Академия им. ИГО. Эльф, девица, месть и... птица

— В некотором царстве, в некотором государстве жил Дабыл. Государство было маленькое, ценностей ни культурных, ни материальных не имело. Особенно за культурные обидно было. Так появилась Академия имени ИГО. 

— Имени кого? 

— Имени ИГО. 

— А расшифровать? 

— А кто расшифрует, тому сразу диплом без выпускных испытаний, почетная грамота, бюст в мраморе и посмертная слава. 

— Чего посмертная-то? 

— Шибко умных потому что нигде не любят, понятно?

Из выученических разговоров над книгой
об Истории великих свершений, открытий и казусов

*1*

— Руська! Руська, не спи! — заорали в щель под подушку, куда я спряталась от настырного утра. — Сваты!!

Сон как рукой сняло, а ноги узлом завязало. И одеялом немножко. Потому я как вскочила, так и сверзилась с высокой кровати кулем, грянувшись об пол локтями, еще и лбом приложилась. 

В голове гудело, будто в красильном чане, по опочивальне шальными курами носились сестрицы, наводя бедлам по сундукам и ларцам. Сталкивались, трясли перед моим помятым о разные поверхности лицом то лентами, то бусами, то батюшкиным подарком на именины — красным сарафаном из заморского шелка.

Солнце играло золотом на складках дорогой ткани, жалило глаза и добавляло звезд к имеющимся от набухающей на лбу шишки.

— Гранатовые или жемчужные? — как торговка на рынке бряцала бусами Онеша, оттесняя Серебряну с сарафаном.

— Венец какой наденешь? — донимала Смольна, ужом втираясь между ними обеими.

— А рубашку? Рубашку? — выкрикивала из сундука с исподней одежей Миланка.

Миланин зад торчал, сама Милана с головой отдалась любимому — копошению в нарядах.

Рубашки и сорочки вспархивали лебедями и валились на пол, цеплялись за крышку, повисали на резной раме зеркала...

От примерившего уже вторую рубашку зеркала, выпучив зеленющие глаза, надвигалась Лада с ворохом лент во рту — потому молча — и с гребнем в приподнятой руке. Как богатырь с мечом на татя.

Я струсила и попыталась уползти под кровать.

Почти уползла даже. Осталось только одеяло подтянуть…

Онеша побросала бусы в ларец, ларец на пол (мимо полки промахнулась) и вцепилась в одеяльный хвост, выволакивая меня обратно.

— А-а-а! — поддавшись панике завопила я и намертво уперлась босыми пятками в пол. — Какие сваты? Как сваты? Я же в Академию!

— Вот… дурнина, — пыхтела Онеша, продолжая тянуть меня на себя рывками, как слишком тяжелый невод, насобиравший помимо рыбы, камней, тины и снулого топляка вместе с берложной корягой. — Там… полный… двор, а она у… упирается!! — Одеяло хрустнуло ромбами, я как на салазках подъехала к сестрице, а та зловещим голосом прямо в мои глаза по ковшику: — Кто позавчера ныл, что не нужен никому даже с приданым, да так расстарался, что силу упустил, и ручей купцу Кальке двор подтопил? Мм? Вот батюшка и того.

— Что того? — удавленником просипела я, мигом нарисовав в голове вдового Кальку, грузного дядьку с маслеными глазами, лысиной от бровей до хребта и по-оборотневому волосатыми ушами и руками. У него даже на ладонях мех был, а из ворота рубахи нечесанной куделей торчал. |

*2*

— Сваты же! — отплевавшись от лент, Лада взмахнула ими же в сторону окна, откуда как раз донеслась новая порция «ятей».

Нежатка проследил за мелькнувшими хвостиками, наморщил лоб, старательно соображая, а я заподозрила неладное.

Бывает, ты младшая, любимая дочь, но чувствуешь себя приживалкой. Все кругом взрослые и умные, заботой окружили, хоть волком вой, советуют, подсказывают, поправляют, учить пытаются.

Я бы и рада, но родовой магии кот наплакал. Как раз если разревусь, и выходит. То ушаты с мисками из берегов, то еще какая дурость. Потоп, дождь стеной, лужи с головастиками, родник в нужнике… Обернуться никак, хоть неделю в пруду сиди, а сестры по малейшему хотению. Только завидовать с берега, как они в озере хвостами плещут.

Красоты девичьей… По сусекам. От батюшки туесок, от матушки ковшик, да от матушкиной родни из Заповедной кущи, где бабуля Ягода Костянична живет, охапочка. Волос темный, но в рыжину, глаза странные, росточком не вышла и прочими статями. Не удивительно, что при таких сестрах мне разве что за вдовца вроде Кальки. А я в Академию хотела. Когда женихов нет, в книжках утешения искать самое то. Свет клином на замуже этом сошелся? За Кальку я и так успею, а в Академию позже восемнадцати весен не берут.

— Какие еще сваты? — так ничего и не надумав, удивился Нежат. — Приснилось вам что ли? Нет никаких сватов.

— А Калька? — на всякий случай уточнила я, поднимаясь и неуклюже вползая задом на кровать. Сердце в животе надеждой бухало, какие уж тут уклюжести? Воткнутый Ладой гребень, кажется, так и торчал в волосах, потому что братец разулыбался мне как княжне — задорно и с дурниной. |

*3*

На этом же сундуке меня и сморило. Вот досада, так хотела своими глазами, а не по ясновидению, посмотреть, как легкий путь будут открывать: «скатертью-дорогой», «рукой подать» или клубок заговоренный пустят. Что там в блюдце разглядишь… Но раз меня сморило, то путевой чародей точно не клубком. 

Обоз стоял. Лошадки фыркали, говорил кто-то. От лежания в неудобной позе все кости застыли, будто я не я, а бабуля Ягода, а на щеках резьба с крышки. 

— Эй, вымученица. — Меня деликатно потолкали в плечо, я разогнулась. — Экая краса расписная! — хохотнул бородатый возница, разглядев на моих щеках то, что я подозревала. — Поди погуляй, пока стоим, по надобности сбегай, потом долго не станем. 

— А мы где? — Я разглядывала рощу, вокруг которой выгибалась дорога, широкую поляну с навесом, где можно купить поесть-попить, за кустами на краю жались будочки, а к ним переминалась очередь. Сурового вида усач в картузе и синей рубахе поглядывал, чтоб особо нетерпеливые мимо будок в рощу не бежали, и так, за порядком. 

— Граница тридесятого. «Рукой подать» только до границы можно, а дальше своим ходом. Правило такое. С обозом до Перепутья, а потом я тебя скоренько до самого ИГОГО. 

— ИГО, а не игого! — возмутилась я, но дядька только закрякал в кудри над губой и пошел к навесу, довольный что собой, что своей шуткой. 

А про правило я знала. И про правило, что от границы своим ходом без чародейства, и что опоздать никак нельзя, потому как кто позже срока явится, чар-пологом не пройдет. И даже если вовремя, можно не пройти. Никто, кроме, может, Премудрых в Академии, не знает, отчего одних пропускает, а других нет, будь ты самый могучий богатырь, чаровник, умник или искусник. Главное, не младше восемнадцати весен.

Снаружи полог как радуга пузырем, а вблизи не видно. Не поймешь даже, когда войдешь. Только если пропустит, ворота Академии откроются, а если нет — тогда все. 

С одной стороны Академии — Чар-град. Городок небольшой, вроде наших Ручейков. Там просто люди-нелюди живут разные, кто в Академии работает, и так просто живут, как в любом городе. 

С другой стороны — Туманозеро, с третьей — Густолес, с четвертой — луга да поля разнотравные, а дороги все, сколько в Тридесятом ни есть, все к Академии ведут. Так в книжице написано. 

Я книжицу про Академию ИГО до корки зачитала. В ночь перед отъездом читала тоже, потому спала так поздно. 

Для учения есть факультет чародейства, факультет искусств, ратное дело и мирные науки. На чародейском учат травничеству и лекарству, стихийной и природной магии, магии перемен и вещей. И хотелось бы чародейству, но тут уже как чар-полог решит. Главное, как наруч появится, быстренько к Академии бежать, к своим воротам. 

Я бы любому учиться пошла, только бы не возвращаться — не заклюют, так замуж или бабуле в Заповедную Кущу сплавят. Она давно на меня зуб точит. Как приедет, так и смотрит, как на каравай.

Мама после таких смотрин всегда вздыхала, батюшка посмеивался, а сестры вообще гусынями гоготали и подначивали про ожидающие меня ступы и курьи ноги, если за ум не возьмусь.

Ягини всегда младшим дочкам науку передают, мама моя у бабули как раз младшая была. А потом возьми и сбеги в Озерный край за проезжим водяным. 

Не полюбил бы Водян Родникович красавицу Ажину больше жизни, так и увести бы не смог. Пуща бы не выпустила. Так что бабуля постращала и смирилась, а как я родилась, в гости зачастила. Но в Кущу как за Кальку замуж: не больно хочется и всегда успеется.

До того как отправились, я успела сбегать, как возница советовал, погулять: и к будочкам, и ароматного взвара под навесом попить из берестяного стаканчика, как на ярмарке, и поглазеть-поудивляться на потешных чуров с ладошку размером и на кривовато намалеванные на картонках с благословениями лики почитаемых народных воителей Илия, Добрына и Илёху. Пирожков брать не стала, у меня свои.

Книжица лежала на коленях, и я то дом вспоминала, то в который раз любовалась видами. Если на такую картинку подуть — вид делается будто живой, его можно увеличить, отдалить.

Вот большой красный двор Академии, вот ратное поле со скамейками для зрителей, парк красоты сказочной и торжественная зала. Вот учебные палаты и залы классные. Вот выученические общежития и комнаты в них.

Кроме разглядывания видов я снова перечитывала про науки, как себя вести, когда в чар-полог войдешь, по пятому разу проверила, все ли грамотки нужные с собой, мечтала про всякое… 

Телега подпрыгнула, от толчка меня уложило лопатками на дно и присыпало узлами. Стало темно и душно.

*4*

Пока выбиралась, радовалась: хорошо, что мягкое. В телеге, кроме меня были только пушистые покрывала в скатках и два мои сундучка. Я одна в Академию. И дядька, который имени не назвал, выходит тоже туда, раз я с ним прямо еду?

Сундук, в котором, уж не знаю с чьей доброй руки, оказался бабулин подарочек, тоже сдвинулся. Но крышка больше не пыталась открываться, а кукуха — старинный крылатый почтарь — выглядывать. 

Мне только семь исполнилось, а Ягода Костянична, едва солнце встало, ступой примчалась и давай поздравлять. Мол, тебе уже семь, девка справная, замуж пока нельзя, но кукуха должна быть. И что блюдцы с яблоком — это бесье диво и непотребное разорение, так что без надежной кукухи никак. Ни письмо написать, ни голосовое отправить, ни орательное.

Главное, каждый год приезжает и просит, чтоб я ей кукуху показывала, потому что она вроде как по наследству не только мне, но и моим дочкам.

Даже тишком в дороге не избавиться. И не соврать, что потерялась. Кто ягине хоть раз врать пытался, знает — язык узлом завязывает в один миг.

Кукуха уже тогда была страшна, а сейчас и подавно. Да и стыдно. Будто мне сто восемнадцать, а не восемнадцать. Чудо-почта кругом, а я с кукухой. Хоть бы эта птичь уснула опять. Мне из-за этого подарка чп-ларец не купили. У сестер у каждой есть, у Нежата тоже есть, а мне…

— А у тебя кукуха, — отговаривался батюшка.

Сестры, как всегда, дразнились, но если попросить — одалживали. По чп-ларцу не только почту слать можно, там канал ясновидения с новостями, потешные байки, веночки-болталки по интересам, заказать еще разное можно. Без батюшкиного ведома не закажешь, но хоть посмотреть.

— Эй, вымученица, — обернулся возница, — вон твое ИГОГО живьем. Глянь, как блещет!

Я даже привстала, прикипев глазами к накрытому радужной чашей, чуть выпирающему вверх холму, увенчанному высокими в цвет неба башенками. Смотрела, пока за деревьями не скрылось.  @

— Скоро будем, — пообещал дядька.

Чтобы пройти чар-полог, только один день есть. Причем выехать в этот же день нужно, а прибыть до того, как солнышко садиться начнет. И никого не волнует, долго ли тебе ехать или коротко. Потому и чары нужны обязательно до границы.

Озерный край от Тридесятого далеко, конному две недели ехать. Но не дальше, чем из Восточного Салтаната, где джинны живут, или с Буян-острова, там еще морем сразу. К нам всего ближе Заповедная Куща. За ней и как бы вокруг — Ясноградское княжество, самое большое из Тридевятья. Оттуда к нам диковинки всякие везут вроде блюдец с ясновидением, ларцов чудопочты, негасимых светцов, постирай-корыт и другое разное, полезное и интересное. 

Княж-градов с землями разных много, помельче. А из больших за Пустопольем, за рекой Смородой — каганцарство Горынь. Там живут горыны, драконы-оборотни, и хлебы вкусные делают, особенно темный, кирпичиком, так и зовется — смородинский. Чернолесье есть, Навье царство и Светлый эльфийский лес. Или Благословенный. По-разному пишут. Это еще дальше, чем в Тридесятое. Так дальше, что у нас, когда ругаются, к навьим или в этот лес отправляют, еще и кривой дорогой. 

Ехали. Я снова подремать успела, обнимая книжицу, и во сне видела себя настоящей выученицей, а не как дядька-возчий с подначками дразнил. Обоз растянутым по дороге хвостом сворачивал к виднеющемуся в другой стороне поселению, тому самому Перепутью, отдаляясь, а наша телега вдруг встала. 

— Ох ты ж… Ну и дела.

— Какие дела? — распереживалась я, но уже сама разглядела шильду на столбе, вколоченном прямо посреди дороги, что сворачивала к скрытой тут за далеким лесом Академии, только краешек видно было.

— Объезд.

— А долго? Через эту Втустепь? — разнервничалась я, когда разглядела, что на шильде написано.

— Добрый крюк, — почесал в макушке дядька.

Ох… 

Вот стыдобище будет опоздать. Еще горше, чем если не примут. Батюшка и так потратился, путевые чары это вам не огород полить. А я еще проспала и обоз задержался…

В совершенно чистом небе над телегой гулей набухало мелкое темное облако.

— Давай без сырости только, успеем, — грубовато утешал возчий.

Я кивнула и постаралась успокоиться. Получалось плохо.

От автора. Обещанная подсказка к заданию. С этим лучше нежно и бережно. Ничего сверхъестественного: шесть рун — шесть букв.

*5*

Мы грохотали сейчас примерно такой, узкой, колдобистой, и вихляющей дороге, какой в Светлый лес посылают. У впряженной лошадки в родословной не иначе как призовые скакуны водились — так резво она взяла.

Сердце от волнения наверняка вытряхнулось бы, если бы телега с ним на пару не подпрыгивала, а я не отвлекалась на скатки с покрывалами, так норовившие на дорогу свалиться. А уж пылища за нами мелась! Прямо как песчаная буря в Салтанате.

Я отбила себе бока о свой же сундук, язык пару раз прикусила, но башенки и мерцающий над ними полог Академии приближались. И ворота Чар-града. В которых образовалась нервная очередь, как к будочкам в кустах на стоянке.

Дядька-возчик хитрым маневром умудрился влезть впереди медленно пристраивающейся тяжелой двуконной повозки и обернулся ко мне.

— Бирки дорожные на сундуках проверь, чтоб не отвязались, а сама ногами скоренько. Как чар-полог пройдешь, в ближайшие ворота прыгай.

— А как же… А вот тут же, — я потыкала в книжке, — написано, что в свои обязательно.

— Слушай, что старшие говорят, — сдвинул брови дядька. — Кыш с телеги.

Я спрыгнула, прихватив с собой только сумку с грамотками через плечо, куда второпях попихала остатки пирожков и книжку про Академию, которая никак пихаться не хотела.

— А если в другие ворота не пустит?

— Толкни посильнее. На вот. — Мне протянули оплетенную плоскую бутыль. — Хлебни и бегом.

— А там что?

— Богатырская сила, — хохотнул возчий. — За вещи не боись, Водяновна, я в ваше ОГОГО как раз еду. От ворот прямо. И по сторонам смотри. Стрелки там путеводные.

Я хлебнула, выпучила глаза, просипела «спасибо» и припустила между телег, повозок и карет.

На воротах у меня стребовали паспортную грамотку.

Покопошилась в сумке, которая как-то слишком уж оттягивала плечо, и показала.

В карточке был мой вид чуточку лохматый, испуганный и перекошенный, потому что писарь не предупредил, что прямо вот печатлеть будет, а я косу переплетала и не успела встать покрасивее.

К виду имелось описание.

— Русана Водяновна Озерина, седьмая дочь Водяна Родниковича Озерина из града Ручейки Озерного края. Восемнадцать весен, — читал усатый, как жук, стражий человек, поглядывал то на меня, то на вид, и хмыкал довольно. — Впервые вижу, чтоб один вид с другим так точно совпадал.

Я сейчас, получается, такая же лохматая? Чар-пологу не все ли равно будет?

— Не просватана?

— Я сюда учиться, а не… — пискнула я, а ушам от пристального взгляда усача жарко стало.

— Угу, угу, — перебивая, загудел страж, велел каменный кругляш погладить, и когда тот засветил зелененьким, подтверждая, что у меня в придачу к моим малиновым ушам чистые намерения, поставил в карточке новую печать, а меня в калиточку для пеших пропустил.

Сначала растерялась, столько тут народа толклось и толкалось. Потом, как дядька говорил, по сторонам глянула и по стрелочкам. Первую на тумбе с новостями заметила, и следом за ней сразу другая появилась прямо в воздухе. Чудеса.

Мчалась вприпрыжку. Опоздать боялась, и пятки припекало, будто дядькина травяная настойка, от которой и правда сил прибыло, до них добралась. Улица раздалась, задние дворы пропали и стрелка над головой тоже. Да и не нужна она была уже.

Чар-полог тихонько гудел чуть впереди, разбегаясь так далеко в стороны, что у меня глаз не хватало. От него меленько щипалось, а растрепавшаяся коса стала похожа на растопыренный кошачий хвост. На макушке, по ощущениям, тоже дыбилось.

— Вдохнуть, не дышать, — сказала я, как было в книжке писано, и шагнула.

— Трунь! — пропело. Будто над ухом гусельная струна лопнула.

Левую руку обдало теплом, и словно чьи-то спокойные и надежные пальцы поверх запястья обхватили. Стало так… хорошо. Как домой уставши пришла, а там свои ждут-волнуются.

Это что? Это меня приняли?

— Трунь, — пропело снова.

Вокруг заплясало радугами и блестками, будто свет по воде бежит. На руке, вытягиваясь прямо из чар-полога, как из волшебной кудели, кружевом плёлся сказочной красоты узор из адамантовых и сапфировых ниточек, а поверх каплями, будто быстро-быстро бисер нижется. Потом по наруч стиснул запястье, кольнуло, и опять раздался: «Трунь!»

Полог отодвинулся, я увидела каменную стену. Камни шевельнулись и двинулись в сторону, будто бы я на карусель гляжу. Только в карусели вместо лошадок и потешных возков — ворота.

Одни проехали, другие, третьи…

Наруч дернуло, стало горячо и отпустило.

Ой, мамочки… Проворонила?!

Но в книжке же писано было, самому к воротам бежать, а не что они на тебя бежать будут, а тебе в них прыгнуть нужно! Вот дурында, дядька возчий же так и сказал — прыгай!

— Трунь! — угрожающе и куда громче первых трёх «труней» загудело, стена ускорилась, я впилась взглядом в приближающиеся ворота и приготовилась сигать, как на Иванов день через костёр.

— Главное посильнее толкнуть, главное посильнее, — бормотала я.

Ворота, как назло, громадные и неприступные, с массивными железными кольцами почти поравнялись со мной.

— А-а-а-а! — оглушительно завопили и страшно затопотали непонятно где.

Сердце сигануло в пятки, я, подпрыгнув, — в ворота.

Створки распахнулись, раздалось очередное дребезжащее «трунь», а я заполошной курой влетела во двор… полный полуголых плечистых парней.
__________________
по сладкой цене   
по тэгу
и по тэгу 

*6*

Ноги как приморозило, шевельнуться не могла, и всё вокруг сделалось медленное, будто вода в омуте.

Ага, вода… А в этой воде крутобокие карпы, гладкие налимы, откормленные лещи, караси и… сом.

Вместо положенных сомам усов у великана была тонкая длинная косица на самой макушке бритой головы. Из-за упертых в бока кулачищ, обмотанных кожаными шлеями, плечи казались огромными. Грудь и… Я в его один сапог обеими ногами влезу — тесно не будет. Главное, грудь голая, а руки волосатые, прямо как у Кальки.

И когда «сом» передо мной воздвигся, я про других парней и думать забыла: этот разом полдвора собой заслонил. Разве что там за ним что-то мельтешило, и чувство было какое-то… незнакомое. Волнительное. 

Но тут и так всё волнительное и незнакомое: место чужое, «рыбов» этих разных в одних штанах, кто со щитами, кто с оружием, кто сам по себе, полный ушат, и «сомище» огромное.

Я попятилась, позади знакомо «трунькнуло».

Ураганный сквозняк от не успевших как следует закрыться и повторно распахнувшихся врат поднял случайные соломинки, немножко пыли... и мой сарафан.

Кажется, у меня не только уши вспыхнули, но и колени до середины бедра (как раз там начиналось кружево нижней рубашки) зарумянились.

Одернуть сарафан не успела. Сквозняк оказался горазд не только подолы задирать. Меня с дурной силой пнуло в спину прямиком в голый, весь в комках мышц подтянутый «сомовий» живот.

И почти тут же отпружинило, как от поставленного торчком тюфяка. 

Прижатая между мной и великаном сумка, в которую я вцепилась, как дурной топлец за корягу, хрипловато вякнула и плюнула добром во все стороны. Меня же опрокинуло на что-то мягкое, брыкливое, тонко пищащее и сыплющее смущенными басовитыми «ядями». 

Странные звуки сопровождались многоголосым «рыбьим» хохотом. «Сом» и тут выделился. Его «гхы-гы-гы» как из бочки, а затем полшажочка, протянутая лапища с растопыренной пятерней и предложение хвататься только за эти пальцы порядка не добавили. 

Зато порядок сам собой вдруг сделался, когда на скромное, но крепкое и основательное крылечко вышел такой же крепкий и основательный дядечка в суровой рубахе и кожаном нагруднике с тисненым солнышком о тридесять лучей. Что там в центре было — затерлось, но, наверное, знак Академии. 

Хохот тоже стих. А парни живенько похватали неразобранные щиты, мечи и другое тренировочное оружие со стоек и потянулись оглядывающейся и иногда похрюкивающей и покашливающей вереницей прочь. Воевода (а кто бы еще одной бровью «рыбов» угомонил) ушел последним. 

У него в темных волосах и ухоженной бороде блестело серебряной ниткой, плечами и статью он ничем своим выученикам не уступал, а некоторых так и превосходил. Особенно того, что перед ним шел.

Светловолосый, растрёпанный парень со сбившейся набок кривой косой, неказистый на фоне прочих и единственный, кто, кроме воеводы, в рубашке был, дёргал плечом, будто соломы под воротник нахватал, и правую руку разглядывал странно, зажав свой меч под мышкой. Успела заметить, когда на четырёх, попутно подбирая попавшиеся на пути грамотки, отползла от сшибивших меня девчонок.

Одна была беленькая, стройная синеглазка с гладкой толстенной косищей в пояс, другая темненькая, кудрявая, высокая, статная и вся такая… фигуристая и налитая, как каравай. Так и хотелось руками себе помочь, очерчивая все эти румяные выпуклости. Но руки были заняты.

Поднялась. Стараясь совсем уж не мять — и так помялись — положила подобранные листы в недовольно шевелящуюся сумку, прижала, чтоб не ворочалась, отряхнулась. Поглазела в сторону, куда «рыбы» уплыли.

Если я правильно план-карту из путеводной книги помню, то в той стороне ристалище или полигон, а сама я… мы (девчонки, пыхтя, возились рядом) во дворе ратного факультета. Вон и стяг серый с алым со скрещенными на фоне щита мечом и молотом над крыльцом полощет. Да и стойки, с которых парни похватали оружие, оставив взамен на крюках свои рубашки, ошибиться не дадут.

А тот почему рубашку не снял?

— Такой миленький, — защебетала светловолосая девчонка, подавая папку, в которой прежде мои грамотки лежали. — А какие глазки умные! Жалко, что в плечах узковат и вообще… 

Полные сожаления ясные очи воззрились в небо, затем раздался тихий, но такой печальный вздох, что я из сочувствия только спросила:

— Это который?

— Который на тебя глазел, пока ты тетрадки по двору роняла от восторга, — мигом растеряв всю печаль, ответила она и в глаза уставилась с этаким пытливым прищуром, сделавшись похожей на сестрицу Милану.

— Да я просто… Просто… — растерялась я. — Миленький?

Я припомнила громилу и скривилась. Это у «сома» плечики узковаты? Нет, на вкус и цвет, конечно, всякое случается, но где она в этой горе упругих телес умное рассмотрела?

— Я Лилея, — сказала беленькая.

— Румяна, — низким приятным голосом прогудела темненькая, протягивая мою книжку-путеводитель.

Всё остальное уже лежало в сумке, несмотря на ворчание не к месту проснувшейся и чересчур активной кукухи. Поданное приняла обеими руками и тоже назвалась. Сумка дернулась.

— А там кто? — хором спросили девчонки.

— Никого. Заговор был на лишнее место, чтоб больше влезало, а тут вдруг развеялось, вот и… — вдохновенно врала я, заталкивая папку и книжку. Не то чтоб совсем уж врала, заговор там до сих пор был, но развеиваться не собирался. Бабуля, даром что ягиня, на вещи чары накладывать тоже мастерица. Иначе как бы там всё вместе с кукухой помещалось?

— Ага, «и». И по всему двору. Идемте, и так позже всех. Отвлекают тут красой несказанной, что девки с ног валятся. — Один лукавый Румянин черный глаз глядел на меня, другой заметно косил за угол, куда ушли парни-ратоборцы.

— Я сюда учиться, а не за женихами!

— А я за женихами, — широко и радостно улыбнулась Румяна.

— А я... Я сбежала, — призналась Лилея и снова вздохнула. Облегченно. — Но и правда поторопимся. Быстрее будет через Академию. Внутри путевые чары в наручах сразу заработают.

Когда дверь ратного закрылась, мы оказались в светлой зале с резными суровыми ликами воителей и знаком ратоборцев на полу. Из залы убегал влево коридор и вели наверх массивные лестницы.

Тонкие, будто клубок шелковый вперед бросили, проявившиеся ниточки от наших наручей сразу повели в коридор. Его мы почти пробежали, а как снова оказались в зале, втрое больше и красивее прежней, наручи девчонок снова показали в сторону, а моя — наверх.

Любопытно, как выглядят новоприбывшие теми же воротами девчонки? 

Вы наверняка уже догадались, что именно они станут подругами Русаны в Академии. Не буду раскрывать все секреты, пусть сами рассказывают, но немного тайну приоткрою.

Румяна из маленького, но гордого северного царства, где рождаются сильные духом, крепкие телом, скорые на руку и острые на язык женщины.  

Лилея действительно сбежала, и вполне возможно, что случится политический скандал, когда пропажу обнаружат.

Есть предположения, почему или от кого совершен дерзкий побег?

*7*

— А там что? — удивилась Лилея.

— Вот вы вороны. Мы в красном тереме Академии. Учебных залов тут нет, только для общих собраний, библиотека и Галерея Слав и Имен. Но это на самом верху. Премудрые здесь сидят по кафедрам, директоры факультетские, секретари всякие и прочие нужные люди-нелюди. Вон видите, шильд приколочен для непонятливых: «Администрация»! Идем же. Время за полдень, а мы еще поступительные грамоты старостам не сдали. Будем потом сами по кастелянам и домовым бегать за подушками и кадушками, а лучшие комнатки как пить дать еще поутру разобрали.

— Откуда ты такая умная? Вышло не очень-то вежливо.

Я не хотела обижать Румяну, но распереживалась из-за необходимости идти к премудрым директорам. Однако Румяна то ли не заметила, то ли поняла, что я переживаю, и не обиделась. И она, и Лилея одинаково опасливо поглядывали на мою путеводную нить, которая из светлой становилась угрожающе красной.

Наруч начинал припекать запястье.

— Откуда-откуда, — проворчала Румяна. — Оттуда! — Чуко́ть знаешь? Плечи развернулись, грудь… колесом, нос задрался.

— Нет, — устыдилась я. Невеликие царства, земли и уделы Тридевятья у меня в голове вечно путались, сколько ни заучивала.

— А никто не знает, — махнула рукой Румяна. — Да и нет там ничего. Только море холодное, земля пустая да песцы в скалах.

— Ой, так это про вас говорят «песец придет»? А они правда огромные? Как два коня? — заблестела глазами Лилея.

— Сейчас этот песец с конями придет к Руське, если она так и будет чуром резным торчать, — Румяна уперла руки в крутые бока, брови насупила, а потом возьми и к лестнице меня подтолкни. И вот я как-то сразу поняла — подружимся. Только подруга может путеводного пинка отвесить так, что побежишь и обижаться забудешь.

Одной было страшновато. Но едва я поднялась, наруч перестал кусаться, ниточка — светить красным, а по длинному коридору с окнами на концах и оттого светлому нет-нет да и пробегали стопочки грамот, папок и книжек на разных ногах. Увидев поверх стопки круглоглазое остроносое лицо, я, от волнения забывая слова, полезла с вопросами. 

— А у меня вот, а мне как? 

Ниточка помигала и снова уперлась в большие резные двери с золоченой табличкой. «И.Г.О. Приемная» было выбито большими буквицами, «Академия имени» маленькими. 

Лицо шевельнуло бровями, поглазело на двери с опаской, озарилось светлой мыслью и молвило в край стопки, отчего верхние грамотки зашевелились: 

— На скамейку вон там сядь. Вызовут. А если нить покраснеет, сама войдешь.

Глаза поглядели в расписной потолок. От решительного выдоха верхние грамотки снова шевельнулись, а советчик, парень с жесткими, похожими на перья пегими волосами и писалами за каждым ухом, решительно двинулся как раз в приемную. Еще и зажмурился, будто в прорубь нырнуть собирался.

Я и присела. Что же там за страх такой, что даже секретари боятся?

Перед тем как войти, секретарь приподнял ногу, выпростал коготь и поскребся в дверь. То, что я приняла за сапоги из ящерячьей кожи, было трехпалыми, сложенными особым образом птичьими лапами, а сам секретарь оказался из птичьего народа.

— Фьют! Тебя только за смертью посылать! — рыкнуло из-за двери. — Ты гамаюн или поползень?

— Там еще в коридоре выученица ждет. С виду только прибыла.

— Пусть еще подождет, так мигом обратно убудет. Без объяснений. Что ни год, новые способы изобретают, чтоб чар-полог дурить, — угрожающе рокотал невидимый кто-то, и голос с каждым словом делался тише, а потом как рявкнет: — Долго-то ждать, нет?

Наруч дернуло, я вскочила как ужаленная в то место, которым сидела. 

Дверь распахнулась. Я чудом разминулась с ней и вышедшим уже без стопки грамот секретарем.

В приемной оказалось богато, а на изгибающемся подковой столе стеной с башнями разной высоты возвышались стопочки вроде той, что секретарь-гамаюн притащил. Над стеной сначала были видны плечи углами, потом поднялась всклокоченная медноволосая голова с желтыми змеиными глазами. Горын!

Скрипнули зубы. Или стул под горыньим седалищем? Я все равно дернулась и сумку прижала к груди, а прижатая в сумке кукуха под влиянием момента признаков жизни не подавала. Нитка с наруча лучом указывала на другую дверь, справа от стола и поскромнее. И табличка почти как на входе: мелким «Академия имени» между крупными «И.О.» и «И.Г.О.».

— Ну и? — рокотнуло за стопками. Горыний широковатый, чуть приплюснутый нос пыхнул парком, как на морозе. Над плечом вынырнул гибкий хвост с похожим на стрелку шипом и, изогнувшись, указал на дверь с «И.О. И.Г.О.».

— Понаехали… — забрюзжал гадким голосом кто-то невидимый.

— Аферис-с-стка, — прошипел еще один голос.

И все из-за стола, хотя горын молчал. Только волосы приподнялись на макушке, а пара из носа прибавилось. 

Я вежливо постучала. Дождалась «Войдите» и вошла.

В кабинете оказалось так светло, что я сначала зажмурилась, а только потом поздоровалась. Премудрая Ясень, директриса факультета чародейства, наставница отделения стихийной и природной магии, назначенная главой Академии, посмотрела на меня своими мудрыми спокойными серыми глазами, кивнула.

— Присядь… Русана Озерина. Смотрю на тебя и удивляюсь. Не похожа ты на ту, что станет хитрить да уворачиваться. Да только вышло иначе. Присядь, — Премудрая плавно повела рукой, и к столу светлого дерева, на котором царил порядок, с шелестом подвинулся от стены резной стул. — Присядь и честно скажи, что за зелье ты приняла, чтобы пройти чар-полог к ратоборцам, когда пропуск тебе был дан на другой факультет. Понимаешь, что теперь, если даже наруч по способностям тебе был даден, это выглядит нехорошо и подозрительно. Из-за зелья. Сама прошла и подружек провела после крайнего сигнала.

Ох… Ну и дела… Знать не знаю, действительно ли северный зверь песец величиной как два коня, мне и одного с головой хватило. Таки пришел. А всё возчий с его настойкой.

Как просили, так и сказала. Правду. Недолгий был сказ, и непонятно, поверила ли Премудрая, что никакого умысла не было, только глупость.

— А Лилей с Румяной как же? Они из-за меня, получается, тоже не так вошли? — спросила я и взгляд опустила, уставилась на руки, прижимающие край сумки. Представляла, как возвращаюсь в Ручейки и как стыдно будет батюшке Водяну в глаза смотреть.

— Ничего им не станется. Не они ворота открывали, значит, и спроса с них никакого, — ответила директриса. — Ну-ка дунь сюда.

Она подвинула ко мне берестяной рожок, затейливо прошитый красной ниткой. Вообще на столе, кроме набора для письма, папочек и других обычных вещей, полно было вещей презанятных: зеркальце на высокой ножке, хрустальное яблоко, кактус в горшке с длинными красными иголками, золоченое павлинье перо в клубке серой пряжи…

Взяла гудок и дунула.

— Бе-е-е, — из широкого края выкатился разворачиваясь шутейный  берестяной же язык, громко и хрипло проблеяло и подребезжало.

— Как, говоришь, возчий питье назвал?

— Богатырская сила, — повторила я, откладывая гуделку. Даром что из бересты и ниток, а весил как топор.

— Обоз откуда шел?

— На стоянке говорили, что из Ясноградского княжества, а так или нет, не знаю. Я одна ехала, без попутчиков. Только дядька-возчий, покрывальца пушистые в скатках, легкие очень, и мои сундучки. Дядька сказал, что он тоже сюда, в Академию. И дразнился.

— Как дразнился?

— Говорил «игого» вместо «ИГО», — наябедничала я и немножко покраснела.

— Каков возчий из себя был, помнишь?

Я открыла было рот и тут же закрыла. Потому что сказать толком и нечего было. Не очень-то я запоминать старалась, но не минутку же видела. Только и помню, что борода куделей. Рыжая, светлая или темная — не помню. Ни глаз, ни волос, ни носа… Так вспоминала, что в глазах поплыло, хорошо, что сидела.

Премудрая даже спрашивать больше не стала. За стол села, ноготочком по хрустальному яблоку на подставке щелкнула и сказала:

— Иван Горынович, все ли Премудрые в срок в Академию вернулись?

— Все. Все вернулись, все на местах.

— Пригласи-ка мне Премудрого Камлана. Только чтоб скоренько бежал, так же скоренько, как советы раздает, прохиндей. А ты Русана Озерина, что сидишь? Документы свои давай. Или раздумала учиться?

Я зарылась в сумку, торопливо выбирая нужное, а Премудрая Ясень открыла резной буфет и принялась в нем скляночками греметь. После вернулась за стол с кубком, папку мою взяла, а мне кубок.

Пить было боязно. Напилась уже…

— Это нет-водица, — пояснила Премудрая, — чтоб настойка быстрее выветрилась. Толкнешь кого нечаянно… Вон самогуд мой взяла, держала, не уронив, еще и подула.

В дверь стукнули и вошли.

— Звала, Кощеевна?

Если б не голос, я бы в этом важном дядьке в расшитом длинном кафтане того, что меня на телеге вез, ни за что бы не узнала. Борода у него была, небольшая и волосок к волоску и разные, как у кошки трехцветной: рыжий, светлый, черный, седые встречаются. Меня-то он точно узнал. Подмигнул.

— Камлан Дубравич! Ты опять? — всплеснула руками Премудрая и с укоризной поглядела.

— Что "опять", Кощеевна? Чуть не опоздали из-за объезда, да еще на воротах толчея, вот я и помог немножко. Она глоточек только глотнула, да и водяная же. На водяных кущанские травы вдвое слабее действуют. Нето затерли бы мыша этакого, а так глядишь, справная ворожея выйдет. 

— Выйдет. Обязательно. И сейчас тоже выйдет, а я с тобой, Камлан Дубравич, наедине побеседую. Обещал не чудить. 

Я опять оказалась в приемной. Обрадованная, что всё обошлось, но растерянная. А тут еще и горын… Если до беседы с директрисой он был как человек, то теперь змей змеем, да еще и о трех головах! 

Вот уже и Камлан Дубравич, снова подмигнув мне, ушел, а я всё стояла. 

— Документы Пресветлая Ясень взяла? — грозно спросила средняя голова. Две другие, на левой были круглые очочки, сосредоточенно что-то читали-просматривали, а горыньи лапы бодро перекладывали грамоты из одних стопочек в другие. 

Я закивала. 

— Сей же час домой сообщи, что приняли тебя, и пусть оплату пересылают. Что мнешься? 

— Я… Я чп-ларец дома забыла, — брякнула я и прижала сумку поплотнее, потому что кукуха возмущенно завозилась. 

— А голову ты дома не забыла? — рявкнули сразу три головы, у меня язык и присох. 

— Иван Горыныч, долго мне следующего ждать? — раздался голос Премудрой Ясени, да не из-за двери в кабинет, а откуда-то со стола горына. 

— Сейчас, — ответила средняя голова. 

— В конце коридора общая чудо-почта, — буркнула правая, не отрываясь от чтения. 

— Адрес хоть помнишь, безголовая? — укоризненно поглядела из-под очков левая голова. 

Я закивала и опрометью бросилась прочь. 

— Налево! — подсказали мне и рявкнули хором: — Следующий! 

Этого следующего, парня на голову выше себя, я чуть с ног не сбила. Если б к косяку не прижался, было бы как с великаном во дворе. 

Выскочив, развернулась налево, как велели, доскакала до конца коридора и едва не обняла высокую резную чуру с плоским лбом, щелястым ртом для писем и карманом с конвертами и чистыми листами. Сбоку болталось перо, привязанное плетеным шнурком к медному колечку-ушку, хотя на «лбу» небольшая прорезь имелась — как раз поставить аккуратно.

Рука от волнения тряслась, и слова плясали на строчках, как дурные козы. Надеюсь, родители разберут, что я добралась в целости, что меня приняли и про оплату тоже.

В первый год оплата обязательная для всех. Это потом уже, когда ясно станет, кто какой, одни продолжают за науку платить, а другим Академия выплату возвращает. Не сразу, понемножку. А если учиться хорошо, так еще и сверху добавят. 

Наконец справилась, подписала, протолкнула конверт в щель, а перо в прорезь сверху на лбу воткнула. Чтоб не болталось. 

Внутри тумбы заурчало, забулькало, и конверт вылез обратно. 

Я снова пихнула. Заворчало сильнее, и опять конверт высунулся. Да что же? Не возвращаться же в приемную к трехголовому за уточнениями? Опять браниться начнет… 

Позади пошуршало. Затем сбоку протянулась рука, достала из прорези перо и кинула туда грошик. Тумба заурчала кошкой, сглотнула конверт и так светом брызнула, что у меня пятна побежали. 

Кто помог? Нет, понятно, что парень, вроде даже тот высокий, которого я возле приемной чуть не сшибла. Край рубашки и руку только и разглядела. Рубашка как рубашка, тесемка простая, ткань обычная. Рука не так чтобы и велика, мельче, чем Нежаткина. Кисть жилистая, но не грубая, пальцы длинные, как у гусляра.

Он близко ко мне стоял. Чудно, как сразу не заметила. Зато когда отступил — в тот же миг поняла.

Обернулась, а помощника и след простыл. Что же теперь, всех высоких парней за руки хватать и спрашивать, не ему ли грошик должна? Или хоть спасибо сказать…

Продолжение приключений на подходе, а пока полюбуйтесь на директрису и ее секретаря.

 
Ясень Кощеевна Светлая, директриса факультета чародейства и и.о. ректора Академии им. ИГО. Там все руководители и.о. Давно бы отменить приставку, но традиции в Академии чтут свято и непреклонно.

Ивен варГорын, а по нашему Иван Горыныч, бессменный секретарь Премудрой Ясени, как вы уже догадались из народа горынов.

Примечание. Горыны — драконы-оборотни. Живут за рекой Смородиной в каганцарстве Горынь. Молодые горыны те еще сластолюбцы и дюже падки на девок, особенно на чужих и блондинок. Потому горыньи отличаются крайне склочным и неуживчивым нравом. Или все наоборот, мужики налево бегут от таких злобных девиц? Кто этих змеев разберет. Но хлеб хороший пекут. На все Тридевятье славится.
Как впечатления? Кто больше впечатлил?