Академия Расколотого Мира. "Танец теней. Клятва на крови"

Холодный моросящий дождь и два человека, сошедшиеся в бою. Тени, мелькающие в переливе капель, тяжёлое удушающее марево болотных трясин. Всё это было. Всё это есть. Как и невидимые глаза, с иронией глядящие на двух безумцев, пожелавших расстаться со своими жизнями здесь, в чертоге «Трясинного царства». Безумные, подверженные жестокости существа, не ведающие иного пути побед и считающие поражение позором. Они падут — и победитель и проигравший. Падут оба. А он пока понаблюдает.

Противники разошлись в разные стороны: первый в пурпурных одеждах выходца королевского двора, вторая в рваном отребье трущоб. Ведомые жаждой мщения, пульсом яростной битвы, они не замечали ничего и никого кроме стоящего напротив противника. Лица оставались холодными, неподвижными, будто сама жизнь давно покинула владельцев.

Вспышка молнии озарила округу, могучие деревья гнулись под порывами всё усиливающегося ветра, как и два человека в своё время прогнулись под обстоятельствами. Став заложниками своих семей, вынужденные идти наперекор собственному желанию, предали клятву, данную друг другу. Кровь, что скрепила этот негласный союз, почернела и обуглилась, когда от прошлого отказались. И теперь, полные чёрной ненависти, некогда возлюбленные, а теперь непримиримые враги, дышали презрением и жили им же.

Раскаты грома заглушали звон стали. Кружение в попытке обнаружить слабость противника, атака и… отступление. Им приходилось бороться не только друг с другом, но с самой природой, будто вознамерившейся остановить смертельную схватку.

Завывание ветра служило предостережением, но услышать было некому. Оглушительный треск и огромная сухая ветка полетела вниз. Сражавшиеся отскочили в стороны в последний момент. Вытерев пот со лба, жительница трущоб глянула вверх: непроглядный чёрный мрак поглотил некогда светлое небо, вселяя уныние.

Озноб прошёл по коже, предупреждая об опасности, но прежде, чем ей удалось собраться с мыслями, что-то тёмное сначала метнулось к аристократу, отшвырнув его в сторону. В следующую секунду огромная масса обрушилась уже на неё, вышибая воздух из лёгких. Прижатая к земле, Ионда с ужасом смотрела на жителя «Трясинного царства».

Вдруг тело её обмякло: «Этот конец, может статься, лучший из возможных».

Огромная осклабившаяся пасть дыхнула чем-то сырым: похоже, Бог Тарса — так звали это существо, — только что поужинал кем-то вполне материальным. Хотя обычно довольствовался более «одухотворённой» пищей — душами.

— Ч-человек! — прорычала гигантская уродливая кошка с таким призрением, с каким говорят о слизняке. Свалявшаяся шерсть свисала сосульками, будто опасная зверюга только-только покинула болото, где обитала большую часть времени.

— И что с того? — раздалось из-за горбатой спины и лезвие сверкнувшего магией меча почти по рукоять вонзилось в спину высшему существу смертельных веяний.

Яростный вой прокатил по округе, заглушая даже буйство стихии, от него стыла кровь и стекленели слёзы неба, падавшие на землю сверкающими прозрачными камешками.

Время умерило свой бег.

В этой замедленной пародии на движение аристократ протянул руку жительнице трущоб. На истаивающую форму некогда Бога, а теперь просто клубящегося чадящего дыма, он даже не глянул. Через пару секунд от Тарсы осталась лишь выжженная форма на траве, да усыпанная мелкими бриллиантами земля.

— Мы квиты Кристофер Алабийский, — оттолкнув руку, процедила жительница трущоб. Вскочив на ноги, она подобрала свой меч и задумчиво, без прежней ярости посмотрела на аристократа, глядящего на неё не менее пристально. — Ты завершил круг клятвы… — это было сказано с таким удивлением, словно мир изменил своим очертаниям.

— Клятва, данная на крови, никогда не станет историей, Ионда Несговорчивая.

Последние месяцы мутивший сознание странный туман неожиданно отступил, и жительница трущоб вонзила свой меч в ножны, в глазах мелькнуло недоумение, будто она сама не могла понять:

— За что же мы сражались?

— За нашу честь… — аристократ прикрыл глаза и глубоко вдохнул запах влажной земли.

Да, именно за это Кристофер боролся с того самого дня, как ночь слила в жаркой страсти двух столь непохожих людей. Не в состоянии выкинуть из головы собственные стоны, забыть жадные прикосновения и глубокую близость, касающуюся некоего источника жажды внутри. Не в состоянии выкинуть из головы её пальцы на своей коже, то нежные, в следующий миг почти грубые.

Даже сейчас при воспоминании об этом, мужское дыхание обрело глубину, пот выступил на лбу, тело яростно потребовало её объятий. Ни одна женщина с того дня не интересовала его, сны заполнялись наслаждением и болью.

…ладони, скользящие по его телу, шёпот в ночи, порождающий судорожную дрожь…

Он не мог всё это забыть, как и ярости отца, случайно застукавшего их. Недовольство родителя, помноженное на собственную неуверенность в отношении произошедшего события — как оно вообще могло быть! — в герцоге породили ненависть и жажду отмщения за поруганную «честь». Одна часть его сознания сознавала, что вина лежала на них обоих, но другая, непримиримая, пафосно-надменная требовала сатисфакции. И так началась гонка за призраком, ибо поймать ушедшую на дно Ионду практически невыполнимое задание, даже если дал его себе сам.

Однако сегодня два непохожих мира вновь пересеклись и, как выяснилось, пронзить клинком грудь некогда возлюбленного жительница трущоб хотела ничуть не меньше, самого аристократа. Но когда трясинное чудовище вознамерилось полакомиться вражиной, именно он, Кристофер, рванул вперёд, ибо о смерти той, как выяснилось, не смел и подумать, обманувшись в природе своих настоящих чувств.

Тучи сдали свои позиции, и кусочек нефритового неба иронично подмигнул людям. Ветер утих так же внезапно, как начался. Умиротворение и покой снизошли на всё живое, кроме двух людей, стоящих напротив друг друга и думающих о своём.

Ионда посмотрела прямо в голубые, почти бесцветные глаза герцога, где отчего-то металась неопределённость. Взгляд очень медленно проследил линию его шеи, на секунду задержавшись на судорожно дёрнувшемся кадыке, углубился в ямку у основания, и она нервно сглотнула, припомнив, как ласкала это место, соблазняющее своей беззащитностью.

Солоноватый привкус кожи неожиданно возник на языке девушки, в груди что-то дрогнуло и ожило. Она хотела повалить аристократа на влажную землю, сорвать цивильную богато расшитую одежду и вновь ощутить ту близость, что стирала все преграды между ними.

Как в тот день, когда судьба сыграла с ними странную шутку после яростной стычки на просёлочной дороге с шайкой головорезов, где Ионда спасла герцогу жизнь. И где была заключена «клятва на крови», по которой тому следовало вернуть долг, рано или поздно, и на всю жизнь остаться верным другом, какие бы обстоятельства не встали между ними. Надрезав пальцы, они приложили их друг к другу, ощущая непонятное стеснение в груди и необъяснимую оголённость душ, вдруг увидевших того, кто, напротив. Больше не было двух людей, а появилось нечто новое, цельное и нерушимое в кровном союзе. И ночь взорвали крики страсти, шёпот имён и тишина, нарушаемая лишь учащённым дыханием, когда мир для них двоих сузился до точки их соприкосновения.

— Честь?.. — жительница трущоб в задумчивости посмотрела вверх, на усыпанное россыпью звёзд ночное небо. Неподвижно постояв некоторое время, сделав два шага в направлении аристократа, она протянула ему руку в знак перемирия. — Что ж, значит враждовать нам больше незачем.

Аристократ был не согласен, но ни потому, что хотел продолжить войну, а по причине сжавшегося сердца, не желающего отпускать любимую.

«Перегорит ли страсть, если между нами вновь будет расстояние? Теперь, когда я точно знаю, чего хочу или вернее, кого?»

Прошедшие годы поступками мужчины двигали ярость и обида — последнее, в ряду дикого страстного единения памятной ночью, казалось неуместным и необъяснимым. Он сам послал в бездну Ионду, когда отец расшвырял их в разные стороны и потом сообщил её родителям обо всём, из-за чего ту вышвырнули из дома. Сам принял нелицеприятные меры, чтобы загнать, словно дикую кошку, возлюбленную, в желании облегчить собственные страдания и, наверное, это удалось бы сделать, не появись у него желание самолично с нею расправиться.

Всё произошедшее походило на проклятое помешательство…

«Ни логики, ни смысла…» — подумал Кристофер.

Подняв отрешённый взгляд, аристократ поинтересовался:

— Твоя рана зажила?

Ионда вскинулась и напряглась всем телом, из сощуренных глаз пахнуло настороженностью. Большой палец непроизвольно потёр глубокий порез на указательном — тот и не думал затягиваться, болел и кровоточил все прошедшие с принесения клятвы годы.

— Нет, — произнесла в итоге.

Герцог показал свою руку.

— То же самое…

Он вдруг совершил несколько стремительных шагов и, прежде чем Ионда опомнилась, соединил две ранки, как они сделали в ночь обоюдного падения. Приятная дрожь зародилась в груди, гудение от неё росло, кровь стремительно понеслась к голове, перед глазами поплыло. Губы Кристофера неожиданно коснулись рта девушки. Их взгляды встретились — мир остановил стремительный бег.

— Только сегодня я пойду у тебя на поводу, — вдруг прошипела Ионда.

Резко развернув аристократа, она решительно толкнула его к недавно поваленному дереву. Он не успел опомниться, а штаны уже были спущены к щиколоткам. Развязав поясок своих брюк, Ионда сняла те и оседлала мужские бёдра, ощущая жар его кожи. В следующее мгновение жадные губы впились в мужскую шею, скользнули ниже, к той самой выемке горла, не дававшей покоя все эти годы.

Её личная зависимость — не иначе проклятье…

Слияние тел — слепящий взрыв.

Напрочь сгорела граница между двумя половинками, снова ставшими единой душой. Жительница трущоб тяжело дышала, наращивая ритм, чувствуя, как её объятия заставляют аристократа трепетать. В этот момент истлела её гордость и, достигнув пика, она обмякла в сильных объятиях, обхватив руками крепкую шею.

«Мы неразделимы! Если кто-то вновь встанет между нами — убью!»

И через несколько дней жительница трущоб исполнила обещание. Только от её руки погиб тот, кого любила. Обстоятельства всегда были против них и с их последствиями она не справилась — поверила слухам и возненавидела сильнее, чем прежде, разрушив подлинное счастье, маячившее на горизонте.

Так началась история этих двоих, после упомянутых событий попавших в петлю реинкарнаций. Из жизни в жизнь они невольно мучали друг друга, прогибаясь под обстоятельствами, и всегда всё заканчивалось одинаково.

И вот кармическая предопределённость пошла по двенадцатому кругу — кругу, на котором дозволено выбрать иной путь. Сможет ли разорванная душа обрести целостность или останется пленницей расколотого мира — тайна, покрытая мраком. Только в конце пути мы получим ответ.

— Вы когда-нибудь наблюдали танец теней? — Голос Магессы Льен прозвучал так, будто сама тьма обрела форму. — Захватывающее зрелище. Это переплетение форм, слияние и разрыв, словно рождённые самой бездной. Именно так в глубинах чернильного беспамятства когда-то танцевали байху — дико, необузданно, без чёткости движений и ясности форм. Их танец был гимном самой смерти.

— Что за «байху»? — не удержался рыжеволосый Вир, его голос дрогнул от напряжения.

Магесса на мгновение замолчала, её взгляд стал отстранённым, будто она вглядывалась в невидимую нить прошлого.

— Девы… — наконец произнесла она, и слово повисло в воздухе, холодное и острое. — Они рождались с единственной целью — убивать. И достигли в этом искусстве абсолютного совершенства. Именно их, лишённых жалости и сомнений, избрали стражами незримых границ Академии Расколотого Мира. Той черты, что не проведена ни на одной карте, но которая острее стали. Любой, её переступивший, терял не просто жизнь — он терял само право на душу. — Лёгкое движение женских пальцев, и в воздухе заклубились магические видения — силуэты, в которых угадывались изломанные позы и неестественно плавные жесты. — Бесславные слепки истории, — заметила она мрачно и застыла, уставившись в расплывчатую тень за витражным окном. Резко щёлкнув пальцами, отчего картинки мгновенно исчезли, она вдруг указала всем на выход. — Занятие окончено. Немедленно покиньте аудиторию и проследуйте в свои комнаты. Не медлите.

Адепты устало потянулись к выходу, сливаясь в единый чёрно-синий поток. Их одеяния были красноречивее любых слов. Девушки носили чёрные, свободные брюки и рубашки из мягкой ткани — практичная форма, дарующая иллюзию свободы. Парни же были затянуты в строгую «тройку», будто в доспехи: плотно сидящая синяя рубашка, сверху — чёрная жилетка, а поверх неё — пропитанный защитными чарами тёмно-синий жакет, тяжелый и плотный. И венец всему — галстук, затянутый под самое горло, вдавливающийся в кожу удавкой. Такое разделение в одежде отражало философию данного места, воплощённую в образах: свобода, дарованная одним, и абсолютная скованность, предписанная другим.

Все адепты Академии делились на пары и являлись Бэйку: теми, кто разделял одну душу на двоих, две половинки одного целого, связанные магической нитью судьбы.

Магесса Льен, высокая эльфийка с лицом, хранящим печать веков, преподавала историю Земель Раскола. Её уроки язык не поворачивался назвать просто лекцией — они были сродни погружению в пучину, манящую и опасную. Теория здесь всегда оборачивалась практикой, порой слишком реальной и болезненной. Сейчас они изучали раздел, посвящённый самой цитадели Бэй — их дому, школе и ловушке. Покинуть её каменные стены, перешагнув незримый порог, не означало обрести свободу.

Лабиринт коридоров Академии был не просто магически выверенной системой — это пульсирующая паутина из искажений реальности и временных петель. Любая попытка бегства заканчивалась одинаково: смельчак либо навеки терялся в складках магических аномалий, либо возвращался — с пустотой в глазах или с покалеченным телом. Особо везучие — если такое везение вообще можно было считать удачей — выживали.

Мощного сложения гигант, ранее сидевший во втором ряду, замер у порога, чувствуя, как ледяное спокойствие Ио Лиры, его Бэйку, обволакивает его сознание колкой пеленой. Она стояла в тени арочного проёма, её невысокая, гибкая фигура казалась воплощением безмятежности, но он-то знал — под этой маской мнимого спокойствия скрывалась стальная пружина, готовая распрямиться в мгновение ока. Её чёрные одежды сливались с сумраком коридора, в то время как его собственная невыносимо тесная форма впивалась в тело напоминанием о незыблемых правилах магической повязи.

«Колебания», — мысль Лиры проскользнула в его разум, тихая и чёткая, как росчерк рапиры. Как всегда, она первой уловила волнение в местном магическом пространстве.

В Академии Расколотого Мира всегда что-то происходило. Её каменные стены, испещрённые мерцающими рунами, впитывали каждый шёпот, каждый вздох, каждую толику надежды на свободу. Здесь воздух почти звенел от сдерживаемого напряжения, от тысяч невысказанных мыслей, подавленных в глубинах расколотых душ. Душ, которым никогда вновь не обрести первозданной целостности, как бы они к этому не стремились.

_______________________________

Книга пишется в рамках литмоба 16+