Академия мистиков. Ловушка для пантеры

Воздух этой ночи был пропитан ароматом тревоги. Густым, липким, осевшим на коже невидимой плёнкой.

Каждый вдох наполнял лёгкие этим ощущением опасности, заставляя нервы натягиваться, словно струны перед срывом. Сердце громко стучало в груди, отдаваясь гулким эхом где-то в висках, но я всё равно контролировала подступающую панику, намертво зафиксировав взгляд на пламени небольшого костра.

Его языки танцевали в темноте, отбрасывая причудливые тени на стволы деревьев, и в этом танце мне виделись силуэты врагов.

Времени оставалось мало. Всего сутки, чтобы добраться до цели – до того проклятого финиша, который означал окончание теста и возможность наконец выдохнуть. Но пугало меня вовсе не это. Не расстояние, не усталость, копившаяся в мышцах тяжёлым грузом.

За нами был хвост.

Я чувствовала это всей кожей, каждой клеткой натренированного на опасность тела. Тёмные шли, или шёл – точно определить не удавалось – след в след, словно тень, намертво прилипшая к нашим спинам.

И меня нервировало, что они, или он, не давали о себе знать открыто, не атаковали, не пытались сократить дистанцию для удара. Будто выжидали какого-то особенного момента для нападения, рассчитывали идеальную секунду, когда моя концентрация даст слабину. Это ожидание выматывало сильнее любого боя.

– Мне кажется, я что-то слышал, – прошептал полноватый мужчина по имени Ковэрн, сидящий по другую сторону костра.

Голос его дрожал, выдавая страх, который он пытался спрятать за показной храбростью. Он прекрасно видел, как настороженно я вслушиваюсь в звуки ночного леса, как напряжены мои плечи, как пальцы сжимают тонкий прут до побелевших костяшек.

Трус. Обычный, заурядный трус, каких в моей практике было немало.

За время нашего короткого знакомства, длившегося всего три дня, но ощущавшегося как вечность, я сделала чёткий вывод, что мне подсунули самый сложный вид объекта из всех возможных.

Трусливый, абсолютно не способный защищаться самостоятельно, постоянно готовый к бегству без оглядки, к панике в самый неподходящий момент.

Насколько я поняла из его нервных монологов и жалоб на судьбу, в прошлом он был какой-то чинушей соседнего королевства, привыкшей к мягким креслам и тёплым кабинетам. Из обрывков его собственных фраз, которые он ронял в минуты особого страха, сложилось впечатление, что мужчина был неугоден нашей империи по каким-то политическим причинам, вот его и отдали на заказ академии. Это стандартная практика избавления от неудобных фигур.

Я крутанула в пальцах тонкий прут, ощущая шершавую кору под подушечками, и прислушалась к звукам леса, отфильтровывая каждый шорох, каждое движение воздуха. Но кроме монотонного стрёкота насекомых, вечного ночного хора, и тихого трепетания крыльев ночных охотниц – сов и летучих мышей, выслеживающих добычу в темноте, – я ничего не услышала. Ничего подозрительного, ничего угрожающего. Но отсутствие звуков не означало отсутствие опасности. Тёмные умели двигаться бесшумно, словно призраки.

– Не накручивайте себя, – произнесла я ровным тоном, стараясь вложить в слова уверенность, которой сама не ощущала. – Там никого нет.

Паника мне от него совсем ни к чему, абсолютно не нужна в нынешней ситуации. Я и так уже третьи сутки в постоянном напряжении, на пределе возможностей.

И если физическая нагрузка меня никак особо не изводит – тело привычно к длительным переходам, к бессонным ночам, – то непрекращающаяся готовность сражаться и постоянная концентрация, необходимость держать все чувства обострёнными каждую секунду, вытягивали все силы без остатка, высасывали энергию, как пиявки кровь.

Нужно поспать. Хотя бы пару часов, чтобы восстановиться, дать измождённому организму передышку. Вот только вся проблема заключалась в том, что я не знаю, в какой именно момент они, или он, решат напасть.

Может, через час, может, через минуту. А мгновенно перейти из состояния глубокого сна в боевое, со всеми обострёнными рефлексами и готовностью к защите, я буду неспособна.

Такого не умел никто из щитовиков, даже самые опытные. Нам требовалось время на пробуждение, на то, чтобы сознание прояснилось. И если первым делом угробят объект, пока я буду выбираться из лап сна, то тест будет безнадёжно завален, провален с треском. А его завал автоматически сместит меня со с трудом завоёванной пятой позиции среди щитовиков всего выпуска, что крайне плохо, катастрофически плохо скажется на выстраданной годами тяжёлых тренировок репутации. Всё будет насмарку.

– Если всё в порядке, может, мы поедим? – снова подал голос Ковэрн, и в его интонации прозвучала жалкая надежда на нормальность, на обычный ужин у костра.

Я кивнула, чувствуя, как предательски слипаются глаза, веки наливаются свинцовой тяжестью, и потянулась к потёртому рюкзаку, в котором оставалось провизии всего на два дня скудного пайка.

Сама на еду я принципиально не налегала, даже когда желудок сводило от голода, потому что намеренно держала организм в стрессовом состоянии – так обостряются все чувства, так интуиция работает лучше. А вот объект старалась кормить регулярно и достаточно, дабы он набирался сил и энергии, мог идти дальше без постоянных жалоб.

И спать заставляла его положенные часы, хотя подобное возбранялось среди большинства практикующих, как светлых, так и тёмных мистиков – те предпочитали держать подопечных в полусонном состоянии для лучшего контроля. Но у меня на этот счёт было своё собственное мнение, выработанное практикой, которое я никому не навязывала и не афишировала.

Выспавшийся и нормально накормленный объект, как правило, оказывался полон не только физической энергии, но и силы духа, решимости двигаться дальше, что позволяло и мне не нервничать лишний раз, не тратить силы на подгонку и угрозы, и ему самому быстрее передвигаться без понуканий и меньше ныть по каждому поводу.

Вытащила из рюкзака остатки чёрствого хлеба и глиняный горшочек с жарким – мясо с овощами, пропитанное специями. Пожалуй, единственная настоящая радость во всей нашей суровой академии – это действительно вкусная еда, приготовленная умелыми поварами, от одного запаха которой слюни непроизвольно текли, а желудок скручивался в предвкушении.

Когда тяжёлый горшочек был аккуратно помещён прямо в угли костра на медленный разогрев, я уже отчаянно боролась с собственными непослушными глазами, которые закрывались сами собой, против воли.

Похоже, тут совсем без вариантов, деваться некуда. Я могу сколько угодно применять разные способы для взбадривания собственного измотанного организма – специальные дыхательные техники, точечный массаж, ментальные упражнения, – но самым эффективным, самым лучшим средством всё равно останется обычный сон. Банальный, примитивный отдых. Недосып критически плохо сказывается на концентрации внимания, на скорости реакции, а для щитовика это смерти подобно.

Я поднялась, разминая затёкшие ноги, и медленно прошлась по всему периметру нашей небольшой стоянки, проверяя защиту. Внимательно осмотрела выставленные метки – маленькие узелки энергии на деревьях, проверила натяжение звонкой сети – тонких нитей, которые должны были зазвенеть при прикосновении, и сигнальную струну, протянутую между кустами на уровне щиколоток.

Вот только тёмные мистики знают абсолютно все уловки светлых, все наши хитрости и ловушки – нас учат одни и те же мастера, по одним и тем же принципам. Вряд ли проникнувший на нашу территорию попадётся на такую примитивную глупость, на ловушки первого уровня. Это был бы абсолютный, позорный завал теста с его стороны.

На вторые сутки испытания в игре остаются только самые лучшие, самые подготовленные и хитрые адепты, что прямо говорит о том, что дураков и неумех с той, тёмной стороны уже не осталось, а значит, и у нас практически ноль шансов на спокойное пробуждение в случае внезапного ночного нападения.

– Ковэрн, – позвала я тихо, и мужчина вздрогнул, – мне остро необходимо поспать хотя бы час или два, не больше. Твоя единственная задача – сидеть молча, не шуметь и подать голос, громко крикнуть, если что-то увидишь или услышишь подозрительное.

Он поднял на меня свой вечно испуганный маслянистый взгляд, в котором плескался неприкрытый ужас, и громко, нервно сглотнул, кадык дёрнулся под дряблой кожей.

– А если…? – начал он жалобно.

– А если «если», – перебила я резко, – то просто кричи что есть мочи. Я проснусь.

Подопечный часто закивал, соглашаясь, и я, не дожидаясь дальнейших вопросов, устроилась поудобнее у костра, подложив под голову свёрнутую куртку, и блаженно прикрыла глаза, отпуская напряжение. Уснула почти мгновенно, проваливаясь в сон стремительно, падая в вязкую, манящую внутреннюю пустоту забытья, где не было ни страха, ни ответственности, ни погони.

Ночь звёздная, удивительно ясная. Полотно бескрайней черноты, раскинувшееся над головой от горизонта до горизонта, щедро усыпанное негаснущими искрами далёких светил, так и манит взгляд утонуть в бесконечном созерцании этой красоты.

Млечный Путь прочертил небосвод серебристой рекой, а созвездия выстроились в привычные узоры, которые я знал с детства.

В такие моменты почти забываешь о цели, о задании, о том, зачем вообще находишься здесь, в ночном лесу.

Я невольно улыбнулся, позволяя губам изогнуться в довольной усмешке, и подумал о том, что таких по-настоящему приятных выходных у меня, пожалуй, никогда раньше не было за все годы обучения в академии.

Обычно тесты – это рутина, скучная необходимость, демонстрация навыков перед профессорами. И не так уж сложно было их организовать именно так, как мне хотелось, всего-то нужно было выбрать правильную цель в самом начале и методично следовать за ней по пятам, сохраняя дистанцию, позволяя делать всё, что вздумается, не вмешиваясь раньше времени.

Наблюдение за ней оказалось увлекательнее любой охоты.

Я медленно повернул голову, стараясь не производить лишнего шума, чтобы взглянуть на соседей по лесу, и удовлетворённо усмехнулся, ощущая, как уголки губ приподнимаются под маской.

Она всё-таки решилась поспать, пересилила свою параноидальную осторожность и недоверие. Правильное, единственно верное решение в её положении – сон остро необходим уставшему, измотанному до предела организму. Иначе завтра она просто не дойдёт до финиша, свалится где-нибудь на полпути.

Что ж, настало время. Пора мне наконец поближе, по-настоящему узнать свою неуловимую пантеру, эту дикую кошку, которая вот уже три дня водит меня по лесу.

От одного только ощущения, от предвкушения того, что я смогу наконец спокойно взглянуть на неё в упор, без опаски быть замеченным, и ощутить её запах – тот самый, тонкий аромат, который был практически недоступен всё это проклятое время из-за необходимости держать дистанцию, – где-то глубоко внутри, в районе солнечного сплетения, заворочалось странное, незнакомое мне доселе чувство. Нечто тёплое и одновременно тревожное, заставляющее сердце биться чуть быстрее обычного.

Я бесшумно поднялся с места, стряхнув с одежды прилипшую хвою, и привычным отработанным движением стянул длинные волосы в тугой хвост на затылке, чтобы не мешали обзору.

Затем, скрыв нижнюю половину лица рабочей маской – обязательный любого тёмного мистика на задании, – я неслышно, словно призрак, пошёл к парочке у костра, намеренно обходя объект светлой со спины, с той стороны, где его толстая тушка загораживала меня от девушки.

Одним точным, выверенным ударом ребром ладони в висок я мгновенно вырубил толстяка – он даже охнуть не успел – и осторожно, бесшумно положил его обмякшее тело на землю, устроив так, будто тот просто заснул на посту. После чего, не теряя ни секунды, сразу же направился к спящей девушке, к главной цели этого ночного визита.

Не спала она явно гораздо больше трёх суток, как минимум четверо, а то и все пять дней. Это жестокое, изматывающее переутомление буквально чувствуется уже на расстоянии нескольких шагов – в том, как она дышит, в напряжении, которое не покидает тело даже во сне, в тёмных кругах под глазами.

Готов поспорить на что угодно, что и сейчас бы упрямо спать не легла, продолжала бы нести вахту, если бы не ощутила дикий, сокрушительный упадок сил, который просто вырубил её сознание.

Телохранители, особенно опытные щитовики, способны искусственно взбадривать собственное измождённое тело неделями подряд, используя специальные техники и ментальные практики. Но здесь налицо полное изнеможение, предел человеческих возможностей.

Она выжала из себя всё.

Я присел на корточки рядом и осторожно, едва касаясь, коснулся кончиками пальцев гладкой пряди её тёмных, почти чёрных волос. Поднёс прядь к самому носу, приоткрыл рот и глубоко, полной грудью вдохнул её аромат, стараясь запечатлеть в памяти, накрепко запомнить этот тонкий, индивидуальный запах щитовика – смесь пота, дыма от костра, хвои и чего-то ещё, сладковатого, что принадлежало только ей.

Затем заставил себя отпустить прядь, разжав пальцы. Едва уловимая сладость её аромата словно въелась в мозг, отпечаталась в сознании, и я знал, что теперь найду её где угодно, в любой толпе, по одному только запаху.

Бегай, моя дикая пантера, пока есть возможность, пока у тебя ещё остаются силы. Наслаждайся этой иллюзией свободы. Чуть позже, совсем скоро, я вплотную займусь и тобой, уделю всё своё внимание. У меня на тебя грандиозные, далекоидущие планы, о которых ты пока даже не догадываешься. И эти планы не имеют ничего общего с обычным тестом.

Я оглянулся через плечо и случайно увидел в угасающем костре глиняный горшочек с едой из академии, ещё слегка дымящийся. Неужели она только своего бесполезного подопечного кормит досыта, а сама голодает? Какая глупая самоотверженность.

Я бросил короткий мимолётный взгляд на распростёртого на земле толстяка и едва сдержался, чтобы не рассмеяться вслух от иронии ситуации. Ему определённо не помешает немного поесть собственные жировые запасы, поголодать для пользы здоровью, а вот хрупкой девушке, которая явно не ела последние сутки, было бы совсем неплохо как следует подкрепиться, набраться сил перед завтрашним переходом.

Жаль, что заставить её не могу, не имею права вмешиваться настолько грубо – правила теста, – так бы ни секунды не раздумывал, накормил бы насильно.

Посмотрев на спящую девушку в самый последний раз, запоминая каждую черту её лица в неровном свете костра, я неохотно оторвался от созерцания и бесшумно отправился прочь, на поиск других участников теста – нужно было проверить их местоположение, скорректировать свои планы. У меня оставалась ещё куча работы этой ночью.

– Увидимся совсем скоро, кошечка, – хмыкнул в ночную тишину, уже растворяясь в тенях между деревьями.

В сознание я приходила крайне неохотно, словно сопротивляясь пробуждению, буквально через силу заставляя себя открыть тяжёлые, налитые свинцом веки.

И была едва не морально размазана, раздавлена увиденной картиной, которая предстала передо мной в утреннем свете.

Ковэрн мирно спал на земле, раскинувшись в неудобной позе, а в почти погасшем костре безнадёжно догорало жаркое, превратившееся в обугленную массу.

То есть, получается, он совершенно спокойно себе спал всё это время, пока я отдыхала, забыв о единственной возложенной на него обязанности, которая состояла в том, чтобы элементарно бодрствовать.

– Эй! – гневно рявкнула я, срываясь на крик и швыряя в бесполезного охранника щедрую пригоршню подхваченной сухой земли вперемешку с золой. – Ковэрн, демоны тебя сожри! Я же ясно сказала, что мне нужно поспать всего-навсего пару часов, максимум два! Неужели так трудно было просто посидеть и…

Мужчина сонно, с трудом разлепил припухшие глаза и затуманенным взглядом медленно огляделся по сторонам, явно пытаясь сообразить, где находится и что вообще происходит.

В области его левого виска я мгновенно заметила тёмный, наливающийся багровым синяк, и меня буквально окатило ледяной волной. Я похолодела от волны накатившего всепоглощающего ужаса, пробирающего до костей.

Я завалила тест! Провалила его с треском!

Нет-нет-нет-нет! Только не это!

Я стремительно вскочила на ноги, едва не запутавшись в собственной одежде, и принялась лихорадочно, в панике разглядывать окрестности нашего лагеря, проверяя каждый куст, каждое дерево.

Вся зона вокруг костра была абсолютно чистой и безопасной, никаких признаков вторжения. Следов нарушителя, следов борьбы или чужого присутствия просто не было, словно никто и не приближался к нам за ночь.

Да и вообще, логика подсказывала, что он не дал бы мне спокойно доспать до утра, если бы действительно напал по всем правилам! Меня бы разбудили, объявили о провале, активировали артефакт переноса.

Минут пятнадцать, а может, и больше, я пыталась лихорадочно, напрягая все извилины, сообразить, в чём же дело, что произошло на самом деле. Перебирала варианты один за другим, но ни один не складывался в логичную картину. А потом медленно, с нарастающим подозрением посмотрела на грустного, жалко сидящего у костра некогда важного чиновника.

– Тебя кто-то ударил в висок, – не спрашиваю, а утверждаю, – или ты сам как-то умудрился?

– Я просто сидел тихо, как ты велела, – ответил тот виноватым тоном, рассеянно ковыряя палочкой безнадёжно сгоревшее, превратившееся в угли жаркое. – Ты только уснула, прошло буквально пару минут, не больше, а я вдруг почувствовал резкий удар и… дальше просто провал, темнота, ничего не помню.

Это точно был тёмный мистик. Никаких сомнений, стопроцентная уверенность. Удар профессиональный, выверенный.

Но тогда оставался главный вопрос. Почему он не убил Ковэрна, не прикончил объект?

Зачем вообще нужно было просто вырубать его, тратить время?

И самое странное было то, почему он меня не разбудил и не атаковал, когда я была абсолютно беззащитна.

По всем существующим правилам академии, по всем канонам теста, тёмный должен был сообщить о том, что я бесславно завалила испытание, и немедленно отправить обоих в академию через артефакт.

Но этого не произошло.

Ничего не понимаю. Совершенно ничего!

А что, если это был вовсе не тёмный, а кто-то из других щитовиков, из моих конкурентов?

Но тогда возникал другой вопрос. Что ими двигало, какая мотивация?

Простое желание оставить нас позади, вывести из игры без убийства объекта?

Но это абсурд, потому что так можно было элементарно просто обойти наш лагерь стороной, не привлекая внимания. Мы бы даже не посмотрели в их сторону, не заметили бы. Объединение сил между щитовиками было, конечно, теоретически хорошей и правильной вещью, но слишком энергозатратной и невыгодной в жёстких условиях конкуренции, когда каждый борется за место в рейтинге.

Нет, определённо не мог это быть другой щитовик. Логика не сходится.

Ладно, хватит ломать голову. Отсюда нужно срочно убираться, сматываться, пока неизвестный благодетель не передумал. Подумать обо всём этом спокойно сможем потом, когда доберёмся до финиша.

– Собираемся, уходим немедленно, – непреклонно, не терпящим возражений тоном уведомила я, впиваясь жёстким взглядом в несчастное, измученное лицо голодного мужчины.

– Может, всё-таки перекусим сначала хоть немного? – жалобно попросил он, глядя на обугленные остатки ужина. – Я очень…

– Хочешь окончательно лишиться жизни? – резко перебила я, и, посмотрев, как тот испуганно качает головой, я криво, безрадостно улыбнулась. – Тогда не давай второго шанса тому неизвестному, кто по какой-то причине милостиво позволил нам обоим спокойно выспаться ночью. Думаю, серьёзно думаю, что подобные ошибки он точно не повторит дважды, если мы задержимся.

Ковэрн, услышав угрозу в моём голосе, моментально, с неожиданной для его комплекции прытью поднялся на ноги и принялся суетливо похлопывать себя по некогда, наверное, шикарному и дорогому пиджаку, в котором сейчас наверняка было жутко неудобно куда-либо идти, особенно по пересечённой местности, ведь это была абсолютно непрактичная одежда для леса.

– Тогда идём, я готов, – часто закивал он, изобразив на своём круглом лице максимально серьёзное выражение, которое выглядело почти комично.

Это не было забавным, совершенно. Мне сейчас вообще ничего не казалось забавным или смешным, никакого желания шутить. Внутри клокотала смесь страха, непонимания и дикой усталости.

Хотелось просто упасть навзничь прямо здесь, на землю, и отрубиться ещё на долгих десять, а лучше двадцать часов подряд, забыв обо всём.

Двигаться по лесу приходилось мучительно медленно, на мой взгляд, даже чересчур, но постоянно устающий, задыхающийся и спотыкающийся на ровном месте подопечный был тем ещё невыносимым грузом на шее.

На своих плечах физически не потащишь такую тушу, а постоянно подгонять его, кричать и угрожать особого результата не приносит, только нервы трепать. Оставалось только методично подбодрять обещаниями того, что когда мы вернёмся в академию, он наконец-то сможет вкусно, до отвала поесть и нормально отдохнуть в мягкой постели, отоспаться.

А главное, и это я повторяла особенно часто, что чем быстрее мы дойдём, тем выше шансы, что он останется жив и невредим.

Реальный шанс того, что на нас внезапно выскочит кто-нибудь из тёмных мистиков, существовал всегда, каждую секунду пути.

Сейчас, на третий день теста, все оставшиеся участники стремительно, изо всех сил направляются к заветной цели, к финишу, чтобы нагнать и обогнать оставшихся в игре щитовиков с их объектами.

Просто не было и быть не могло никаких гарантий того, что именно мы не окажемся первыми на их кровавом пути.

И если с относительными силами второй пятёрки тёмных из лучших в общем рейтинге академии, с середнячками, я ещё теоретически могу на равных побороться, есть шансы, то с такими монстрами, как Блувер (один из сильнейших) или, что ещё значительно хуже, с самим Бладом, который является потомственным тёмным мистиком в нескольких поколениях, чьи родители широко известны своей безжалостной деятельностью на весь мир и держат в страхе целые королевства. Против них точно нет, ни единого шанса.

Я не выстою, не продержусь против них и жалких пяти минут открытого боя.

Просто снесут, как пушинку. И сознательно становиться на их пути, преграждать дорогу мне совершенно не хочется, инстинкт самосохранения не молчит, поэтому жизненно необходимо прикладывать абсолютный максимум всех имеющихся сил, чтобы максимально сократить время в пути и проскочить незамеченными.

Данный текст был приобретен на портале Литнет (№75965469 02.11.2025). Литнет – новая эра литературы

Часто я сожалею о том, что вообще сюда попала.

Сожалею настолько глубоко, что это чувство въелось в самые кости, стало частью меня, неотделимой и болезненной.

Каждое утро просыпаюсь с этой мыслью. Каждый вечер засыпаю с ней же. Она преследует меня в коридорах академии, на тренировках, во время редких минут отдыха.

Уж лучше бы была простым человеком без дара. Обычной девчонкой, что живет в деревне, помогает матери по хозяйству, учится шить или готовить, смеется с подругами на ярмарке.

Его вполне можно восполнить знаниями и спокойно пойти, скажем, в ведьмы.

Что может быть проще, чем зелья на травках варить? Собирать по лесам коренья, запоминать их свойства по толстым книгам, сушить их на чердаке, вдыхая терпкие ароматы трав, толочь в ступке под мерный перестук пестика и продавать за медяки соседям.

Лечить простуду, варить приворотные отвары для влюблённых дурочек, делать мази от ревматизма старикам.

Тихая, размеренная жизнь без постоянного страха смерти, без боли, без крови под ногтями, без кошмаров по ночам.

Если бы не смерть родителей в пожаре, я бы точно не попала в академию мистиков.

Я до сих пор помню тот день. Помню запах гари. Помню крики. Помню, как рухнула крыша нашего дома, похоронив под собой всё, что было мне дорого.

Тот проклятый огонь забрал у меня всё. Дом, семью, детство, надежды, мечты. Оставил лишь пепел и этот дар, который они называют благословением. Благословение! Какая ирония.

Это последнее место, где должен оказаться ребёнок в пятилетнем возрасте. Последнее место во всём мире. Но меня привели сюда, в эти холодные каменные стены, где детей превращают в оружие.

Но меня не спрашивали.

Никто не поинтересовался моим мнением, моими желаниями, моими страхами. Никто не спросил, хочу ли я этого. Готова ли я к этому. Понимаю ли я вообще, что меня ждёт.

Я была просто вещью, которую нужно было определить в нужное место. Сиротой с даром, что представляла ценность для империи.

Проверили дар и отправили, даже не обеспокоившись тем, насколько трудно здесь может быть. Не задумались, выдержу ли я. Выживу ли вообще. Не посчитали нужным подготовить к тому аду, что ждал меня за воротами академии.

Смогу ли я справиться с теми жёсткими условиями, в которые меня окунули, как в бочку с дерьмом. С головой, без права вынырнуть и глотнуть чистого воздуха. Без права закричать, что я не хочу. Что я не могу. Что мне страшно.

Ходить по струнке каждый день, каждый час, каждую минуту. Следить за каждым словом, каждым жестом, каждым взглядом.

Не разговаривать с себе подобными во внеурочное время, будто мы не люди, а бездушные куклы, которых заводят только на тренировках.

Даже перекинуться парой слов в коридоре считается нарушением. Даже улыбнуться друг другу может стоить наказания.

Никогда не разговаривать с тёмными несмотря на то, что очень хочется. Хочется спросить, почему. Почему они нас так ненавидят. Откуда эта злость в их глазах. Почему мы должны быть врагами с первого дня, хотя мы дети одной империи, одной земли.

Вражда с ними воспитывается в нас с детства. С того самого момента, как мы переступаем порог академии, нам вбивают в головы, что тёмные враги. Что они убийцы. Что они не знают пощады.

Тёмные ненавидят нас. Это чувствуется в каждом их взгляде, в каждом движении, в каждом брошенном клинке.

Эта ненависть живёт в их глазах, горит там, как огонь, что не гаснет никогда.

Мне трудно понять причины такого отношения, но то, что в них заложена эта эмоция – неоспоримый факт. Непреложная истина, которую нельзя оспорить, даже если хочется верить в обратное.

Они терзают светлых с первых дней учёбы. Атакуют внезапно, исподтишка, превращая нашу жизнь в непрерывный кошмар, где нельзя расслабиться ни на мгновение.

Поначалу это очень больно, когда в твою спину, бедро или плечо втыкается пика или метательная звёздочка. Так больно, что перехватывает дыхание. Так больно, что мир на мгновение окрашивается белой пеленой.

Хочется упасть и не подниматься. Кричать до хрипоты. Молить о пощаде. Свернуться клубком и ждать, когда всё закончится.

Но мы не кричим. Не просим. Не молим. Учимся терпеть эту боль, глотать её, превращать в ярость или в холодное безразличие. Превращать в топливо для тренировок, в мотивацию стать сильнее, быстрее, лучше.

Все наши тела исполосованы шрамами, будто картами прожитых битв. Я могу провести пальцами по своей спине и насчитать десятки отметин.

Каждый шрам несет в себе урок. Каждая рана становится ступенью к мастерству. Каждая капля пролитой крови означает цену выживания.

Но со временем мы учимся защищаться, работая на чистой интуиции. Тело само начинает реагировать на угрозу, минуя сознание. Мышцы сами напрягаются в нужный момент. Руки сами поднимают щит. Ноги сами отскакивают в сторону.

Именно так я определила, что за нами слежка. Не разумом, а этим внутренним чутьем, которое нарабатывается годами боли, годами страха, годами постоянной готовности к атаке.

Я всегда чувствую присутствие других. Это как шестое чувство, невидимая паутина, что связывает всех мистиков на территории. Тонкие нити, что тянутся от одного к другому.

Но это работает вовсе не так, когда знаешь наверняка, где и что делает твой враг. Не так просто, как хотелось бы. Не так, как пишут в книгах для обывателей. Всё куда сложнее.

Один лес на две команды, и ты чувствуешь лишь общее присутствие, смутную угрозу, что может прийти с любой стороны. Ты знаешь, что они здесь, но не знаешь где именно.

Я чувствую, что не одна на огромной территории. Чувствую других, как тепло чужого тела в темноте. Чувствую, как собрата, так и врага, но сказать кто и где не могу.

Не могу указать точку на карте и сказать: вот он, там, за тем деревом, на расстоянии пятидесяти шагов.

Другое дело, когда враг ближе. Когда расстояние сокращается до нескольких десятков шагов. Когда воздух сгущается от близости чужой энергии.

Его присутствие оседает тревогой в груди, тяжёлым камнем, что мешает дышать полной грудью. Мешает сосредоточиться на чём-то ещё.

Но опять же, я не могу сказать, где именно он находится. Слева? Справа? За спиной? Сверху, на ветке дерева?

Это лишь общее ощущение опасности, смутный страх, что заставляет держать щит наготове и оглядываться через каждые несколько секунд.

Всё это воспитывается в нас с первого дня. С первого урока, с первой тренировки, с первой полученной раны, с первого страха.

Всё это основополагающая часть нашей деятельности. Фундамент, на котором строится всё остальное. Кирпичик за кирпичиком, день за дём, год за годом.

Чувствовать приближение металла мы обязаны так же остро, как если бы кто-то уже чертил на коже болезненные кровавые полосы.

Мы должны ощущать клинок раньше, чем он коснётся нас. Должны знать, откуда прилетит следующий удар. Должны предугадывать движения противника так, будто читаем его мысли.

Наша жизнь зависит от этого умения. Жизнь тех, кого мы защищаем, зависит от него. Жизнь наших подопечных, что платят за нас баснословные деньги, зависит от каждого нашего движения.

И всё это ради того, чтобы стать первоклассным защитником. Ради того, чтобы в итоге нас продали, как товар на рынке, как вещь, как собственность.

Телохранителем императорской семьи или того, кто отдаст за нашу жизнь баснословные деньги. За право владеть живым оружием, что будет служить до конца своих дней. Что не предаст, не сбежит, не откажется выполнять приказы.

Мы в какой-то мере рабы, потому что ничего не можем сделать против той участи, что нам уготована. Не можем выбирать. Не можем отказаться. Не можем сказать «нет».

Не можем даже мечтать о свободе, потому что свобода для нас означает смерть или нечто худшее. Потому что за побег охотятся. Потому что дезертиров возвращают и делают с ними то, после чего смерть кажется милосердием.

Размышляя над всем этим, я скоротала время. Эти мысли приходили снова и снова, как назойливые мухи, от которых невозможно отмахнуться. Они роились в голове, не давая покоя.

До цели оставалось совсем немного и меня удивляло, что никто не догнал нас, и мы никого не догнали. Слишком уж тихо было вокруг. Слишком спокойно.

Не слышно ни шагов, ни криков, ни звона металла. Это было действительно странно. Слишком тихо. Слишком спокойно. Неестественно. Странно.

– Может привал? – устало выдохнул бывший чинуш.

Голос его дрожал от усталости. Слова давались с трудом, еле протискивались сквозь пересохшее горло.

Он уже едва плёлся, обходя деревья и спотыкаясь на каждом шагу об их корни. Каждый шаг был испытанием. Каждый метр пути давался ему с мучениями.

Лицо его побледнело, покрылось потом, волосы прилипли ко лбу. Дышал он тяжело, хрипло, будто каждый вдох давался с трудом. Будто воздух стал слишком густым для его лёгких.

Я согласно кивнула и бросила сумку под одно из деревьев, сама же уселась на пень. Ноги ныли от усталости, но это была привычная боль, которую я давно научилась не замечать.

Он был покрыт мхом, влажным и мягким. Я провела по нему ладонью, ощущая прохладу.

Хотя бы несколько минут передышки. Хотя бы короткая пауза в этом бесконечном марше. Хотя бы мгновение, когда можно не думать о том, откуда прилетит следующий клинок.

Ковэрн не знает, но ему всё равно не выжить. Это жестокая правда, которую я давно поняла. Понимание это пришло не сразу, но когда пришло, осело тяжким грузом.

Если я сохраню ему жизнь сейчас, то после моего выхода из академии, он умрёт под защитой, какого-нибудь малыша первокурсника, который не в состоянии ещё о себе позаботиться, не то, что о ком-то.

Зелёного юнца, что будет дрожать от страха при первой же атаке. Что растеряется в нужный момент. Что замешкается на долю секунды.

И тогда этот толстяк станет просто мишенью для тренировки тёмных. Очередной жертвой в бесконечном цикле смертей. Очередным именем в списке погибших подопечных.

Вздохнула и вспомнила, сколько на моих руках загубленных жизней. Сколько людей умерло, пока я училась защищать. Сколько лиц промелькнуло перед глазами. Лица размытые, полузабытые, но всё равно тяжким грузом лежащие на совести.

Сколько криков я слышала. Сколько предсмертных хрипов. Сколько крови видела. На земле, на своих руках, на своей одежде.

Достаточно хорошо владеть щитами я начала буквально несколько лет назад. До этого была слишком слабой, слишком медленной, слишком неопытной. Щиты получались хрупкими, ломались под ударами, не выдерживали напора.

Вот тогда все эти смерти и прекратились, оборвав все мои моральные терзания. Оборвав ту часть меня, что ещё была человеком. Что ещё могла плакать над телами. Что ещё чувствовала вину.

Я не запоминала лиц преступников, отданных нам для обучения, как не запоминала и тех, кто этих преступников убивал.

Все они сливались в единую массу, безликую и безразличную. Просто фигуры, просто тени, просто цели для защиты или нападения.

Я помнила только одно лицо. Вернее, не лицо, а то, что видела из-за маски. Только глаза. А точнее взгляд, от которого мне до сих пор становилось не по себе. Холодный, пронзительный взгляд, что видел меня насквозь.

Что разглядел мою слабость, мою боль, мой страх. Мальчишка в маске, что метнул нож в моего первого подопечного. Бросок был точным, смертельным, безжалостным. Клинок вошёл точно в сердце. Смерть была мгновенной.

Взгляд полный равнодушия и неожиданного насмешливого понимания. Будто он знал, что я чувствую. Знал, как мне больно. Знал, что я виню себя. И ему было всё равно. Ему было даже забавно.

«Он не первый и не последний, Пантера. А будешь каждый раз расстраиваться, и сама до конца обучения не доживёшь».

Эти слова я запомнила навсегда. Они врезались в память острее любого клинка. Эхом отдаются в голове каждый раз, когда очередной подопечный умирает.

Кажется, тогда я поняла гораздо больше, чем он хотел мне сказать. Поняла, что здесь нет места жалости. Нет места сочувствию. Нет места человечности. Есть только выживание. Есть только сила. Есть только умение не сломаться под грузом чужих смертей.

Гораздо.

– Есть что перекусить?

Я устало взглянула на толстяка и полезла в сумку. Пальцы нащупали остатки провизии. Хлеб зачерствел, но всё ещё съедобен.

Мне и самой невероятно хотелось есть, но нельзя. Голод грыз желудок, но я давно привыкла игнорировать его.

Голод уже давно стал привычным спутником, тупой болью в животе, которую я научилась игнорировать.

Ещё день пути, а там и накормят нормально. Надо только дотерпеть. Только продержаться ещё немного. Только не поддаться слабости.

Организм, стресс, защита. Три основы, на которых строится моё существование. Три кита, на которых держится всё. Три столпа моего мира.

Три основы, от которых меня воротит. Воротит так, что иногда хочется выблевать всё это наружу и забыть. Забыть, что значит жить в постоянном напряжении. Забыть, что такое считать каждый кусок пищи. Забыть, что такое держать щит наготове каждую секунду.

Потому что здесь речь даже не идёт о моральных аспектах бытия. О том, что правильно, а что нет. О добре и зле. О справедливости и милосердии.

Только то, что действительно может функционировать, как часы. Чётко, механически, бездушно. Без права на ошибку. Без права на слабость.

Организм, стресс, защита.

Моё проклятие. Моё наказание.