подумал, — мягко сказала я. — Что я люблю его больше. Что ты для меня теперь не важен.

Тишина. Потом шмыганье носом.

— А разве нет? — спросил он тихо.

Я не выдержала. Легла на пол, заглянула под кровать, чтобы видеть его лицо.

— Артем, посмотри на меня.

Он поднял глаза. В них была такая боль, что у меня сердце разрывалось.

— Ты для меня особенный, — сказала я твёрдо. — Самый особенный во всём мире. Ты был первым, кого я полюбила здесь. Ты мой маленький лорд, мой помощник, мой друг. И никто, слышишь, никто не займёт твоё место.

— А Торн?

— Торн — мой ученик. Ему больно, и ему нужна была поддержка. Как тебе когда-то. Помнишь, как ты плакал по ночам, а я сидела рядом и гладила тебя по голове?

Артем молчал, но в глазах появилось сомнение.

— Я люблю всех своих учеников, — продолжила я. — Близнецов, Лисандру, Торна. Но по-разному. Их — как наставник. А тебя — как… — Я запнулась, подбирая слово. — Как семью. Ты мой. Понимаешь?

Он шмыгнул носом и чуть-чуть подвинулся ко мне.

— Правда?

— Правда.

Артем смотрел на меня пристально, не отводя взгляда. И вдруг неожиданно сказал:

— Он тебя тоже любит. Ты знаешь об этом?

— Артем…

— Вы оба глупые, — перебил он. — Он боится, ты боишься. А я из-за вас страдаю.

Я не нашлась что ответить. Потому что он был прав. Абсолютно прав. Мы оба боялись, и из-за этого страдал он — маленький мальчик, который хотел только одного: чтобы его семья была вместе.

— Вылезай, — сказала я наконец. — Хватит под кроватью сидеть.

Он вылез. Медленно, неохотно, но вылез. Уселся рядом со мной на пол, прижался плечом.

— Ты ужинать будешь? — спросила я.

— Нет.

— Почему?

— Не хочу.

— Артем…

— Я не буду есть, пока вы с папой не поужинаете вместе, — заявил он твёрдо. — И магию использовать не буду. И вообще ничего не буду.

Я уставилась на него.

— Ты шантажируешь меня?

— Да. — Он поднял подбородок. — Вы оба глупые. Кто-то должен вас заставить.

Я хотела рассердиться. Хотела сказать, что так нельзя, что взрослые сами разберутся. Но вместо этого вдруг почувствовала, как к горлу подступает смех. Истерический, немного безумный, но смех.

— Ты понимаешь, что это не работает? — спросила я.

— Почему?

— Потому что я не могу заставить твоего папу ужинать со мной, если он не хочет.

— Захочет, — уверенно сказал Артем. — Он всегда делает то, что я прошу. Почти всегда.

Я посмотрела на него. На этого маленького манипулятора, который сжимал мою руку и смотрел на меня с такой надеждой, что отказать было невозможно.

— Ладно, — сдалась я. — Я попробую.

Он просиял.

— Честно?

— Честно. Но если он откажется, ты всё равно будешь ужинать.

— Посмотрим, — загадочно ответил Артем.

Я вздохнула. Спорить было бесполезно. Вечер наступил слишком быстро. Я стояла перед дверью в кабинет Игнатия и не могла заставить себя постучать. В руках дрожал листок с запиской от Артема, который он вручил мне лично и велел передать отцу.

Папа, приходи сегодня ужинать. Мы с Верой ждём. Если не придёшь, я обижусь навсегда. Твой сын Артем.

Детский шантаж в чистом виде. Но сработает ли? Я подняла руку и постучала. Тишина. Потом шаги. Дверь открылась. Игнатий стоял на пороге в той же рубашке с закатанными рукавами, что и в прошлый раз, когда я видела его в библиотеке. Тёмные круги под глазами стали ещё глубже, скулы заострились, взгляд — уставший, измученный, но при виде меня в нём мелькнуло что-то живое.

— Вера, — сказал он. Голос хриплый, будто он не говорил целый день.

— Я от Артема, — выпалила я и протянула записку.

Он взял, прочитал. На лице ничего не отразилось.

— Он шантажирует нас, — добавила я. — Отказывается ужинать, пока мы не поужинаем вместе. И магию использовать не будет.

Игнатий закрыл глаза на секунду. Когда открыл, в них была усталость и что-то похожее на вину.

— Прости, — сказал он тихо. — Это я виноват.

— В чём?

— Во всём. — Он посмотрел на меня. — Я пойду. Скажи ему, что я буду.

— Хорошо.

Мы стояли друг напротив друга, и между нами снова повисла эта тягучая тишина, полная того, что мы не говорили вслух.

— Вера, — начал он.

— Что?

Он покачал головой.

— Ничего. До ужина.

Дверь закрылась. Я осталась в коридоре одна, прижимая к груди пустые руки, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.

Ужин был самым неловким событием в моей жизни. Мы сидели за круглым столом в малой столовой — я, Игнатий и Артем между нами, сияющий как начищенный самовар. На столе стояли блюда, которые слуги принесли по особому распоряжению Артема — он лично составлял меню, и теперь смотрел, как мы едим, с видом генерала, наблюдающего за битвой.

— Вкусно? — спросил он, когда я откусила кусочек запечённого мяса.

— Очень, — ответила я.

— А ты, пап?

— Да, — коротко ответил Игнатий.

— А почему вы не разговариваете?

Мы переглянулись. Я отвела взгляд первой.

— Мы разговариваем, — сказал Игнатий.

— Нет, не разговариваете. Вы молчите и смотрите в тарелки.

Я заставила себя поднять голову и посмотреть на Артема. Потом перевела взгляд на Игнатия. Он тоже смотрел на меня.

— Как прошёл день? — спросил он официально.

— Хорошо, — ответила я так же официально. — У Торна был тяжёлый разговор с отцом. Пришлось утешать.

— Я слышал, — кивнул Игнатий. — Лорд Айсфелл приходил утром. Я его не пустил.

Я удивилась.

— Ты?

— Он хотел видеть сына. Я сказал, что по правилам Академии визиты родителей только по предварительной записи и в присутствии наставника. Он ушёл, но прислал письмо. Магическое.

— Торн его получил, — сказала я. — И очень расстроился.

— Знаю. Я уже отправил жалобу в Совет. Нарушение протокола.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то тает. Он защищал их. Моих детей. Наших детей. Даже когда мы не разговаривали, он делал то, что нужно.

— Спасибо, — сказала я тихо.

Он кивнул. Артем переводил взгляд с меня на отца и обратно, и на его лице расцветала улыбка.

— Вы говорите, — констатировал он. — Уже хорошо.

— Артем, — начала я, — мы и так…

— Нет, не так, — перебил он. — Вы ссорились. Я знаю. Я чувствую. А сейчас вроде не ссоритесь.

Мы снова переглянулись. Игнатий чуть заметно покачал головой — не вмешивай, мол.

— Мы не ссоримся, — сказал он. — Мы просто… устали.

— От чего?

— От работы, — ответил я.

— От ответственности, — добавил Игнатий.

Артем посмотрел на нас с сомнением.

— А от меня вы устали?

— Нет, — сказали мы хором.

Он улыбнулся, довольно, как кот, который наконец добился своего.

— Тогда ешьте. А потом будем пить чай с пирожными. Я специально заказал.

Мы ели. Молча, но уже не так напряжённо. Иногда я ловила взгляд Игнатия на себе, и в этом взгляде не было холода. Только усталость и что-то ещё, что я боялась назвать вслух.

После ужина Артем пил чай с тремя пирожными сразу и довольно жмурился. Я пила просто чай, потому что кусок в горло не лез. Игнатий сидел с чашкой в руках и смотрел в окно, за которым давно стемнело и дождь наконец стих, оставив после себя только мокрые стёкла и влажную тишину.

— Пап, — сказал Артем, доев последнее пирожное. — А ты проводишь Веру до комнаты?

Я поперхнулась чаем.

— Артем!

— Что? — Он сделал невинные глаза. — Темно же. А вдруг она заблудится?

— Я не заблужусь, я тут три месяца живу.

— Всё равно. Пап, проводишь?

Игнатий посмотрел на сына. В его взгляде было что-то странное — смесь усталости и нежности.

— Провожу, — сказал он.

Артем просиял. Соскочил с места, чмокнул меня в щёку, чмокнул отца (Игнатий замер от неожиданности) и убежал, крикнув на прощание: "Спокойной ночи!"

Мы остались одни.

— Хитрый, — сказала я.

— Весь в меня, — ответил Игнатий и вдруг чуть заметно улыбнулся.

У меня сердце пропустило удар. Он улыбнулся. По-настоящему, хоть и едва заметно. Впервые за столько дней.

— Идём, — сказал он, вставая.

Мы вышли в коридор. Шли молча. Он чуть впереди, я чуть сзади. Светильники горели вполсилы, создавая мягкий полумрак, и тени скользили по стенам, провожая нас. У двери моей комнаты мы остановились. Я смотрела на него, он смотрел на меня. Тишина была такой густой, что её можно было резать ножом.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Ему это нужно.

— Я знаю, — ответила я.

Он кивнул и уже собрался уходить, когда я спросила:

— А тебе?

Он замер.

— Что?

— Тебе это нужно? — повторила я. — Ужинать вместе? Быть рядом? Или ты только ради Артема?

Он долго молчал. Так долго, что я уже перестала ждать ответа. А потом сказал:

— Не важно, что нужно мне. Важно, чтобы вы были в безопасности.

— Мы в безопасности, когда ты рядом, — сказала я. — А когда ты уходишь, мы… я… не знаю, что думать.

Он посмотрел на меня. В его глазах было столько боли, что у меня сердце сжалось.

— Прости, — прошептал он.

И ушёл. А я осталась стоять у двери, прижимая руку к груди, в том месте, где снова горело его прикосновение, хотя он даже не коснулся меня сегодня.

Не важно, что нужно мне.

Врёшь, Игнатий. Врёшь. Потому что я видела твои глаза. Я видела, как ты смотрел на меня за ужином. Я видела ту улыбку, которую ты пытался спрятать. Тебе нужно. Так же, как мне. Но ты боишься. И я боюсь. И мы ходим по кругу, пока маленький мальчик пытается нас столкнуть, чтобы мы наконец поняли: бояться вместе не так страшно, как поодиночке. Я зашла в комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

Завтра будет новый день. Новые угрозы от Совета. Новые попытки достучаться до ледяного дракона. А сегодня я буду помнить его улыбку. И его слова. И его взгляд.

И надеяться, что однажды он перестанет убегать.