Алантор: Первая дочь рода Шахер

Вакхалор

Ночь в Вакхалорской степи была живой. Она стрекотала тысячами невидимых насекомых, шелестела сухими метелками ковыля под порывами прохладного ветра и пахла вечностью — горькой полынью, горячей пылью, поднятой за день копытами, и далеким, едва уловимым ароматом конского пота. Над головой, в бархатной черноте, россыпью бриллиантов сияли чужие, незнакомые созвездия. Они были холодными, острыми и безразличными к тому, что происходило на земле.

А на земле, в неглубокой лощине, поодаль от спящего стойбища, лежал дорогой ковер. Его яркие, некогда сочные краски — багряные, синие, золотые — казались тусклыми и неуместными в лунном свете. Внутри этого шерстяного кокона, в полной темноте, умирала Лайла.

Яд, который подсыпала ей в утренний отвар улыбчивая Хива, действовал неспешно, с садистской методичностью. Сначала отнялись ноги, потом онемели руки. Теперь паралич сковал все тело, оставив в ее власти лишь мысли и слух. И она слышала. Слышала, как ее четыре младшие сестры, ее кровь и плоть, оттаскивали ее от шатра, хихикая и перешептываясь.

— Тяжелая, — пропыхтела Саро, старшая из четверки, самая решительная и жестокая. — Вся сила в жир ушла, а не в чрево. 

— Тише ты, — шикнула нервная Хива, оглядываясь на далекие огни стойбища. 

— Услышат. 

— Кто услышит? — фыркнули близняшки Вира и Тира в один голос, как они часто делали. — Отец уже десятый сон видит после архи. Целый бурдюк вылизал. А с утра и вовсе покинет стойбище с воинами.

Лайла давно стала для них не сестрой, а проклятием. Ходячим укором. В свои двадцать восемь лет она была перезрелым плодом, который так никто и не сорвал. Ее эрх мэдлин, сосуд силы, что должен был даровать племени могучего воина, Дельхиин хуу, почти иссох, как говорили злые языки. А нерушимый закон предков гласил: пока старшая не под свадебным покрывалом, младшим о мужьях и детях и думать нечего. Сестры не хотели разделить ее участь. Не хотели превратиться в бесправных старых дев, прислуживающих более удачливым родственницам наравне с рабами-ходолами.

Поэтому они придумали план. Простой, как удар боевого молота. Старшая сестра, обезумев от отчаяния, сбежала с рабом. С Гудуром. Его огромная, бесчувственная туша лежала сейчас в паре шагов от ковра, связанная по рукам и ногам. Старый раб, слишком гордый для своего клейма, слишком прямой для рабского поклона. Его было не жалко. Услужливый и хитрый раб Удой, вечно заискивающий и высматривающий свою выгоду, опоил его сонным зельем и помог вывезти из лагеря. А молчаливая старуха Уджа, чья спина согнулась под тяжестью десятилетий неволи, приготовила и яд для Лайлы. Ее темные глаза, казалось, видели все, но рот не произносил ни слова уже много лет.

Лайла не чувствовала страха. Лишь всепоглощающую, ледяную усталость. В памяти всплывали картины: лицо отца, искаженное разочарованием, когда очередной жених уезжал ни с чем; шепот сестер за ее спиной; их мелкие, ежедневные издевательства. Они крали ее украшения, портили наряды, распускали о ней грязные слухи. Они медленно убивали ее задолго до этой ночи. И теперь она хотела лишь одного. Покоя. Освобождения. Уйти из этого мира, где ее душа так и не нашла себе места, в объятия предков.

Наш мир

Серость. Это было первое, что ударило Дину по возвращении в родной город. Не просто цвет, а состояние. Серые, облупившиеся фасады пятиэтажек. Серый асфальт, покрытый сетью трещин. Серые, уставшие лица прохожих. Этот город, как вампир, высасывал из людей краски и надежды. Дина сбежала отсюда семнадцать лет назад, но стоило сойти с поезда, как липкое ощущение безнадеги и обреченности снова навалилось на нее, заставляя плечи опускаться под невидимым грузом.

Квартира Зинаиды Михайловны пахла так, как пахнут все квартиры одиноких старушек: корвалолом, нафталином и воспоминаниями. Плюшевые ковры на стенах, хрусталь в серванте, стопка журналов «Работница» на журнальном столике. Здесь время остановилось. И именно здесь, на старом, потертом линолеуме кухни, лежало теперь тело Дины.

После поминок она осталась помочь Артему. Из глупой, неуместной жалости. Человек, которого она когда-то любила, превратился в свою бледную, опустившуюся тень. Тщедушный, с нездоровым цветом лица и мутным взглядом запойного алкоголика. Он молча наблюдал, как она убирает со стола, а сам цедил из бутылки дешевую водку. В воздухе повисло напряжение.

— Хорошо тебе, Диночка, — начал он, и его голос был полон плохо скрытой желчи. — Приехала вся такая из себя. Деловая. Московская. Посмотрела на наше убожество и уедешь. 

— Артем, я приехала на похороны твоей матери. И моей бывшей свекрови, которую я уважала, — отрезала она, не поворачиваясь, с силой оттирая тарелку. Ее голос был ровным, профессиональным — таким она обычно отчитывала нерадивых подчиненных. 

— Уважала! — он горько усмехнулся. — Ты ее приворожила, вот что. Она в тебе души не чаяла. Всегда мне тебя в пример ставила. «А Диночка то, а Диночка сё... Карьеру сделала, квартиру купила». Будто я виноват, что у меня жизнь не сложилась! 

— В этом никто, кроме тебя, не виноват, — спокойно ответила Дина, ставя тарелку в сушилку. Она чувствовала, как он заводится, но усталость была сильнее осторожности. 

— Ах, никто не виноват?! — он вскочил, опрокинув табуретку. — Это ты меня бросила! Уехала за своей карьерой! А теперь ты приехала забрать последнее!

Он выкрикнул это с такой яростью, что Дина обернулась. Его лицо было перекошено от злобы, глаза налиты кровью. 

— О чем ты говоришь? 

— О квартире! Она ее тебе отписала! Мне, родному сыну, шиш с маслом, а тебе — все! Сказала, я пропью!

В его руке мелькнула пустая бутылка. Дина даже не успела закричать. Первый удар пришелся по виску. Мир взорвался ослепительной болью и звоном разбитого стекла. Она рухнула на пол, инстинктивно пытаясь прикрыть голову. Но он не останавливался. Он бил с животной, исступленной яростью, вымещая всю свою ничтожность, все свои неудачи, всю свою зависть.

Сознание меркло. Но сквозь боль и туман прорвалось нечто иное. Не страх. Не сожаление. Ярость. Холодная, острая, как осколок стекла. В ее угасающем разуме вспыхивали лица: липкая ухмылка дяди-опекуна, самодовольное лицо первого мужа, а теперь — это, последнее, перекошенное от злобы лицо неудачника. Мужчины. Они приходили, брали, ломали и уходили, оставляя ее одну с руинами внутри. Она всю жизнь подавляла эту ненависть, прятала ее за маской сильной женщины, глушила антидепрессантами. Но теперь, на пороге смерти, ненависть вырвалась на свободу. Она не хотела рая. Не хотела покоя. Она хотела силы. Силы, чтобы вернуть им всю боль. Она хотела мстить.

Междумирье

Две мольбы, два последних желания, сорвались с губ умирающих и устремились в безвременье. Одна душа, похожая на тихий, затихающий звон серебряного колокольчика, просила о покое. Другая, подобная яростному, ревущему пламени, жаждала возмездия.

Их услышали.

Из небытия соткалась фигура. Женщина с кожей цвета лунного камня и волосами, белыми, как первый иней. В ее глазах не было ни добра, ни зла — лишь вечное, бесстрастное знание. Она протянула руку к душе Лайлы. Хрупкий серебряный огонек доверчиво лег на ее ладонь, и она бережно унесла его прочь, в вечный покой, которого он так жаждал.

Затем сущность обернулась к душе Дины. Та полыхала и билась, как пойманный в клетку зверь, сгусток чистой, концентрированной ненависти. На губах бледной женщины появилась тень улыбки. Улыбки ценителя, нашедшего редкий, идеально выдержанный яд. Она нашла то, что искала.

Подхватив этот яростный вихрь, она устремилась вниз, к миру степей, к телу, что лежало в узорчатом саване. Она склонилась и осторожно, словно вкладывая драгоценный камень в оправу, поместила клокочущую душу Дины в остывающую плоть Лайлы.

На прощание она легко коснулась ледяными губами лба девушки. — Мсти, — прошептал голос, подобный шелесту звездной пыли. И свет исчез, оставив после себя лишь холод ночи.

Возвращение было пыткой.

Первый вдох разорвал легкие. Воздух был ледяным, густым и полным незнакомых запахов. Дина судорожно закашлялась, чувствуя, как горит горло, словно его драли наждачной бумагой. Она попыталась сглотнуть, но во рту был вкус яда и земли.

Сознание прояснялось медленно, рывками. Она лежала в чем-то тесном и душном. Ковер. Паника уколола сердце. Собрав все силы, она заворочалась, упираясь руками и ногами в шерстяные стенки своей темницы. Ткань поддалась, и она вывалилась наружу, на влажную, холодную землю.

Она лежала на спине, тяжело дыша и глядя в небо. Миллиарды звезд, ярких и незнакомых, смотрели на нее сверху. Где Большая Медведица? Где Полярная звезда? Их не было. Это было чужое небо.

Она с трудом села. Голова кружилась. Последнее воспоминание — кухня, удар, боль, кровь... Она умерла. Она точно знала, что умерла. Тогда что это?

Дина посмотрела на свои руки. И замерла. Это были не ее руки. Ее руки были мягкими, с идеальным маникюром. Эти же были крупнее, с длинными сильными пальцами и огрубевшей кожей, с грязью под ногтями. Она провела ими по своему телу. Оно было другим. Крепким, сильным, с упругими мышцами под грубой тканью платья. Она коснулась волос — они были длинными, густыми и жесткими, как конская грива.

Рядом раздался стон. Дина резко обернулась. В нескольких шагах лежал огромный седовласый мужчина. Он был связан.Паника, до этого подступавшая волнами, накрыла ее с головой. Это не ее тело. Это не ее мир. Она умерла и... что? Очнулась здесь?

Ее профессиональный ум, привыкший анализировать и раскладывать по полочкам, отчаянно пытался найти логическое объяснение: кома, галлюцинация, бред. Но холодный ветер, впивавшийся в кожу, боль в каждой мышце и твердая земля под пальцами были слишком реальны. Она снова посмотрела на свои чужие руки, потом на спящего связанного мужчину, потом на бескрайнюю, дикую степь вокруг.

Где я? Кто я? И что, черт возьми, здесь произошло?

Разум, натренированный годами решать нерешаемые маркетинговые задачи и распутывать клубки человеческих мотиваций, отчаянно цеплялся за логику. Это единственное, что удерживало Дину от того, чтобы закричать в голос. Итак, факт первый: она мертва. Она помнила удар, холод линолеума и то, как жизнь утекала из нее вместе с кровью. Факт второй: она жива. Дышит, чувствует, мыслит. Следовательно, это либо предсмертная агония, либо… что-то иное.

Она встала на ноги, покачиваясь. Тело ощущалось чужим, но на удивление послушным. Словно она села за руль большого, мощного внедорожника после юркого городского седана. Она всегда боролась с лишним весом, с мягкостью, которую придавали антидепрессанты. А это тело... оно было большим, да. Широкие бедра, высокая грудь, сильные руки. Но в нем не было ни грамма слабости. Под грубой тканью платья перекатывались упругие мышцы. Дина чувствовала в них скрытую, дремлющую силу, несмотря на саднящее горло и легкий туман в голове.

«Артем вывез мое тело в степь и бросил», — пронеслась мысль. Это казалось самым правдоподобным объяснением дикой местности вокруг. Но кто тогда этот связанный мужчина? И почему она чувствует себя… другой?

Куда идти? Что делать? Бескрайняя, уходящая во тьму равнина не давала ответов. На ней была странная, но удобная одежда: длинное, просторное платье из плотной ткани, стянутое на талии широким кожаным поясом. На ногах — мягкие сапожки без каблуков, идеально сидящие по ноге. Но это все. Она похлопала себя по бокам, пошарила руками по земле. Ни телефона. Ни ключей. Ни даже завалящейся в кармане гигиенической помады. Ничего из ее прошлой жизни. Ни капли воды, чтобы промочить пересохшее горло. Она была абсолютно одна и безоружна.

Взгляд снова упал на мужчину. Он был ее единственным шансом получить хоть какую-то информацию. Он связан, а значит, большой угрозы не представляет. Наверное. Может, он такая же жертва обстоятельств, как и она. Эта мысль придала ей решимости.

Собравшись с духом, Дина опустилась на колени и, преодолевая внутреннее содрогание от необходимости прикасаться к незнакомцу, осторожно потрясла его за плечо. 

— Эй… Проснитесь.

Мужчина не реагировал, лишь глухо застонал во сне. Она потрясла сильнее, вкладывая в движение больше силы, чем рассчитывала. Он крякнул и медленно, с видимым усилием, разлепил веки.

Сперва его взгляд был мутным и расфокусированным, как у человека, вырванного из тяжелого, дурманного сна. Он непонимающе моргал, глядя на ее склонившееся над ним лицо. Но вот зрачки сфокусировались, и муть ушла, сменившись резкой, острой осознанностью. И узнаванием.

— Госпожа Лайла? — пророкотал он, и его голос, низкий и с хрипотцой, заставил вибрировать воздух. Он попытался приподняться, но тугие веревки на запястьях и лодыжках не дали ему этого сделать. Он опустил взгляд на свои руки, и его лицо окаменело. Он дернулся раз, другой — веревки впились в кожу, но не поддались. Он оглядел пустынную лощину, ковер, брошенный на землю, ее растрепанный вид. Густые седые брови сошлись на переносице, и он выругался — коротко, гортанно, на незнакомом языке.

Прежде чем Дина успела что-либо сказать, он совершил молниеносное для своего возраста и комплекции движение. Подавшись всем телом вперед, он оказался вплотную к ней. Она инстинктивно отшатнулась, но его взгляд пригвоздил ее к месту. В его темных, глубоко посаженных глазах не было ни страха, ни мольбы. Только ум, настороженность и пронизывающая до костей интенсивность. Он протянул связанные руки и кончиками пальцев осторожно, почти невесомо, дотронулся до уголка ее рта.

— Кровь… — прошептал он, поднося пальцы к своим глазам, чтобы лучше рассмотреть в тусклом лунном свете. Он нахмурился. — Нет. Не кровь.

На его загрубевшей коже поблескивала крохотная капля вязкой жидкости иссиня-черного цвета. Голубая кровь? Что за бред?

— Тебя отравили, госпожа, — его голос стал тише, напряженнее. Он смотрел на нее в упор, словно пытался заглянуть ей прямо в душу. 

— Яд степной серебрянки. Я видел, как он действует. Сначала паралич, потом из уголков губ и глаз сочится вот такая синяя дрянь. А потом… смерть. От него нет противоядия. Ни один шаман не спасет. Но ты… — он недоверчиво покачал головой, — ты жива.

Дина слушала, и ледяной ужас сковывал ее изнутри. Отравили. Яд. Смерть. Все сходилось. Женщина, в чьем теле она оказалась, была убита. А она, Дина, каким-то непостижимым образом заняла ее место.

— Кто… кто это сделал? — выдавила она, и голос прозвучал чужим, более низким и грудным, чем ее собственный. Мужчина горько усмехнулся. 

— Думаю, те же, кто притащил нас сюда. — Он кивнул на веревки. — Кто-то очень хотел, чтобы ты умерла. Окончательно и бесповоротно.

— Но зачем… так? — прошептала Дина. 

— Чтобы не осталось сомнений. Смотри, — он говорил четко, раскладывая факты, словно острые камни. — Ночь. Степь. Свободная женщина из знатного рода и… раб. — Он произнес это слово с едва заметным презрением. 

— Картина ясна. Тебя бы в любом случае ждала смерть за такой позор. Меня тоже. Но всегда есть шанс, что ты смогла бы оправдаться. Рассказать свою историю. А яд… яд гарантирует, что ты не скажешь уже ничего. Можно свалить все на меня: мол, проблемный раб Гудур похитил тебя, отомстил за годы неволи, а потом убил. Итог один. Главное — ты мертва. Кому-то это было очень нужно.

«Раб? Здесь есть рабство?» — мысль ударила Дину, как пощечина. Куда, в какой дикий век ее занесло? Она смотрела на мужчину, и его слова, полные жестокой логики, пугали и одновременно вызывали странное доверие.

Внутренний мир Дины рушился и перестраивался с бешеной скоростью. Паника билась в груди, как птица в клетке, но поверх нее уже нарастала холодная сталь аналитического мышления. «Так, стоп. Без истерик. Я — это не я. Я — Лайла. Меня (ее) пытались убить. Я в другом мире, где есть рабы и законы, по которым женщину могут казнить за то, что она оказалась не в том месте не с тем человеком. И этот мужчина… Гудур… он моя единственная зацепка».

— Бежать? — спросила она, скорее себя, чем его. 

— Куда? — он обвел взглядом бескрайнюю степь. 

— В одиночку женщина в степи — добыча. Для людей, для зверей. Вдвоем… я связан. Даже если ты меня развяжешь, нас быстро нагонят. У них кони, у нас — ноги. Поймают — и тогда смерть будет долгой и позорной. Намного хуже, чем от яда.

Его слова были полны безжалостной логики. Логики выживания. 

— Тогда что делать? 

— Возвращаться, — твердо сказал он. 

— Пока не рассвело. Пока нас не хватились и не подняли тревогу. Нужно вернуться в стойбище так, словно ничего не было.

Возвращаться? Туда, где ее ждет убийца? Сама мысль об этом вызывала дрожь. Но оставаться здесь — значит обречь себя на верную гибель.

— Но… это же безумие. Возвращаться туда, где меня хотят убить! 

— Именно. — Он испытующе посмотрел на нее. 

— Тот, кто это сделал, будет в ужасе, увидев тебя живой. Это наш единственный шанс. Шанс понять, кто враг, и нанести ответный удар. Если у тебя, конечно, хватит на это духа, госпожа.

Он ждал. Дина смотрела на его лицо — изрезанное морщинами, но сильное, волевое. 

— Меня зовут Гудур, — представился он, словно почувствовав, что она приняла решение. — Я раб рода Шахер. А теперь, если мы хотим дожить до утра, тебе лучше меня развязать. Я чую дым очага. Мы недалеко.

Нюх? Дина принюхалась, но чувствовала лишь запах пыли и полыни. Возвращаться в место, которое уже стало для нее смертельной ловушкой. Это противоречило всем инстинктам. Но инстинкты принадлежали Дине, успешному креативному директору. А выживать придется Лайле, женщине, воскресшей из мертвых в жестоком, непонятном мире. Между неизвестной опасностью там, впереди, и верной смертью здесь, она всегда выбирала первое.

Не говоря ни слова, Дина подползла к Гудуру и своими новыми, сильными, но пока еще непривычными пальцами принялась распутывать тугие узлы на его запястьях. Веревка больно резала кожу, но она упрямо продолжала, узел за узлом, возвращая свободу старому рабу и связывая свою судьбу с его.

Они шли в тишине. Не той неловкой тишине, которую нужно поскорее заполнить словами, а в густой, первобытной тишине ночной степи. Дина держалась чуть позади Гудура, ступая след в след. Время потеряло свой привычный ход. Прошло два часа, а может, и больше. В голове роились мысли, одна безумнее другой, но постепенно хаос уступал место странному, оцепенелому спокойствию. Она умерла. Она воскресла. Теперь нужно было просто идти вперед.

Гудур двигался уверенно, словно был частью этой ночи. Его широкая спина маячила впереди надежным, темным силуэтом. Время от времени он замирал, вскидывая руку и заставляя ее остановиться.
— Сюда, — тихий шепот.
— Змеиное гнездо.

И она послушно обходила указанное место, поражаясь его зоркости. Как он мог в такой темноте, едва разбавленной светом далеких звезд, разглядеть змей в густой траве? Она же не видела ничего дальше собственных вытянутых рук. Дина разглядывала его, пока они шли. Тело воина, без сомнения. Крепкие плечи, мощные икроножные мышцы, перекатывающиеся под штанами при каждом шаге. Длинные сильные руки и широкие ладони, которые, как она успела заметить, развязывая его, были покрыты сетью старых шрамов. Но лицо… Лицо было лицом старика, мудрого и уставшего. А взгляд, которым он изредка ее одаривал, пробирал до мурашек. Это был не взгляд раба или воина. Это был взгляд мыслителя, человека, который видел слишком много и давно перестал чему-либо удивляться. Даже воскресшей из мертвых женщине.

Постепенно восток начал светлеть. Тьма редела, уступая место сначала глубокому индиго, затем нежной сиреневой дымке. А потом первые лучи солнца коснулись горизонта, и степь преобразилась. Дина невольно замерла, пораженная. Она, дитя мегаполиса, видевшая восходы лишь из окна офиса или такси, никогда не представляла себе такого зрелища. Огромный, раскаленный диск солнца медленно выползал из-за края земли, заливая все вокруг расплавленным золотом. Бескрайнее море ковыля, еще седое от ночной росы, вспыхнуло миллионами огней. Воздух стал кристально чистым, и, казалось, можно было видеть на десятки километров вперед. Красота была такой дикой, такой нетронутой и величественной, что на миг у нее перехватило дух. И в этот самый миг она как никогда остро почувствовала, насколько далеко она от дома.

Когда солнце поднялось выше, Гудур указал вперед. 

— Стойбище.

Дина прищурилась, ожидая увидеть то, что рисовало ей воображение: конусообразные юрты из войлока, шатры из шкур, дымки над очагами — все то, что она знала о кочевниках из книг и фильмов. Но то, что она увидела, не имело с этим ничего общего.

Это было поселение, да. Но дома… Дома были странными. Они были сделаны из камня или какого-то материала, идеально имитирующего его, земляного, песочного цвета. Каждый дом был округлым, приземистым, с плавно изгибающимися стенами и куполообразной крышей, в центре которой виднелось небольшое отверстие. Никаких окон. Вместо дверей в проемах стояли тяжелые каменные пластины, отодвинутые в сторону у некоторых домов.

Все это смотрелось одновременно и дико, и невероятно футуристично. Словно декорации к фильму о пустынной планете. Одни дома были больше, другие — меньше, образуя хаотичную на первый взгляд, но интуитивно понятную улицу. А сама дорога… 

Она была идеально ровной, словно по ней прошелся гигантский каток. Четкая, утрамбованная линия земли, а по краям — ни травинки. Степная растительность начиналась ровно там, где кончалась дорога, будто неведомый ландшафтный дизайнер провел границу лазером. Чудно. До жути чудно и неестественно.

В стойбище царила предрассветная тишина. Ни звука, ни движения. Казалось, все поселение еще погружено в глубокий сон. Даже воздух здесь был неподвижным и густым. Гудур остановился на окраине, у первого дома, и повернулся к ней. В его глазах читался немой вопрос. 

— Ваш дом там, — он едва заметно кивнул вглубь поселения, на один из средних по размеру куполов, который они миновали минуту назад.

Дина замерла, растерянно глядя то на него, то на указанный дом. Откуда ей знать, где жила эта Лайла? Она пропустила этот дом, как и все остальные, просто идя за своим провожатым. Пауза затянулась.

— Задумалась, — констатировала она первое, что пришло в голову, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Гудур окинул ее долгим, неверящим взглядом. В его глазах промелькнуло что-то похожее на подозрение, но он не стал ничего говорить. Возможно, списал ее странность на пережитый шок.

— Я пойду в рабский дом, — тихо сказал он, указывая в противоположную сторону, где виднелись постройки поменьше и куда более убогие. 

— Постараюсь пробраться на свою лежанку незаметно. И вам, госпожа, нужно сделать то же самое. Идите тихо. Не разбудите никого. Не дайте им повода заподозрить, что вас не было всю ночь.

Легко сказать. Ее сердце колотилось где-то в горле. Ей предстояло войти в чужой дом, в чужую спальню, в чужую жизнь. Кто там? Что там? Она не имела ни малейшего представления.

— Будьте осторожны, — добавил Гудур почти шепотом, и в его голосе прозвучала нотка, похожая на предостережение. Он еще раз окинул ее своим пронзительным взглядом и бесшумно, как тень, скользнул прочь, растворившись между приземистыми строениями.

Дина осталась одна посреди странной, спящей улицы. Солнце уже пригревало, и тишина больше не казалась умиротворяющей. Теперь она была звенящей, полной затаенной угрозы. Она глубоко вздохнула, выдохнула и посмотрела на округлый каменный дом. Свой дом.

Ладно. Была не была.

Собрав всю свою волю в кулак, она медленно, на негнущихся ногах, пошла назад, к своему новому жилищу. К логову, в котором, возможно, все еще спали те, кто желал ей смерти. Каждый шаг к дому отдавался гулким ударом в висках. Страх был липким и холодным, он сковывал движения. Она ожидала чего угодно: что придется скрестись в дверь, что она окажется заперта, что ее встретит грозный окрик. Но когда она подошла почти вплотную, тяжелая на вид каменная пластина, служившая дверью, абсолютно бесшумно, словно по волшебству, отодвинулась в сторону, открывая темный провал. Ни скрипа, ни скрежета. Это было настолько неожиданно и технологично, что Дина на миг застыла в изумлении, смешанном с трепетом.

Она сделала глубокий вдох и шагнула за порог, в полумрак. Дверь за ее спиной так же бесшумно встала на место, отрезая ее от утреннего света и звуков просыпающейся степи. Она постояла несколько секунд, напряженно вслушиваясь и давая глазам привыкнуть к темноте. Внутри пахло сухими травами, теплой пылью и чем-то еще, незнакомым и пряным.

Она оказалась в небольшой проходной, из которой вел короткий коридор. Под ногами, даже сквозь мягкую кожу сапог, ощущался густой ворс ковровой дорожки. Впереди, в конце коридора, виднелся тусклый, мягкий свет. По бокам темнели такие же каменные двери-пластины, плотно пригнанные к стенам. Комнаты. Спальни? Какая из них принадлежала Лайле?

«Черт. А вот об этом я не подумала», — пронеслась в голове паническая мысль. Войти не в ту дверь — и все. Весь их с Гудуром рискованный план рухнет в одно мгновение. Ее разбуженная семья, ее предполагаемые убийцы, увидят ее здесь, растрепанную, в той же одежде, что и вчера. Вопросов не избежать. Нет, рисковать нельзя.

Она решила пойти на свет. Осторожно, стараясь не производить ни звука, она прошла по коридору и оказалась в просторном зале. И снова ее ждало удивление. Округлая комната казалась значительно больше, чем можно было предположить, глядя на дом снаружи. Стены плавно изгибались, переходя в высокий куполообразный потолок, создавая ощущение простора и воздуха. Явно какая-то магия пространства, не иначе.

В самом центре комнаты, на небольшом каменном возвышении, тлели крупные, размером с кулак, камни. Они не дымили, не пахли, но излучали ровное, глубокое тепло, которое согревало все помещение. На полу, по периметру комнаты, в специальных нишах лежали другие камни, поменьше. Они светились мягким, теплым, желтоватым светом, разгоняя мрак и создавая удивительно уютную атмосферу. Прямо над очагом в потолке зияло круглое отверстие — окулюс, через которое она все еще могла разглядеть светлеющее небо и последние, самые яркие звезды, угасающие в лучах зари.

Весь пол был устлан толстым, мягким ковром с геометрическим узором. Ни столов, ни стульев. Вместо них — бесчисленное множество подушек всех форм и размеров, от огромных, на которых можно было лежать, до маленьких валиков под спину. Все это приглашало к отдыху, обещало долгожданное расслабление. Видимо, здесь было принято сидеть и лежать на полу.

Дина медленно опустилась на одну из больших подушек, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает ее тело. Она прислушалась. Из-за каменных дверей не доносилось ни звука. Дом спал. Она провела рукой по своему новому телу. Ноги гудели от долгой ходьбы, но это была приятная, мышечная усталость, а не то изнуряющее бессилие, которое она знала раньше. Ее прошлое тело, измученное стрессом, гормональными сбоями и сидячей работой, после такого ночного марш-броска молило бы о пощаде. А это… это тело было полно скрытой энергии. Оно было как хорошо смазанный механизм, готовый к работе после короткой передышки.

«Вот бы зеркало…» — промелькнула отчаянная мысль. Просто увидеть. Увидеть лицо женщины, чью жизнь она украла. Понять, кто она теперь. И ванну. Боже, как же она хотела в ванну. Погрузиться в горячую воду, смыть с себя грязь, липкий страх этой ночи и чужой запах. Она бы убила за ванну. Но здесь, судя по всему, о таких благах цивилизации и не слышали.

Она решила пока остаться здесь, в этом общем зале. Это было самое безопасное решение. Устроиться на подушках, притвориться спящей. А когда все проснутся… тогда и придется разбираться. Играть роль, импровизировать, выживать.

Дина легла, подложив под голову несколько подушек поменьше, и уставилась в круглое отверстие в потолке. Небо уже стало почти голубым. Где-то на задворках сознания, под слоями шока, страха и холодной решимости, все еще теплилась крохотная, иррациональная надежда. Надежда на то, что это лишь сон. Невероятно реалистичный, пугающий до дрожи, но всего лишь сон. И стоит ей сейчас закрыть глаза, как она проснется от назойливого звона будильника в своей квартире, в своей привычной жизни.

С этой слабой, как догорающий уголек, надеждой она закрыла глаза, и усталость, которую она до этого момента подавляла волей, наконец взяла свое, увлекая ее в тяжелую, тревожную дрему.

Пробуждение было неприятным, назойливым. Словно под ухом жужжала настырная муха, мешая снова провалиться в спасительное небытие. Кто-то настойчиво трогал ее за плечо. 

— Госпожа, госпожа, просыпайтесь, — шептал тонкий, девичий голосок. — Ну же, госпожа Лайла…

Лайла. Это имя, произнесенное вслух, подействовало как разряд тока. Сон как рукой сняло. Дина резко открыла глаза. Сколько она проспала? Сутки? Нет, судя по небу, видневшемуся через отверстие в потолке, едва ли прошло больше часа. Солнце еще не поднялось высоко. Прямо над ней, склонившись, застыло встревоженное лицо. Совсем еще девчонка, маленькая и худенькая, с перепуганными глазами. Это она жужжала, пытаясь ее растормошить. Увидев, что Дина проснулась, девочка облегченно выдохнула.

— Ох, слава предкам! — прошептала она. — Вам нужно вернуться в свою комнату, госпожа! Скоро все проснутся. Если отец увидит вас здесь…

Она говорила быстро, умоляюще, и легонько тянула Дину за руку, вытаскивая из уютного плена подушек. Разум, еще туманный после короткого сна, медленно возвращался. Дина поняла, что спорить бессмысленно. Эта девочка, кем бы она ни была, пыталась ей помочь. Не имея ни малейшего понятия, что делать дальше, Дина решила подчиниться. Она поднялась, чувствуя, как затекли мышцы, и последовала за своей юркой спасительницей.

Та привела ее к одной из каменных дверей в коридоре. Как только они подошли, пластина бесшумно отъехала в сторону. Дина вошла в небольшую, но уютную комнату. Здесь было меньше света — лишь один светящийся камень в нише, — но в остальном все было похоже на главный зал: тот же ковер на полу, груда подушек в углу, служившая постелью, и массивный деревянный сундук у стены.

Едва они вошли, девочка захлопотала. На вид ей было лет четырнадцать-пятнадцать, не больше. Мелкая, юркая, вся состоящая из острых углов. Короткие темные волосы были подстрижены так неровно, будто их кромсали тупым ножом. Но лицо было на удивление миловидным. Огромные, живые карие глазища, маленький вздернутый нос, усыпанный россыпью веснушек, и губы — маленькие, но пухлые, словно бантик. Хорошенькая. «В своей прошлой жизни я бы все отдала за такую внешность», — с неожиданной тоской подумала Дина. Но потом ее взгляд упал на руки девочки — огрубевшие, с мозолями и сбитыми костяшками. Рабочие руки. А затем — на шею. Там, у основания черепа, темнел уродливый шрам, клеймо в виде свернувшейся в кольцо ящерицы.

«Эх, маленькая… За что же судьба с тобой так?» — пронеслось в голове с горечью.

Девочка тем временем уже открыла сундук и шустро доставала оттуда какую-то одежду, раскладывая ее на подушках. Потом она взяла Дину за руку и повела в угол комнаты, где в стене была выдолблена своеобразная каменная раковина с кувшином воды. Она принялась помогать ей умыться, смачивая тряпицу и протирая лицо и руки, и все это время что-то недовольно бурчала себе под нос. Она говорила тихо, но в звенящей тишине комнаты Дина смогла расслышать обрывки фраз.

— …так и знала, неспроста это… Госпожа Хива вчера такой доброй была, отослала меня помочь ее подруге… Чтобы я не мешалась, вот зачем! — девочка сердито фыркнула, выжимая тряпку. — Опять, видно, гадость какую-то задумали. Не зря вы в общей комнате уснули, госпожа. Опять они над вами издевались, да? — она подняла на Дину сочувствующий взгляд. — Вид-то у вас какой… платье все помято, в пыли, волосы растрепались… Что они с вами сделали на этот раз, сестры ваши проклятые?

Дина молча слушала, впитывая каждое слово. Ледяная догадка, зародившаяся еще в степи, начала обретать плоть. Итак. У Лайлы есть сестры. Одна из них — некая госпожа Хива. Они постоянно издевались над ней. И вчерашний день не был исключением. Информация складывалась в уродливую, но ясную картину. Эта маленькая рабыня, сама того не ведая, только что дала ей главную зацепку. Она еще не знала имен всех сестер и деталей их коварства, но теперь у нее был отправной пункт.

Интересно, насколько далеко зашли «сестрички» Лайлы в своих издевательствах? Связаны ли они с ее… с ее смертью?

Дина посмотрела на свое отражение в темной воде, налитой в каменную чашу. Отражение было расплывчатым, искаженным, но оно принадлежало не ей. И где-то глубоко внутри, там, где все еще клокотала ненависть, принесенная из прошлой жизни, зародилась холодная, как лед, решимость. Она во всем разберется.

Дина хотела спросить у девочки, есть ли здесь зеркало. Желание увидеть свое новое лицо было почти невыносимым, физическим зудом. Но она прикусила язык. Во-первых, она не знала, как зовут эту девочку. Судя по ее поведению, она была личной рабыней Лайлы, и не знать ее имени было бы вопиющей странностью, которая могла ее выдать. Во-вторых, а существуют ли тут вообще зеркала? Этот мир был полон противоречий. С одной стороны — каменные дома с куполами, светящиеся камни и двери, открывающиеся сами по себе, словно по датчику движения. А с другой — комната Лайлы была обставлена с аскетичной простотой, и уж точно зеркалом, даже самым примитивным из полированного металла, здесь и не пахло.

Придется подождать. Ей не терпелось рассмотреть себя, изучить, но сейчас безопасность была превыше всего.

Тем временем девочка, закончив с умыванием, принялась помогать ей облачаться в свежее платье. Это был странный и непривычный опыт. В своей прошлой жизни Дина сама решала, что и как ей носить, и уж точно не нуждалась в помощи. Сейчас же она стояла, как кукла, позволяя маленьким, но проворным рукам делать свою работу.

Сперва на нее надели что-то вроде длинного сарафана на тонких лямках из легкой, приятной к телу ткани, похожей на тонкий хлопок. Он выполнял роль комбинации или нижнего платья. Затем девочка протянула ей брюки из того же материала — легкие, свободные шаровары, которые стягивались на щиколотках. А вот трусов не было. «Ну да, насколько я помню из уроков истории, в темные века нижнее белье было роскошью», — с иронией подумала Дина. Но наличие хоть какого-то подобия штанов уже радовало. Ходить с голой задницей под платьем было бы тем еще удовольствием.

Сверху девочка помогла ей натянуть другое платье, из более плотной, фактурной ткани. На вид оно казалось легким, но стоило его надеть, как Дина почувствовала обволакивающее тепло, будто нацепила на себя уютный шерстяной свитер. У платья были длинные, чуть расширяющиеся к запястьям рукава и широкий V-образный вырез на груди. Само по себе оно было бесформенным, как мешок, но когда девочка ловко затянула на талии широкий кожаный пояс, который Дина носила прошлой ночью, силуэт тут же преобразился, обретая хоть какую-то женственность и очертания.

Пока девочка возилась с поясом, Дина украдкой изучала свое новое тело, свои новые пропорции. Фигура была… своеобразной. Высокий рост она уже успела оценить, но остальное было непривычно. Она вроде бы не была толстой в общепринятом смысле слова, но была какой-то… мясистой. Плотной. Она провела рукой по животу под тканью платья. Мягкий, с одной небольшой горизонтальной складкой. Бедра были очень широкими, мощными. Зато ноги, как она успела заметить, переодевая штаны, были длинными и крепкими. Да, ляжки были полными, массивными, но под слоем жира чувствовались твердые мышцы. «Если скинуть немного, то ноги будут — загляденье», — мелькнула в голове совершенно неуместная, типично женская мысль из ее прошлой жизни.

Она тут же мысленно одернула себя. Какая дикость — стоять здесь, в чужом теле, в чужом мире, едва избежав смерти, и рассуждать о диетах и красивых ногах. Но человеческая натура брала свое. Ей предстояло жить в этом теле, и она невольно оценивала его, примеряла на себя, как новый, странный наряд. И этот наряд был далек от тех идеалов, к которым она привыкла, но в нем ощущалась поразительная, животная сила. Сила, которой у нее никогда не было.

Девочка закончила с поясом и, отступив на шаг, с удовлетворением оглядела свою работу. Платье сидело как надо, скрывая излишнюю мясистость фигуры и подчеркивая высокий рост. Дина чувствовала себя в этой одежде на удивление комфортно. Непривычный вес ткани, тепло, обволакивающее тело, ощущение прочной кожи на талии — все это создавало чувство защищенности.

Маленькая рабыня подняла на нее свои огромные карие глаза, и в них читалось столько искренней заботы и преданности, что у Дины неприятно защемило в груди. Этот ребенок, заклейменный и бесправный, беспокоился о своей госпоже. О женщине, которая, судя по всему, не могла защитить даже себя. И глядя в это обеспокоенное лицо, я вдруг почувствовала, как последняя стена отчуждения рухнула.

Это больше не было игрой в «попаданку», не было диссоциацией или сюрреалистичным сном. Это была реальность. Мое новое, сильное, чужое тело. Моя комната, в которой пахнет травами и пылью. И моя проблема, огромная и смертельно опасная.

Я стояла, как истукан, под изучающим взглядом девчонки, которая, очевидно, ждала от меня какой-то реакции. Приказа, слова, жеста. А я даже не знала ее имени. Оно вертелось где-то на периферии сознания, в тех уголках памяти, которые принадлежали Лайле, но мне были недоступны. Спросить — значит выдать себя с головой. Назвать ее наугад — риск еще больший. Тишина становилась невыносимой.

— Госпожа? — голос девочки прозвучал робко. — Вы хорошо себя чувствуете? Может, принести отвар из степной мяты? Он всегда вам помогает, когда сестры…

Она осеклась, испугавшись собственной смелости, и виновато опустила глаза в пол.

Отвар из мяты. Сестры. Эти слова стали для меня спасательным кругом. Она давала мне подсказку, предлагала готовое объяснение моему странному, заторможенному состоянию. Я ухватилась за него, как утопающий за соломинку.

Нужно было что-то сказать. Я попыталась воспроизвести тот тембр голоса, который слышала от себя ранее, надеясь, что он будет похож на голос Лайлы.

— Да, — вышло хрипло. Я прокашлялась. — Да, принеси. Голова… тяжелая.

Это была чистая правда. Просто причина тяжести была несколько иной.

Лицо девочки тут же просветлело от облегчения. Моя реакция вписалась в привычный для нее сценарий. Госпожу обидели, у госпожи болит голова, госпоже нужен мятный отвар. Все понятно, все на своих местах.

— Сию минуту, госпожа! — она сделала неуклюжий поклон и юркнула за дверь, которая бесшумно скользнула в сторону и тут же вернулась на место.

И вот я осталась одна. По-настоящему одна. Уже не Дина, в ужасе наблюдающая за происходящим со стороны. А просто — я. Женщина в каменной комнате, враги которой живут за соседней стеной, с убитым прошлым, которое теперь мне предстоит распутать.

Первый, самый простой тест был пройден. Сколько их еще будет впереди?