Академия тьмы

Какого чёрта я тут делаю?
Мысль пронзает мозг, острая и холодная, как лезвие. Я пытаюсь пошевелить руками — не могу. Они онемели, скрученные за спиной чем-то грубым и врезающимся в запястья. Веревка? 
Ужас, липкий и бездонный, поднимается по горлу. Меня СВЯЗАЛИ.
Я судорожно оглядываюсь, сердце колотится где-то в ушах. Подвал. Тёмный, сырой. Воздух спёртый, пахнет плесенью, землёй и чем-то ещё... сладковатым и гнилым. Обшарпанные стены, с которых осыпается штукатурка, обнажая кирпич. Под ногами — холодный каменный пол, покрытый слоем пыли и чего-то тёмного.
Паника сжимает горло, хочется кричать, рвать эти проклятые путы. Но крик застревает внутри. Если я начну орать, они услышат. Кто бы они ни были.
«Дыши, — приказываю я себе, заставляя лёгкие работать медленнее. — Просто дыши. Паника — это смерть».
Надо думать. Собрать всё в кучу. Что я помню последнее?

Неделю ранее:

Детский дом. Кабинет директрисы.
Я была редкой гостьей в ее святая святых. Если быть точной, я была здесь всего один раз — восемнадцать лет назад, когда меня, крошечную свёрнушуюся комочек, подкинули на порог этого приюта. Я тогда была слишком мала и ничего не помнила. С тех пор прошло ровно восемнадцать лет. И вот у меня сегодня день рождения.

–Эла, тебе сегодня исполнилось восемнадцать лет. Ты же знаешь, что...» — голос директрисы, обычно такой твёрдый и уверенный, на мгновение дрогнул. Она откашлялась, пряча глаза в бумаги на столе, а затем протянула мне конверт. –Что по нашему уставу ты теперь совершеннолетняя и покидаешь стены этого учреждения. Но это не всё. Мне поручено передать тебе это.

– Да мисс Моргана, всё знаю. – Я забрала конверт который она мне давала. – До свидания.

– До свидания ... Эла.

После разговора я вышла из кабинета и направилась в комнату для девочек, где, помимо меня, жили ещё семь воспитанниц. Войдя внутрь, я обнаружила, что там никого нет — все были в столовой на обеде. Такая тишина и одиночество были редким подарком. Я присела на свою кровать, ощущая, как дрожат пальцы. Не было никаких сил ждать. Решение созрело мгновенно: я вскрою конверт прямо сейчас.

Дрожащими руками я разорвала конверт. Листок был единственным, что было внутри, а слова, набранные ровным почерком, впивались в сознание будто раскалённые иглы:
«Ну вот, моя дорогая, настал этот день — ты стала совершеннолетней. Теперь ты от меня не сбежишь. Я же говорил, что всегда получаю то, что хочу».

Словно удар под дых. Воздух вылетел из лёгких. Перед глазами поплыли не стены знакомой комнаты, а бархатная обивка роскошной кареты и его ухоженное, сытое лицо, искаженное наглой ухваткой.

Три года назад:

Он предложил подвезти меня до детдома, притворяясь благодетелем. А когда я попыталась выйти, его рука в кружевном манжете с дорогой печаткой с силой вцепилась ей в локоть.

«Не торопись... — его дыхание пахло дорогим вином и пряностями. — Такая красивая девочка... И никому не нужная. Это неправильно. Я могу сделать тебя счастливой».

Его взгляд скользил по ней, будто оценивая вещь, и от этого становилось тошно. Я попыталась апеллировать к его респектабельности:

«У вас же есть жена! Взрослые дети!»

Он лишь цинично усмехнулся:

«И что с того? У меня многое есть. Но я всегда хочу того, чего у меня нет. А у меня нет тебя».

Тогда, обезумев от страха и омерзения, она ударила его коленом в пах и выскочила из кареты. А он, оправившись, кричал ей вслед:

«Я тебя найду! Всему своё время!»

И вот это время пришло. Слёзы, горькие и жгучие, покатились по щекам. Этот мерзкий, респектабельный тип с его двойной жизнью не забыл своего обещания. Он просто дождался, пока я стану юридически бессильной — совершеннолетней сиротой, за которую некому заступиться.

И в этот миг отчаяния я почувствовала, как знакомое тепло затопило мою грудь, а воздух вокруг заплясал мелкими искорками.

Я владею магией. Никто об этом не знал. Я хранила этот секрет с детства. До сих пор помню тот день, когда у меня впервые проявилась магия...

---

Это случилось в спальне приюта «Последний причал», на самой окраине Империи, где ветер гудел в щелях барака, принося запах пыли и тоски. Мне было шесть. Старшие мальчишки только что отобрали мою единственную драгоценность — гладкий камушек, похожий на луну. Я забилась в угол, за верстак в мастерской, и, закусив губу до крови, пыталась сдержать рыдания. Сквозь пелену слез я смотрела на свои грязные ладони и чувствовала, как внутри закипает что-то чужое, горячее и неуправляемое. Это была не просто обида, это была ненависть. Горячая, слепая, всепоглощающая.

И тогда это случилось. Воздух передо мной дрогнул и со щелчком вспыхнул снопом мелких, яростных искр. Они прожили лишь мгновение, осветив зазубренный край верстака, и погасли, оставив в носоглотке запах озона и паленой пыли. А на толстой деревянной столешнице навсегда остался черный, обугленный след.

Ужас ледяной иглой пронзил горячую ярость. Я вспомнила истории, которые перешептывались по ночам в спальне. Истории о других.

О Маленьком Лехе из третьего барака, который мог шепотом заставить качаться пламя свечи. Его однажды ночью просто забрали. Говорили, «на проверку». Мы больше никогда его не видели.

О девочке с зелеными глазами, которую унесла «особая комиссия» после того, как у нее на глазах от ветра захлопали все ставни в столовой. Магия здесь была не даром. Она была клеймом. Приговором, который приводили в исполнение без шума и слез.

С того дня я поняла главное: чтобы выжить, нужно быть тенью. Ничем не примечательной серой мышкой, которой не существует. Моя сила была самым страшным моим секретом, опаснее вшивой одежды или украденной краюхи хлеба.

Я училась контролировать ее в полной тишине, в уединении выгребной ямы или на чердаке, где витал запах старого сена и смерти. Я сжимала свою магию в кулак, как сжимала крик внутри. Она помогала мне подогреть миску жидкой баланды, когда повариха снова ее «забывала». Она тихонько отодвигала засов на двери кладовой с припасами.

Она однажды, помимо моей воли, резким толчком отбросила воспитателя, когда он занес над мальчишкой-заикой свою плеть. Мы оба в ужасе смотрели на него, а он не мог понять, что его отшвырнуло. Я ждала расплаты каждый следующий день, но ее не последовало. Видимо, он решил, что поскользнулся.

Я прятала свою суть, потому что хотела жить. Каждый день был игрой в прятки со смертью.

Настоящее время:

Так, не время раскисать, надо брать себя в руки. Мысль пронеслась в голове острой и четкой, сметая остатки паники. Слёзы не развяжут верёвки и не согреют в стужу. Выживать — вот что я умела лучше всего.

Я сняла с шеи цепочку с маленьким драконом — единственное, что осталось мне от родителей. Он был тяжелее, чем казался, отлитый из тёмного, почти чёрного металла. Его крылья были сложены за спиной, а крошечные глаза из зелёных камешков смотрели на меня с холодным, древним спокойствием.

Я сжала его в ладони, чувствуя, как холодок металла проникает в кожу. На мгновение мне показалось, что от него исходит едва уловимое тепло. Показалось, наверное. Я сунула дракончика за пазуху, под самое сердце. Пусть охраняет. Если уж ничто другое не смогло.

Встала с кровати и пошла к старому шкафу забрать свои вещи.

Моё «богатство» умещалось в небольшой холщовый мешок: пара платьев, до того поношенных, что ткань вот-вот протрётся на локтях. Других у меня не было и не предвиделось.

Но самое главное всегда было при мне. Я сунула руку в потайной карманчик, вшитый в подол самого старого платья, и нащупала там маленький, туго набитый мешочек.

Я развязала завязки и высыпала содержимое на ладонь. Монеты. Небольшая горка медяков и несколько потёртых серебряных шекелей. Я зарабатывала их летом в городе на протяжении четырёх лет, работая на кухне в трактире «У старого причала».

Мыла горы жирной посуды, чистила горы картофеля, а иногда, когда не было свободных рук, разносила тяжёлые подносы с едой и пивом. Эти монеты пахли потом, рыбьим жиром и унижением.

Я пересчитала их, не глядя, привычными пальцами. Сумма была небольшой, но на первое время в столице должно хватить. Хватит на еду, на ночлег в каком-нибудь самом дешёвом притоне. А там... потом решу, что делать.

План, который я вынашивала в тишине долгими ночами, кристаллизовался в голове, становясь единственным лучом в окружающей тьме.

Я решила отправиться в столицу. До меня доходили смутные слухи: все совершеннолетние сироты, не имеющие места жительства, обязаны явиться на Центральное распределение.

Там им определяют дорогу — в услужение, в ремесленные цехи, а самых удачливых и смышлёных, по слухам, могли направить даже в какое-нибудь учебное заведение. Там также проверяют на магию. Если есть какой-то дар, отправляют в какую-нибудь академию магии, чтобы можно было развивать этот дар. За всё время я прочитала много книг, в том числе и про магию.

Как я поняла, она у меня слабая, так что, скорее всего, меня отправят на бытовой факультет. Также есть факультет некромантии, факультет зельеварения, артефакторики, целительства и боевой.

Я и не мечтала о великих академиях для знати. Мне нужно было просто спрятаться. И распределение было моим единственным шансом.

Смотрела на меня невысокая девушка, бледная кожа, пухлые губы и огромные голубые глаза. Но в их глубине таилась сталь, готовая блеснуть. Длинные светлые волосы были заплетены в толстую косу.

Меня зовут Аминаэль Райт – и я добьюсь чего хочу.

Оставалось дождаться ночи. Я присела на койку, положив руки на колени, и начала ждать. Я дышала медленно и глубоко, как учила себя в моменты опасности. Внутри, под спокойствием, клокотала ярость. Ярость загнанного зверя, который собрался сделать последний, отчаянный бросок к свободе. Бросок длиной в сотни миль, к неизвестности распределительной комиссии.

И когда за окном проступил самый тёмный час ночи, я закинула мешок за плечо, ещё раз потрогала дракончика у груди и бесшумно выскользнула из комнаты, растворяясь в тенях коридора, как призрак. Оставался детский дом позади.

Впереди была столица, распределение и судьба, которая приготовила для меня сюрприз, о котором я не могла и подумать.

Холодный ночной воздух обжег легкие, но был сладок, как сама свобода. Я кралась, сливаясь с тенями, как делала это тысячи раз. Я ждала погони, но сзади наступала лишь тишина.

Путь занял несколько дней, слившихся в одно пятно усталости и настороженного счастья. Я была никем — просто бродягой на большой дороге.

Я избегала крупных трактов, ночевала в канавах, делила скудную еду с бродячими собаками.

Я почти поверила, что мне удалось скрыться.

Но на третий день я заметила всадника. Он не приближался, не пытался меня догнать. Он просто был там, на горизонте, темный и неподвижный силуэт против закатного неба.

Та же лошадь, тот же плащ встретились мне и на пятый день, у развилки дорог. Паранойя, острая и липкая, впилась в меня когтями. Он нашел меня. Лорд Кассиан не собирался так просто отпускать меня.

Я сбивалась с пути, уходила в глухие чащи, но ощущение, что за мной наблюдают, не покидало ни на миг. Это была изощренная пытка — дать мне почувствовать вкус свободы, чтобы я лучше осознала свое поражение.

Их было трое.

Они поджидали меня на седьмой день, на опушке леса, всего в паре часов ходьбы от столицы. Не грубые наемники, а люди в дорогих, но темных одеждах, с пустыми, профессиональными лицами. Те самые, что всегда сопровождали лорда.

— Мисс, — один из них сделал шаг вперед. Его голос был вежливым и абсолютно бесстрастным. — Его сиятельство просил вернуть вас. Без лишнего шума.

Адреналин ударил в голову. Я рванулась в сторону, в чащу, пытаясь использовать деревья как укрытие. Я слышала за спиной спокойные, размеренные шаги.

Они не спешили. Я бежала, спотыкаясь о корни, хватая ртом воздух, пока ноги не подкосились от усталости.

Сильные руки схватили меня сзади. Я кусалась, билась, царапалась, но меня легко скрутили. На голову накинули мешок, пропахший сладковатым, удушающим снадобьем. Последнее, что я почувствовала — острый укол в шею.

И последняя, горькая мысль: семь дней. Мне дали семь дней свободы, чтобы я поняла, насколько безнадежна моя попытка.

---

Я очнулась в темноте. Не в столичной трущобе, а в сыром подвале. Руки были связаны за спиной. Но теперь не было паники. Была лишь леденящая, кристальная ярость. И понимание.

Он меня нашел. Он поймал. Но я уже не была той испуганной девочкой из приюта. Они думали, что загнали меня в угол. Они ошибались. Они просто показали мне, что терять мне уже нечего.

Медленно, превозмогая боль в онемевших плечах, я начала ощупывать веревку на запястьях.

Грубые волокна, тугие узлы. Я нащупала край — он был неровным, торчащим. Я принялась методично тереть его о неровный каменный выступ в полу, до которого едва могла дотянуться. Каждое движение отзывалось болью в вывернутых суставах, но я стиснула зубы.

Это будет долго. Это будет больно. Но это мой единственный шанс. Они недооценили упрямство той, кому нечего терять.

Прежде чем мои растертые в кровь пальцы успели развязать последний узел, тяжелая дверь подвала со скрипом отворилась. Я замерла, притворившись бессильной, но сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в тишине.

На пороге стоял он. Лорд Кассиан. Темный камзол на нем был дорогим, но сильно натянут на массивный живот, а между пуговицами проглядывала полоска исподнего. Его лицо лоснилось, а когда он шагнул вперед, в затхлый воздух подвала ворвался тяжелый запах дорогого парфюма, смешанный с потом.

— Наконец-то моя строптивая дикарка дома, — произнес он, и его голос, низкий и влажный, показался мне таким же сальным, как его руки. Он протянул одну из них, чтобы коснуться моих волос, и я увидела короткие, толстые пальцы с блестящими ногтями.

Я рванулась назад, ударившись головой о стену, не в силах вынести это прикосновение.

— Не трогайте меня!

— О, со временем привыкнешь, — он усмехнулся, и его живот вздрогнул. — Мне в тебе всегда нравилась эта... живость. Как у дикой лошади, которую нужно обуздать. Я ждал три года, пока ты созреешь. И теперь ты здесь. Моя.

Он снова попытался поймать прядь моих волос. От его близости становилось душно. Он был воплощением всего отвратительного, всей той грязи, от которой я бежала, только облаченной в шелка и золото.

— Я не вещь! — выдохнула я, отчаянно ища глазами хоть какое-то оружие, но вокруг был лишь голый камень.

— Для таких, как я, такие, как ты, — всегда вещь, — его голос внезапно прошипел, вся притворная мягкость исчезла, обнажив холодную. — Ты будешь моей личной диковинкой. И я научу тебя благодарности.

Он развернулся, и его тучная фигура на мгновение заполнила весь дверной проем.—Переведите ее в комнату наверху. Пусть моется. От нее пахнет нищетой.

Когда дверь в мою новую, решетчатую клетку захлопнулась, я вдохнула полной грудью, пытаясь вытереть из памяти ощущение его жирных пальцев и взгляд, полный голода.

Но чем больше он пытался меня раздавить, тем тверже становилась моя решимость. У него были деньги и власть. А у меня было нечего терять.

Я подошла к окну, дрожа от унижения и ярости. Внизу был внутренний двор с патрулями. Он видел в мне не человека, не равного, а диковинку, игрушку, объект для коллекции.

Я сжала амулет на груди так, что металл впился в ладонь. Он думал, что загнал меня в клетку. Он думал, что сломал.

Но он лишь разжег во мне огонь, который был куда опаснее, чем он мог предположить. Он хотел ручную птичку. Но он получил дикого зверя, загнанного в угол.

«Хорошо, милорд, — подумала я, упираясь лбом в холодные прутья решетки. — Ты получил то, чего хотел. Но теперь посмотрим, справишься ли ты с тем, что получил».

И я принялась искать слабое место в своей новой, золотой клетке.

Комната под крышей оказалась не золотой клеткой, а каменным гробом с решёткой вместо крышки. Воздух здесь был неподвижным и спёртым, пах пылью и отчаянием. Дни слились в мучительный ритуал.

Скрип открывающейся двери возвещал о приходе служанки — тщедушной девушки с испуганными глазами, которая всегда смотрела куда-то в пол.

Её звали Лира, я поймала это имя в перебранке стражников. Она ставила миску на пол так быстро, словно боялась обжечься, и тут же пятилась к выходу.

— Лира, — тихо позвала я в третий день, когда она, как мышка, шмыгнула в дверь. — Подожди.

Она замерла, вся съёжившись, не поднимая глаз.

— Он... он тебя обижает? — спросила я, имея в виду лорда.

Её плечи дёрнулись. Она быстро, истерично помотала головой.

— Нет! Никогда! Его сиятельство... он добр. Я здесь... я сыта. — Голос её был тонким, надтреснутым. Она боялась не меня, а тех, кто стоял за дверью. Боялась даже мысли о нелояльности.

— Он держит тебя здесь в заточении, как и меня, — настаивала я.

— Это не заточение! — она вдруг подняла на меня взгляд, полный искреннего ужаса. — Это... благодать. Он дал мне кров. Не говорите так. Пожалуйста.

И она выскользнула за дверь, будто её преследовали призраки. Я поняла. Она не союзник. Она — жертва, которая уже смирилась со своей участью и боялась даже намёка на свободу. Её страх был мне уроком: смирение — это смерть.

Дверь тут же распахнулась шире, и в проёме возникла грузная тень стражника по имени Горн. Его лицо, обветренное и неумное, расплылось в ухмылке.

— Ну что, дикарка? Опять пытаешься совратить нашу Лиру своими бреднями? — Он прислонился к косяку, скрестив руки на мощной груди. — Зря стараешься. Она знает, что тут ей лучше, чем в той сточной канаве, откуда её сиятельство подобрал. В отличие от тебя. Ты до сих пор не поняла, в какую райскую клетку попала.

— Райскую? — я фыркнула, отходя от двери обратно к своему окну. — Пахнет она как тюрьма.

— А ты так благодарности и не научилась, — проворчал он. — Его сиятельство мог бы тебя в подвале оставить, а он — в светлую горницу определил. Жди смиренно, когда он соблаговолит тебя навестить. Готовься. Может, обласкает, коль будешь покорной. — Он цинично хмыкнул. — А может, и нет. Всяко лучше, чем мыть посуду в трактире, а?

Он захлопнул дверь, и щелчок замка прозвучал как приговор. Но в его словах я почуяла не силу, а тупое пренебрежение. Они все смотрели на меня сверху вниз.

Прислуга — потому что я была «неблагодарной», а они — «смиренными». Стражники — потому что я была бесправной пленницей.

И это была их общая слабость. Они не ждали от меня угрозы. Они ждали покорности.

И я решила её им показать. Я впала в подобие летаргии. Перестала подходить к двери, почти не притрагивалась к еде, целыми днями сидела, уставившись в стену, а когда Лира приносила еду, я лишь тихо плакала в платок. Я стала идеальной, сломленной жертвой.

А ночами, когда поместье затихало, я превращалась в тень, терзающую ржавую решётку.

Песок, смешанный с водой из кружки, стал моим напильником. Металлическая заколка, которую я нашла в соломе матраса, — моим долотом. Работа продвигалась мучительно медленно, но я чувствовала, как с каждым часом прут истончается, а моя решимость крепнет.

Наконец наступила ночь, когда прут поддался с сухим, лающим звуком. Я замерла, прислушиваясь к ночным шорохам. Ничего, кроме привычного скрипа флюгера на крыше.

Сердце колотилось где-то в висках. Я быстро сплела из разорванной простыни и своего платья подобие верёвки, привязала её к уцелевшим прутьям и, помедлив лишь мгновение, перелезла через подоконник.

Холодный ночной воздух обжёг лицо. Внизу, в непроглядной тьме, ждал двор, полный невидимых опасностей. А позади — теплая, смиренная участь Лиры и наглый хохот Горна.

Выбора не было. Оттолкнувшись, я начала спускаться в ночь, чувствуя, как грубая ткань впивается в ладони. Каждый мускул кричал от напряжения, но на душе было странно спокойно.

*Долото — ручной инструмент, предназначенный для выдалбливания отверстий, гнёзд, пазов и других углублений.

Я бежала. Ноги, стёртые в кровь о самодельную верёвку, горели огнём. Но руки болели ничуть не меньше — ладони были содраны до мяса, а между пальцами застыли тёмные полосы запёкшейся крови, будто я вцепилась в саму свободу и она обожгла меня.

Каждое прикосновение грубого камня мостовой отзывалось новой волной боли. Но я бежала, потому что за спиной оставалось нечто худшее — теплая, удушающая клетка.

Поместье лорда Кассиана осталось позади. Я бежала без оглядки, пока в легких не осталось воздуха, и рухнула в придорожные кусты где-то на выезде из города.

Сердце колотилось бешено. Я ждала погони, но слышала лишь стрекот цикад и шелест листьев. Они не бросились за мной. Возможно, ещё не хватились.

С трудом поднявшись, я побрела по пыльной дороге, уводящей в глушь. Мне нужно было расстояние. Как можно большее расстояние между мной и этим кошмаром.

К вечеру я добрела до крошечного, безымянного посёлка, затерявшегося среди холмов. Здесь не было ни замков, ни стражников, только пара домиков да постоялый двор с вывеской, скрипевшей на ветру. Я сжала в кармане свой туго набитый мешочек. Монеты, которые я заработала с большим трудом. Пропахшие рыбьим жиром и потом они были при мне — я не потеряла их в суматохе побега.

Первым делом я нашла местную знахарку-травницу — старуху с умными, цепкими глазами. Не говоря лишних слов, я протянула ей пару медяков.

— Руки, — только и сказала я, показывая свои израненные ладони.

Она кивнула, приготовила какую-то зелёную пахучую мазь и перевязала их чистой тряпицей. Боль сразу притупилась, сменившись приятным холодком.

Затем я отправилась к лавке старья, где за несколько серебряных монет купила простое, но чистое платье из грубого льна и пару крепких башмаков, которые оказались мне впору. Скинув за порогом своё рваное, пропахшее подвалом платье, я надела новое.

Ткань была жёсткой, но чистой. Это было моё первое приобретение. Мой первый осознанный шаг.

Потом я подошла к постоялому двору и, стараясь говорить твёрдо, сняла на ночь самую дешёвую комнатку под самой крышей.

Это была каморка с одной узкой койкой и стулом, но в ней пахло сеном и чистотой, а не сыростью и страхом.

Заперев дверь на засов, я впервые за долгие дни смогла по-настоящему выдохнуть. Я сняла башмаки, смотрела на свои перевязанные руки и вымытое тело в тазу с водой.

Я была чистой. Я была сыта — меня накормили в общей зале простой, но горячей похлёбкой. И я была одна. По-настоящему одна, без враждебных глаз за дверью.

В ту ночь я спала как убитая. Не из-за усталости, а из-за чувства обретённого контроля. Я сама купила платье. Сама сняла комнату. Сама решила, где мне быть.

Утром, заплатив за ночлег, я снова вышла на дорогу. Столица ждала. И хотя страх никуда не делся — где-то там меня искали, — теперь он жил по соседству с чем-то новым. С холодной, пока ещё хрупкой, но уверенностью. Я сбежала. Я выжила. И я не остановлюсь.

Два дня. Именно столько заняла у меня дорога до столицы. Два дня пыльных дорог, ночевок под раскидистыми елями, скрывающими от дождя, и постоянного, тошнотворного страха, что из-за любого поворота покажется отряд всадников с гербом Кассиана. Я шла, почти не останавливаясь, подгоняемая адреналином и яростью. Ноги ещё болели, руки стёртые в кровь,я перевязала тканью. Каждый шаг был напоминанием о цене свободы.

Наконец, впереди, за полосой холмов, показались они — шпили и башни столицы. Они не сияли, как в сказках. Они возвышались серыми и неприступными, словно гигантская скала. Сердце сжалось от страха, но я сделала глубокий вдох и пошла вперед.

Ворота были огромными, а поток людей — оглушающим. Стражники с безразличными лицами пропускали всех подряд. Я влилась в толпу, опустив голову, стараясь быть как все. И меня пронесло внутрь, как щепку в бурной реке.

Когда я наконец вошла в ворота, и купила карту столицы то обнаружила, что город разделен на две неравные части. Ближе к центру возвышались белоснежные здания с золочеными куполами, а там, где я оказалась, теснились обычные дома с потемневшими от времени стенами. Больше я ничего не смогла понять по этой карте.

Я стояла, совершенно потерянная, прижимая к груди свой холщовый мешок. Мне нужно было найти где находится камень распределения.

Это заняло несколько часов. Я брела по незнакомым улицам, пыталась спрашивать у взрослых, но они либо игнорировали меня, либо отмахивались. Отчаяние начинало подступать к горлу, когда я заметила группу детей, игравших в салочки у водосточного желоба.

— Эй! — окликнула я самую старшую девочку. — Не подскажешь, где находится Камень Распределения?

Дети на мгновение замерли, оценивающе оглядев меня. Девочка с вьющимися темными волосами указала грязным пальцем в конец улицы.

Оно было невзрачным, сложенным из серого камня, без всяких украшений.

Ни колонн, ни резных дверей — просто прямоугольное строение с узкими окнами, больше похожее на склад или казарму. Если бы не вывеска с изображением руки, прикасающейся к грубому кристаллу, я бы прошла мимо, не заметив его.

Внутри было так же просто и утилитарно: голые стены, каменный пол и длинная очередь таких же, как я — людей в поношенной одежде, с потухшими глазами.

Богатые и знатные, видимо, решали свои судьбы в каком-то другом, более подобающем их статусу месте.

Когда подошла моя очередь, я вошла в небольшое помещение. В центре на обычном каменном постаменте стоял Распределительный Камень. Никакого величия, никакого сияния — просто темный минерал с тускло мерцающими прожилками.

Чиновник с усталым лицом жестом показал на Камень:—Ладонь. Жди сигнала.

Я прижала свою перебинтованную ладонь к шершавой поверхности.

Сначала — ничего. Потом знакомое покалывание, и Камень ответил. Камень окрасился в багровый цвет с черными сполохами. Здесь, в этой унылой комнате, оно казалось еще более неестественным и зловещим.

Чиновник, не выражая никаких эмоций, бросил короткий взгляд на Камень и что-то записал.—Решение будет доставлено завтра на рассвете. Где остановилась?

— Трактир «Спящий гном», — ответила я.

Он кивнул и сделал пометку. Никаких вопросов, никакого удивления. Для него это была просто очередная смена, а я — еще одна строчка в отчете.

Выйдя на улицу, я почувствовала странное опустошение. После всего пережитого, после этого необычного свечения — такая обыденность. Такое равнодушие.

Я нашла «Спящего гнома» неподалеку, в таком же невзрачном переулке. Сняв комнату на сутки, я наконец осталась одна. Багровый свет с черными сполохами стоял у меня перед глазами, контрастируя с убогой обстановкой комнаты. Завтра должна была прилететь птица с решением моей судьбы. И в этом простом, обыденном ожидании было что-то более пугающее, чем все предыдущие опасности.

В комнате стояла узкая кровать и стол со столом. Я легла на неё и закрыла глаза. Я сильно устала поэтому быстро отключилась.

Я не собиралась засыпать. Просто на мгновение прикрыла глаза, чтобы темнота под веками уняла головокружение...

...а очнулась оттого, что в щель между ставнями бил ослепительный утренний свет. Я лежала в тех же одеждах, что и вчера, насквозь пропотевшая, с одеревеневшими членами и тяжелой, мутной головой. Сон был без сновидений, как обморок. Тело взяло свое, вырубив сознание, неспособное больше выносить ни страха, ни напряжения.

Потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя. Я медленно села, потеряла виски, пытаясь собрать в кучу обрывки воспоминаний. Распределительный Камень. Очередь. Багровый свет...

И тут до меня дошло. Птица.

Сердце провалилось. Я проспала? Пропустила послание?

В панике я метнулась взглядом к окну. На подоконнике никого не было. Отчаяние, горькое и знакомое, подкатило к горлу. Все насмарку. Все мучения — зря.

И тут я увидела его. На полу, в пыли, лежал свернутый в трубку лист пергамента. Он must have пролез в щель и упал внутрь, пока я спала мертвым сном.

Руки дрожали, когда я подняла его. Восковая печать — не герб, а просто бесформенный комок — легко поддалась. Я развернула хрустящий лист и прочла выведенные безличным казённым почерком строки:
 

«Аминаэль Райт. На основании решения Имперской Распределительной Комиссии Вам предоставлено единственное государственное место в Академии Тьмы, учрежденное в текущем году в рамках экспериментального проекта. Зачисление на боевой факультет. Прибыть к Вратам Рассвета к полудню третьего дня. Неявка приравнивается к уклонению от имперской службы.»

Я перечитала текст несколько раз, пока слова не начасли расплываться перед глазами. Единственное место. Экспериментальный проект. Боевой факультет.

И тогда меня накрыло. Волной жгучего, несправедливого негодования.
Почему?Кричало что-то внутри меня. Почему я? Почему на боевой?
Это была насмешка.Жестокая и бессмысленная ошибка какого-то чиновника, который тыкал пальцем в список имен, не глядя. Моё имя просто оказалось первым на странице. Случайная мушка, приговоренная к сожжению в чуждом ей огне.

Они ничего не знали обо мне! Они просто поставили галочку в отчете о своем «прогрессивном эксперименте» — вот, мол, дали шанс оборванке с окраины. А на какой факультет? А какая разница? Пусть будет боевой — выглядит солиднее в отчете для начальства.

Меня тошнило от этой мысли. Меня не оценили. Не разглядели. Не выбрали. Меня назначили. Словно вещь. Как лорд Кассиан... только на этот раз моим хозяином стала безликая государственная машина.

Я сжала пергамент в кулаке, чувствуя, как бумага впивается в незажившие раны на ладони. Боевой факультет. Цитадель драконьих отпрысков, рожденных с клинком в одной руке и магией — в другой. А я... я умела мыть посуду и прятаться. И все.

«Эксперимент». Значит, за мной будут наблюдать. Как кролика в клетке, которого бросили к волкам. Посмотрят, сколько я продержусь. Сделают выводы.

Я медленно встала, сунула смятое письмо в карман. Гнев кипел во мне, горький и бессильный. У меня не было выбора.

Два дня. У меня было два дня, чтобы найти «Академию Тьмы» и позволить себя запереть в новой, на этот раз — позолоченной клетке. Хорошо. Я покажу им, на что способна загнанная в угол дворняга, у которой отняли последнее — право на тихую, незаметную жизнь.