Алидия. Часть 2. Поиски

Я скрываюсь с новорождённой дочерью от собственного мужа. Он опасен. Когда-то я ещё пыталась оправдывать его вспышки, но теперь не осталось иллюзий — он способен на всё. Пока я носила ребёнка, он словно затаился, не поднимал руку. Но с рождением дочери всё изменилось. Я знала: стоит ему снова напиться — и случится непоправимое.
Испытывать судьбу я не стала. В одну из тёмных ночей, собрав ребёнка и несколько необходимых вещей, я тихо ушла из дома. Выбора у меня не было. Лишь в одном дворе я могла укрыться — там, где не испугаются гнева моего мужа.
Эта женщина была уважаема во всей деревне: целительница, знахарка, человек с тихой силой, способной влиять на других. К уважению к ней всегда примешивалось лёгкое опасение — словно каждый боялся нечаянно обидеть, задеть, рассердить её.
Только одного человека она не смогла исцелить — собственного сына. Он пил, буйствовал, и никто не хотел иметь с ним дела. И волею судьбы именно этот человек оказался моим мужем.

Мы с дочкой прожили у свекрови несколько дней. Всё это время я чувствовала себя в безопасности, словно за каменной стеной. Но однажды она сказала, что мне нужно готовиться к уходу.

— Почему? — спросила я, не веря своим ушам.

— Чувствую, скоро сюда придёт мой сын.

— Но ведь он слушается вас… только вас одну, — мысли метались в голове, не находя выхода.

— Пока слушается, — она тяжело вздохнула, — но я не всегда дома. Он выберет момент, когда меня не будет.

— Может, я буду ходить с вами, помогать, чтобы не расставаться? — с мольбой и отчаяньем я ловила её взгляд, как последнюю надежду.

Свекровь посмотрела на меня с грустью и с сожалением покачала головой.

— Есть места, куда я могу ходить только одна, — сказала она тихо. — Там я наполняюсь силой, чтобы потом делиться ею, лечить людей. Это происходит в полнолуние, а оно уже близко. Сын знает, что я уйду из дома… а ты останешься одна.

— Как же так? — я вскинулась. — Может, спрятаться? Закройте нас в погреб, мы будем сидеть тихо-тихо.

— Меня не будет три дня, — она вздохнула. — Конечно, с едой и водой вы могли бы пересидеть, но… он тебя почует. Тем более свою дочь. Это не спасёт.

Я заплакала, прижимая к себе малютку, понимая, что муж, с накопленной в нем злостью, на этот раз не просто изобьет меня, а покалечит, или даже убьёт.

— Хорошо, — прошептала я, едва находя в себе силы, — мы уйдём. Попробую дойти до города через лес… может быть, там найдётся приют.

— Не мы, а ты, — спокойно, почти без интонации, произнесла она. — Девочка останется со мной.

— Как же так? — я не сразу поняла смысл её слов. — Как я могу оставить новорождённую дочь?

— Перестань, — её взгляд стал тяжёлым, как камень. — Я знаю всё. Она — моя внучка. Но тебе она — никто.

Я вздрогнула. Словно холодная волна прокатилась по телу. Со страхом и неверием я смотрела на Ведунью: откуда она могла знать?..

— Я чувствую в ней свою кровь, — медленно произнесла Ведунья, всматриваясь в лицо ребёнка, — Эта девочка — дитя моего сына… но в ней нет твоей крови.
Она подняла на меня взгляд, в котором смешались недоумение и тревога.
— Расскажи, что произошло?

Мне ничего не оставалось, как открыться ей.
Я рассказала, что мы с её сыном прожили вместе несколько лет, но детей у нас так и не появилось.
Сначала Николай был заботливым, нежным — любил меня, оберегал, не прикасался к спиртному. Но со временем всё изменилось. Он начал пить, и, когда был навеселе, нередко лез в драку. Меня тогда ещё не трогал, но сам факт, что я не могла подарить ему ребёнка, будто отравлял его чувства.
Постепенно нежность сменилась раздражением. Он становился всё грубее, язвительнее, холоднее, обижал словами, унижал… и с каждым днём — всё более чужим.

По соседству с нами жил кузнец Василий с дочерью Оксанкой. Девочка часто заглядывала к нам, и муж относился к ней как к сестрёнке. Я тоже старалась быть с ней ласковой, но Оксанка не принимала моего внимания и всячески избегала общения. Мне казалось, что это из-за того, что она выросла без матери — её мама умерла при родах.

Но как-то быстро Оксана выросла, налилась, словно спелое яблоко, и превратилась в красивую, притягательную девушку. Я поняла, что она сторонится меня не из каприза — она влюблена в моего мужа. И он тоже заметил это, разглядел в ней женщину. Муж скрежетал зубами, глядя на Оксану, и я ощущала, как в нём бушует желание обладать этим цветком.

Потом случилось горе: кузнец Василий угорел в бане, и Оксана осталась совсем одна.
Мой муж не оставил соседку, стал помогать ей по хозяйству. Сначала это происходило тихо: он молча заходил в дом, выполнял всю мужскую работу и так же бесшумно уходил. Даже самые злые языки молчали, не распускали сплетни. Тем более что Оксанку все любили: она была доброй, отзывчивой, всегда готовой помочь, и её жалели — без матери девочка выросла, отца потеряла, сиротинушка.

Однажды ночью я проснулась от холода. Мужа рядом не было, а входная дверь была чуть приоткрыта. Как ни странно, я сразу поняла, где он. Дверь не закрыл — видимо, чтобы не разбудить меня, позаботился.

Так происходило каждую ночь. Он ложился спать со мной, а потом уходил к соседке, возвращаясь под утро. Первое время он ощущал вину, был добр и ласков. Я, хоть и ревновала, одновременно отдыхала от его попреков и пьянок. Даже немного похорошела, поправилась, но он этого не замечал. Зато в деревне заметили и стали шептаться: «Наверное, она носит ребёнка».

А Оксана вдруг перестала выходить во двор, разговаривала со всеми из дома, из-за занавески. Она объясняла это тем, что заболела и боится заразить соседей. Но Коля всё так же проводил ночи у неё, со мной почти не разговаривал. Я уже перестала обращать внимание на его уходы, спокойно спала. Мне стало безразлично, что он любит другую — главное, что меня оставили в покое.

Но как-то ночью он разбудил меня. Мужа трясло, глаза были бешеными, а за окном грохотала страшная гроза: молнии вспыхивали, освещая комнату, и в этом свете мне казалось, что рядом со мной не человек — а зверь.

— Вставай! Срочно! — рычал он. — Оксана умирает, иди, помоги ей! «Спаси ее и ребенка!» —он не говорил, рычал, но мой страх вдруг пропал. Я охнула, оттолкнула его и бросилась в соседский дом.

Откуда пришли ко мне эти знания – не знаю, но я приняла роды и помогла появиться на свет девочке.

Оксана сжала мою руку и прошептала:

— Прости… Я перед тобой очень виновата и не имею права просить, но у меня нет выхода. Не бросай мою дочь. Выдай её за свою.

— Что за чушь? — сначала мне показалось, что у роженицы горячка. Но Оксана смотрела на меня спокойно: взгляд был ясный, разумный, только рука, сжавшая мою, горела огнем.

— Оксаночка, — сказала я тихо, — я всё давно знаю. Моя ревность и боль уже перекипели. Готова отпустить его… Только сейчас тебе нужна помощь. Давай я пошлю его за той, кто лечит — за его матерью. Она всё умеет, вылечит тебя.

— Нет, — произнесла она тихо, но твёрдо. — У нас на роду написано: женщины в родах умирают. Поэтому выслушай меня. Забери девочку, но пока никому не говори о ней. Выйдешь из дома с подушкой под платьем — недельку так походишь, будто сама родила. Здесь всё прибери, чтобы никто не заподозрил, что произошло. Пусть соседи найдут меня — я же говорила, что заболела; вот и померла — вопросов не будет.

- Так девочка плакать будет, и чем же ее кормить? – всполошилась я. Оксана крепко сжала мою руку и подала мешочек с травами.

— Вот травки, — мягко сказала она. — Я научу тебя, как их запаривать и давать малышке, чтобы дитя было спокойно. И как правильно разводить козье молоко, тоже расскажу.

Она говорила медленно, но чётко. Слова ложились в мою голову, словно вечное знание.

Она указала на небольшой сундук, — Там приданое: пелёнки, бутылочки. Забери всё.

— А муж? — прошептала я, охватившаяся новой тревогой. — Что я ему скажу? У нас и так плохие отношения… Он может с горя запить, и тогда мне станет ещё хуже.

— Когда почувствуешь, что беда близко, — сказала она тихо, — беги с ребёнком к его матери. Она уж сама всё решит.

Я ведь хотела с ней поговорить, всё рассказать, совета спросить. Хотела уйти из деревни, но Коля не отпустил. Да и боялась за ребёнка, знала, что умру после родов. Кому в чужом месте будет нужно дитя? Вот и решила поступить так.

Прости меня, — её голос дрогнул, — что, не спросив тебя, я записала тебя в матери для своей дочери. Но выбора у меня не было.

Оксана договорила и закрыла глаза. Я ещё некоторое время сидела рядом в оцепенении, переваривая всё случившееся. В голове звучал её голос.

Но вдруг малышка запищала, и я бросилась к ней. На столе стояла приготовленная бутылочка — я поднесла спасительную жидкость к крохотным губкам, девочка жадно засосала и вскоре уснула.

После этого я взялась за уборку. Мне пришлось делать всё самой: муж хоть и был дома, но сидел на стуле, смотрел в одну точку и молчал. Убрав всё в доме Оксаны, я с трудом перетащила сундук с детскими вещами, люльку и ребёнка в наш дом. Ещё раз вернулась, проверила, всё ли сделала правильно.

Подошла к мертвой Оксане, поцеловала её в лоб и сказала:

— Прощаю тебя. Нет во мне злобы. Сделаю всё, как ты просила. А что дальше будет — Бог решит.

После этого я выходила во двор с подушкой под платьем. Зоркие соседи сразу заметили мой округлившийся живот и, как положено по деревенскому обычаю, трижды сплюнули через левое плечо, поздравляя с «беременностью».

Потом кто-то из жителей всё же решился зайти к Оксане, хоть все побаивались — ведь она говорила, что больна чем-то заразным. Увидев в кровати окоченевший труп, люди перепугались ещё сильнее.

Решили: хоронить не будут, дом сожгут, чтобы зараза не вышла наружу. Все жители выстроились вокруг, держа ведра с водой, чтобы не дать огню перекинуться на соседние дома, и предварительно обливали заборы.

Но огонь разгорелся быстро, его пламя устремилось вверх — как огромная свеча, поставленная за упокой невинной души. Дом сгорел в считанные минуты, не причинив вреда соседям.

Ну а через несколько дней я якобы родила девочку. Муж всё это время пил, но вел себя тихо, и я жила рядом с ним, не боясь за себя и за дочку.

Но наступил день, когда глаза Николая налились кровью.

— Убийца, — прошипел он. — Извела Оксанку, дитя присвоила. Даже похоронить не дала по-людски, сожгли, как ведьму.

Объясняться с ним было бесполезно: зверь проснулся, и нужно было бежать — что я и сделала.

Недолго пожила у свекрови, а теперь и она прогоняла меня. Мне было обидно и страшно от принятого ею решения.

— Послушай меня, — сказала Ведунья, пристально глядя на меня. — Ведь ты здесь, в нашем мире, совсем не для этого. Почему ты всё забыла?

После её слов по телу пробежали странные вибрации. Я почувствовала, что в её словах есть правда. Всё это время мне казалось, что я живу чужой жизнью.

— Сейчас дам тебе настой трав, — продолжила она. — Он приятен на вкус и не причинит вреда, не бойся. Но если есть что вспомнить — поможет.

После волшебного напитка память вернулась ко мне.

Инженер рванулся по следам Алидии и пропал, а я, взяв его приборы, отправилась искать его. Мне нужно было отыскать и его, и Алидию, которая, как мне казалось, была его матерью.

Это был мой первый опыт попадания в параллельный мир. Самые яркие следы Волшебницы вели сюда. Вылетев из портала, я столкнулась с мужчиной: мы сильно ударились лбами и на некоторое время лишились сознания. Как оказалось позже, мы оба потеряли память.

Очнувшись, по какой-то странной логике, мы решили, что муж и жена, и вернувшись из леса, начали жить как семья.

Наша жизнь была странной — мы существовали словно брат и сестра. Спали, обнявшись, он гладил мои волосы, шептал нежные слова, а я таяла в его руках. Но между нами не было близости, и, разумеется, детей у нас быть не могло. Почему-то обоих нас это устраивало: мы любили друг друга чистой, почти платонической любовью.
В те годы Николай не пил. Это потом в нём начал поднимать голову зверь, и муж стал меняться.

Я рассказала Ведунье, что пришла в их мир по следам Волшебницы Алидии. Поделилась странной историей встречи с её сыном — встречей, что сначала связала наши судьбы, а потом развела нас в разные стороны из-за его любви к Оксане.

— А я-то думаю, что же произошло... — задумчиво произнесла та, кого я считала своей свекровью. — Ему ведь по судьбе Оксана предназначалась. А тут ты на его голову свалилась — вот и случилось помешательство. Какие-то могучие силы вмешались. Он потому и злиться на тебя стал: чувствовал, что ты его судьбу нарушила. Не нарочно, конечно, но всё же нарушила.
— Так как же мне быть? — тихо спросила я. — Ведь след Алидии привёл меня именно в ваш мир.

— Ничем пока помочь тебе не могу, — сказала она после короткой паузы. — Оставаться здесь опасно. Иди дальше. А на наш мир поставь какой-нибудь знак — вернёшься, когда придёт время.
Сдается мне, что поможет тебе это дитя, когда вырастет, — она кивнула на малютку в колыбельке, ту самую, что я назвала своей дочерью.

— Так долго ждать? Мне человека спасать надо! — я была огорчена: всё зря, столько лет потрачено на какую-то дурацкую семейную жизнь.
— Не переживай, — спокойно ответила Ведунья. — Здесь прошли годы, а у вас, может, всего лишь минуты. Всё не просто так — ни в этом мире, ни между мирами.
— Почему вы сказали, что эта девочка может помочь? — спросила я, глядя на спящую малютку.
— Давай-ка попьём ещё чайку, — мягко сказала она. — Надо тебе рассказать всё, что знаю.

— Анда появилась в нашей деревне будто из ниоткуда. Тогда я ещё не знала, что существуют параллельные миры и что их соединяют тайные порталы, по которым могут переходить люди.
Её появление ошеломило деревенских — настороженные взгляды, перешёптывания за спиной. Никто не хотел впускать в дом странную женщину.
А мне стало её жаль. Она выглядела измождённой: одежда потрёпанная, волосы спутанные, взгляд потухший. Всё в ней говорило о том, что она проделала долгий и трудный путь.

Я уговорила мужа сдать Анде флигель, который стоял без дела. Наш дом был последним на улице — дальше начинался лес, за которым присматривал мой муж.
Я подумала: пусть поживёт тихонько, никому не мешая, наберётся сил — и, может быть, уйдёт туда, откуда пришла.

Но всё вышло иначе.
Анда помылась, выспалась, переоделась в платье, которое я ей предложила, — и преобразилась. Теперь она выглядела мило и спокойно.
Она стала выходить в деревню, гулять по улице, улыбаться людям. От её улыбки становилось светло и радостно.
Постепенно односельчане перестали сторониться её, начали разговаривать. Оказалось, что Анда умеет слушать, успокаивать, дать нужный совет.
Людям ведь это так важно — чтобы их выслушали, посочувствовали, а если ещё и подскажут что-то дельное… Со временем к Анде привыкли и даже стали относиться с искренней симпатией.

— Она отличалась от наших женщин. Считают, что в нашей деревне живут довольно красивые бабы… климат, что ли, у нас такой, — Катерина улыбнулась и посмотрела в окно, будто разглядывая там кого-то, — Она и правда была красива. Красота не яркая, не броская, а мягкая, обволакивающая. Стоит лишь чуть дольше задержать взгляд — и уже не можешь отвести.
— Извините, если сбиваю вас вопросами, — вмешалась я, — но очень хочется узнать о ней побольше.

Красота Анды была не яркой, не броской, не вызывающей похоть. Она была похожа на солнечные лучи — но не те, что слепят и сводят с ума, а те, что греют, наполняют живительным, исцеляющим теплом. Волосы искрились и переливались светлой медью. Глаза меняли цвет в зависимости от освещения и настроения: то серые, то голубые, то внезапно сверкали зеленью. Брови и ресницы были не чёрными, а тёмно-серыми, придавая лицу изысканность.
Кожа, будто слегка тронутая загаром, не меняла оттенка на солнце — оставалась одинаково тёплой, уютной и мягкой. Тонкие щиколотки, изящные лодыжки, длинные пальцы. Лицо слегка удлинённое, шея длинная, нос правильной формы с тонкой переносицей. Фигура казалась устремлённой ввысь, словно тянулась к небу.

В нашей деревне женщины были ниже ростом и пошире в кости. Статные, но мягче, уютнее, что ли. Созданы для семьи, для рождения детей, заботы о муже.
Анда же казалась существом из другого мира. Но она говорила на нашем языке, была добра и заботлива, поэтому, повторяю, её приняли, а со временем полюбили и стали считать своей.
Катерина замолчала. Но теперь её взгляд не просто наблюдал — он как будто пытался прочесть во мне что-то большее, что-то скрытое. Это лёгкое, но острое ощущение вызвало во мне смущение.

— Знаешь, а ведь вы чем-то похожи, будто родственницы, — сказала Катерина. — Ты тоже вся устремлена вверх: когда идёшь, кажется, что земли не касаешься. Щиколотки, лодыжки, пальцы, шея — всё тонкое, удлинённое. Брови и ресницы тоже серые… кроме как у неё, ни у кого таких не видела. Может, и правда вы родственницы. Только глаза другие: зелени в твоих глазах нет, и ростом ты пониже.
— Может и родня, но очень дальняя, — я рассмеялась. — На семейных праздниках её точно не видела.

— Ладно, продолжу. Она жила у нас во флигеле, а мы с мужем — своей жизнью в доме рядом. Родился сынок — Коленька. Мы с Андой подружились, как сестры, доверяли друг другу все женские тайны.
Анда начала лечить людей. Она умела, но сначала боялась показывать свои знания — вдруг за ведьму примут. Правильно сделала, что не стала сразу. Может, она никогда бы не проявила себя как Целительница, но наша бабка-травница умерла, и люди испугались, не знали, что делать. Тогда Анда и решила помогать: сначала травами, потом и руками. С течением времени она стала предсказывать будущее и предостерегать людей от бед.

Ну и случилось то, что всегда случается с молодыми, красивыми женщинами. В Анду влюбился наш кузнец Василь. Статный, видный парень — мечта многих девок, но он запал именно на Андушку.
Анда спокойно согласилась стать его женой. Любила ли она его — не знаю, но была доброй, верной, заботливой женой.
Правда, когда забеременела, загрустила. Никак я не могла разговорить её и понять, что тревожит. Лишь перед самыми родами она раскрылась мне полностью.

Она пришла ко мне бледная, напряжённая. Я пыталась поить её чаем, а она, как только начала говорить, не могла остановиться… Рассказывала о других мирах, о порталах, что их соединяют.
Раскрыла тайну: за ней охотятся, и ей приходится скрываться в разных мирах. Ей удаётся жить незаметно какое-то время, но беременность, особенно роды, делает её видимой. Сил хватает, чтобы прикрыть ребёнка от тёмных сил, но для этого ей приходится принять смерть во время родов, чтобы затем вновь воплотиться в одном из миров.

Анда была глубоко огорчена этим обстоятельством. Она вздыхала, говоря, что снова придётся начинать всё заново, в новом мире. А дочери предстоит расти и взрослеть, пока в ней не пробудятся способности матери. В ребёнке она оставляет частичку себя — тихую, тёплую искру, чтобы, когда придёт время, они могли найти друг друга и соединиться. Говорила про какую-то миссию…

— В чём её миссия? — меня трясло от нетерпения. Неужели я узнаю тайну Алидии? Не было сомнений: это она. От кого она скрывается? Что пытается совершить?

— Не знаю, — Катерина беспомощно развела руками. — Единственное, что я ещё запомнила: с каждым рождением ребёнка она сама становится сильнее. Поэтому и идёт в перерождение. Но сила эта по дочкам распределена… Им суждено объединиться… Не знаю, девонька, как и когда… не знаю…

Анда попросила меня назвать дочь Оксаной и присматривать за ней. Сказала, что по судьбе им быть вместе с Коленькой. Просила не спешить со свадьбой и рождением ребёнка. Оксана должна была вырасти, чтобы в ней раскрылись силы матери. Ранние роды могли погубить её, и частичка Анды перешла бы в новорождённое дитя. И тогда снова — расти, взрослеть, учиться осознавать свою силу, пока магическая нить между Праматерью и дочерью не соединится окончательно, словно незримый свет, ведущий их друг к другу.

Конечно, я плакала, слушая её. Мне не хотелось терять подругу, не хотелось верить её словам. Но всё так и случилось — моя Андушка умерла в родах, оставив после себя доченьку.

Василь горевал по жене, но видел в дочери её продолжение, поэтому не позволил себе запить и опуститься. Он воспитывал Оксанку с любовью и строгостью. Девочка росла красивой, воспитанной, вежливой, рассудительной. В детстве она дружила с моим Коленькой, и я надеялась, что подрастут и полюбят друг друга.

Оксанка, казалось, знала, что он её суженый — ни на кого другого никогда не смотрела. А мой Коля, старше её, относился к ней как к младшей сестренке и иногда гулял с другими девушками. Я видела, что это ранит Оксанку, но она старалась не показывать своих чувств. Всегда приветлива к нему и с уважением к нам с мужем.

Ну а потом случилось странное. Николай привёл тебя из леса, и вы стали жить вместе. Он был одержим тобой: глаза стекленели, когда говорил о тебе, словно весь мир сжимался до твоего присутствия. А потом вдруг стал выпивать, и из него вырывалась злоба — тьма, будто живая, ползла вокруг, наполняя воздух тяжестью и страхом. Я чувствовала, что-то нечистое, но понять, какое ты имеешь к этому отношение, не могла. Вроде сама светлая, а вокруг тебя — чернота, которая шептала, дышала, будто имела собственную волю.

Меня Аннушка научила некоторым приёмам исцеления души и тела, но к тебе я боялась подступиться. Твой свет был силён, и, казалось, он защищал тебя от этой тьмы, но я видела, как она извивается, пытаясь пробраться к тебе, и это тревожило до глубины души.

Потом в семью Оксанки пришло горе — умер отец. А дальше я уже ничего не понимала. Сын приходил ко мне то счастливый, светящийся, говорящий о любви, но к кому именно — понять было невозможно; то чернее тучи, глаза полны ярости, а слова — сплошная ненависть, сжигающая изнутри. И каждое его появление приносило вихрь противоречивых чувств, от которых сердце сжималось до боли.

Как-то ночью ко мне во сне пришла Анда. Она стояла в свете, мягком и тихом, будто из другого мира, и сказала, что судьба наших детей перевернулась с ног на голову с твоим появлением.
Она не виновата, — говорила Анда, — но именно через открытый ею портал часть  черных силы нашли путь в наш мир и сотворили здесь зло.

Анда, как могла, постаралась исправить случившееся. Коля и Ксаночка всё же полюбили друг друга, и у них родится ребёнок. Но спасти Оксану невозможно — девочка ещё не окрепла, и её силы не проснулись.

Она предсказала, что ты придёшь ко мне с ребёнком, и я должна буду помочь тебе уйти в иной мир. А ребёнка оставить у себя — помочь Николаю вырастить и воспитать дочку.

Ещё она сказала, что ты должна будешь вернуться сюда, но позже, когда придёт время. Нити судьбы сами приведут тебя.

— Эта девочка может быть новым воплощением Анды?
— Кто знает? — Катерина улыбнулась. — Возможно. Часть её точно есть в этом ребёнке. — Она нежно погладила малютку по голове, на которой явственно проступал медный пушок младенческих волос.

Девочка широко заулыбалась, схватила бабушку за палец — и вдруг посмотрела на меня серьёзно, словно стараясь передать какую-то мысль.
Катерина перехватила взгляд малышки и, кажется, поняла, что та хотела мне сказать.

— Твоё сходство с Андой говорит о том, что ты её потомок. А значит, все предостережения касаются тебя тоже.
— Какие предостережения? — я не понимала.
— Тебе нельзя рожать, пока ты не разберёшься в себе. Не поймёшь, что связывает тебя с Праматерью. Пока не почувствуешь свою силу, не примешь её и не научишься ею пользоваться.

— Не собираюсь я рожать, да и не от кого, — сказала я, но перед внутренним взором вдруг предстал Инженер. На его плечах сидела очаровательная девчушка, а за руку его держал крепенький пацанчик. Видимо, лицо у меня стало блаженным, потому что Катерина испуганно замахала на меня руками.

— Девка, даже думать об этом не смей! Помрёшь в родах. Пока ещё твоя детка вырастет и войдёт в силу… Анде ждать. А она ведь говорила, что миссия у неё какая-то — и побыстрее бы управиться. Так что, погоди мамкой становиться. Держи своё сердце под контролем.

— Да может, мы и не родственницы вовсе… Не собираюсь я рожать, всё услышала, учту, обещаю. Мне друга найти надо — он по следам Волшебницы идёт, а я, получается, по его и по её. Вот он считает, что она - его мать. А я о ней ничего не слышала до встречи с ним. Даже не знаю: Анда  - та ли Волшебница… — почему-то я не стала произносить её имя.

Катерина посмотрела на меня пристально, словно видела то, чего я сама о себе не знала.
— Мужчин вокруг тебя всё больше и больше будет виться, — сказала она тихо, но в голосе прозвучало предупреждение. — Сила женская всегда их привлекает. Будь осторожнее: не все мужчины ждут разрешения от девушки. Некоторые действуют силой. Вот этого тоже бойся.

От её слов по спине пробежал холодок. Я хотела отмахнуться, пошутить, но ком застрял в горле. Где-то в глубине, за всеми словами и обещаниями, зашевелился страх — не за себя, за ту, что ещё во мне спит и, может быть, когда-нибудь проснётся.

Катерина подтолкнула меня, напоминая, что пора уходить: мне нужно было решать свои дела, а они останутся растить девочку и ждать моего возвращения.

— А как мне пометить мир, чтобы потом вернуться? — спросила я, чувствуя, как тревога поднимается где-то под рёбрами.

— Сама поймёшь, — сказала Катерина и крепко сжала руки. — Беги, пора тебе. Николай уже близко. Злость у него такая, что мне самой страшно. Он идёт раньше времени — и даже меня не боится.

Я бросилась бежать, ноги несли меня сами, как будто сами знали путь. Вспомнились странные ощущения тела, когда оно ощущает портал: каждая клеточка вибрировала, ступни горели, а мир вокруг сначала вспыхнул яркими, почти ослепительными цветами, а затем растаял в размытые, пульсирующие оттенки.

Выбежав на поляну, я почувствовала — пора. Вынув из кармана волшебную палочку Инженера, я сотворила знак, которому он меня научил. Портал вспыхнул, разверзаясь передо мной.

Ныряя в него, я мельком заметила, как на поляну выскочил мой муж. Его фигура мелькала в пульсирующем свете, руки махали, губы шевелились, но слова терялись в вихре магии. И вдруг он бросил в мою спину какой-то предмет. Я протянула руку — и поймала его. Это был колышек.

 Совсем уже машинально обернулась и увидела множество миров, соединённых между собой, словно соты в улье. На ту ячейку, из которой я выскользнула, мысленно накинула сеть, представив, что от неё идёт верёвка, привязанная к колышку.

Уже провалившись в новый мир, воткнула колышек в землю. Из него мгновенно выросло дерево, от которого тянулась нить — видимая только мне, растворяющаяся в воздухе, но ощутимая всем существом.

Я знала: она есть, и ведёт к тому миру, где осталась маленькая волшебница, к которой мне предстояло вернуться.

А передо мной распахнулся новый мир.
Впереди меня ждали следующие испытания.

После прибытия в новый мир я даже не успела толком оглядеться. Воздух был плотный, чуть сладковатый — пахло влажной землёй, незнакомыми цветами. Листья вокруг тихо шептали, колыхаясь от едва заметного ветра.

Из густых кустов вдруг выскочил мужчина — движение было настолько стремительным, что я не успела ни вдохнуть, ни понять, кто он. Холодные пальцы сомкнулись на моих запястьях, хватка оказалась железной. В следующее мгновение я ощутила укол — острую боль в руке. Мир вздрогнул и растаял. Темнота поглотила всё.

Очнулась я в больничной палате. Белые стены и ровный, холодный свет заставляли глаза слезиться. Запах антисептика и чего-то едва уловимо сладкого, словно раствор глюкозы, щекотало нос. Тело не слушалось. Я была вся опутана тонкими прозрачными трубками, похожими на лианы, через которые в меня медленно стекала какая-то жидкость.

Иглы торчали из рук, из ног, даже из правого бока — там под повязкой пульсировала боль. На стойках вокруг мерцали прозрачные капельницы, тихо постукивая каплями, будто часы.

Я боялась пошевелиться, нарушить эту страшную, почти механическую гармонию. Казалось, если двинусь хоть на миллиметр — система, поддерживающая мою жизнь, распадётся, и я исчезну вместе с ней.

С трудом повернула голову, слабость была невыносимой. Белые стены, ровный свет. Ни окон, ни часов, ни людей. Только я — и это странное, безмолвное место, пахнущее стерильной тишиной.

Мне стало не по себе. Горло пересохло, но я всё же попыталась подать голос, хоть как-то заявить о себе — доказать, что я ещё здесь, живая.

— Эй! Здесь есть кто-нибудь?! — крикнула я, прислушиваясь к тишине.
Ответа не последовало. Только равномерное капанье жидкости в капельнице и моё собственное сбивчивое дыхание.
— Маньяк, выходи! — выкрикнула я уже громче, больше для храбрости, чем от уверенности.

Мне нужна была хоть какая-то информация. Кто тот мужчина, зачем он меня похитил, почему я в больничной палате и… вообще, что это за место?

Вдруг щёлкнул замок, дверь тихо открылась, и в палату вошёл человек в белом халате.

Он двигался медленно, уверенно, будто всё происходящее было для него обычным делом. Я сразу узнала его. Это был тот самый мужчина.

Крепкий, широкоплечий, с большими ладонями, в которых, казалось, мог поместиться весь мой страх. Я невольно вжалась в подушку.

Но его глаза… глаза не соответствовали образу маньяка. Из-под медицинской маски на меня смотрели карие, тёплые, немного усталые глаза — глаза человека, повидавшего боль. В них не было ни тени жестокости, только тихая усталость и некая решимость.

— Кто ты такой? И зачем всё это? — голос сорвался, вышел почти писком.

Он не ответил сразу. Подошёл ближе и начал аккуратно отсоединять трубки, поочерёдно снимая их с моих рук и ног. Каждое движение было точным, отработанным.

— Не дёргайся, — сказал он наконец тихо. — Это больше не нужно.

Холод пластырей на коже и шелест медицинского скотча резали тишину. Я следила за его руками, не решаясь спросить ещё раз — боялась услышать ответ.

— Ты у меня в доме, — спокойно произнёс он, будто это объясняло всё. — Кроме тебя здесь есть ещё одна пациентка — маленькая девочка. Ей была необходима пересадка почки. Я сделал операцию. Взял у тебя одну почку… для неё.

Я замерла.
Оставалась последняя игла — в правом боку.
Значит, там, под повязкой, зияла пустота. Моей почки больше не было.

Хотелось вскочить, ударить его, кричать, ломать всё вокруг, но тело было слабым, как у тряпичной куклы. В горле пересохло, голос сорвался, и из меня вырвался лишь сиплый шёпот, больше похожий на шипение:

— Ты не имел никакого права делать эту операцию без моего разрешения!

Он отступил на шаг, будто не ожидал ярости, но в глазах его не мелькнуло ни искры сожаления.
— Глупо, — сказал он сухо. — Какое может быть разрешение?

— Какое? — я едва не рассмеялась от отчаяния. — Сначала человека спрашивают! Он думает, потом решает, готов ли отдать свой орган или нет! Есть специальные программы, завещания — после смерти органы передают больницам, чтобы спасти тех, кто в них нуждается. Но ты… ты просто решил всё за меня!

Он стоял молча, потом опустил взгляд — не от стыда, скорее от усталости.
— Мой пациент умирал, — произнёс он наконец. — У меня не было времени ждать, когда ты умрёшь. Мне нужна была твоя почка. Она подошла идеально. При этом ты не теряешь жизнь. А девочка — получает шанс. Шанс жить.

Я уставилась на него. Внутри всё кипело — ярость, страх, унижение.
— Но почему ты даже не спросил?! — прошептала я, чувствуя, как по щекам катятся горячие слёзы. — Почему ты решил, что можешь распоряжаться мной, как вещью?

— Потому что, — начал он спокойно, будто объяснял что-то само собой разумеющееся, — когда обычный человек знает, что ему предстоит операция по удалению органа, он нервничает. Переживает. Боится. И его эмоции передаются органам — они же живые, они чувствуют. И нужный орган тоже начинает тревожиться, сопротивляться. Может даже заболеть от этих эмоций. А моему пациенту была нужна абсолютно здоровая почка.

Он говорил мягко, с какой-то почти священной убеждённостью.

— Я усыпил тебя и провел операцию без предупреждения, — продолжал он, — Ты просто заснула. Никаких нервов, никакой паники — ни до, ни во время операции. И твои почки тоже заснули вместе с тобой. А потом одна из них проснулась уже в другом теле. Сначала не поняла, где находится, но новый организм давно ее ждал. Там — тепло, забота, радость. И почка начала работать, как прежде, только с ещё большим рвением. Ведь она чувствует, что подарила жизнь, выполнила великую миссию. Она — героиня!

Я слушала, замирая от ужаса и странного восхищения одновременно. Его слова звучали как безумие, но в них была логика — холодная, безжалостная логика человека, уверенного в своей правоте.

— Ну а если бы ты сказал всё честно? — спросила я, глядя ему прямо в глаза. — Может, моя почка и без этого спокойно бы приняла своё переселение?

Он чуть улыбнулся под маской.
— Нет. Я же объяснил. Она бы испугалась. У неё нет опыта жизни в другом теле. Если нет знаний, когда предстоит новый опыт — всё живое пугается. Что человек, что орган — без разницы. Страх разрушает.

Он сделал паузу, потом добавил уже мягче:
— Ты лучше не переживай. Теперь твоя оставшаяся почка будет сильнее. Она уже поняла, что должна работать за двоих. Она справится. Просто дай ей больше любви.

Я сжала кулаки, ощущая, как по телу пробегает дрожь.
— Всё это… неправильно! — выдохнула я. — Неправильно!

— Ты просто эгоистка, — сказал он с неожиданной жесткостью. — У девочки отказали обе почки. Они умерли, и я их удалил, чтобы не отравляли её организм. Её жизнь поддерживалась специальным аппаратом — она просто спала, тихо, как царевна в стеклянном гробу. Шансов не было. Донор не находился.

Я почувствовала, как внутри всё сжимается. Гнев, обида, негодование — всё смешалось в одно раскалённое пламя.
Меня использовали. Меня лишили права выбора, лишили части тела, а вместе с ней — чего-то неуловимо важного. Я была живым существом, а не источником запасных деталей.

Жалость к себе душила, накатывала волнами, смывая остатки здравого смысла.
Беспомощность тянула вниз, как вязкая трясина.
А вместе с ней пришла странная, жгучая тоска — чувство утраты, будто от меня оторвали что-то близкое, родное. Мою почку. Мою часть. Забрали навсегда… разлучили нас.

Но дело было сделано. Ничего уже изменить нельзя.

Я глубоко вдохнула, пытаясь привыкнуть к мысли, что теперь должна научиться жить по-другому. С одной почкой. Хорошо хоть остальные органы он мне оставил — вместе с самой жизнью.

В груди что-то дрогнуло. Среди боли и злости неожиданно пробилось другое чувство — жалость. Жалость к той девочке, к её спящему телу, к её безмолвному ожиданию.
И где-то в глубине себя я ощутила крошечную, но тёплую искру надежды: может быть, всё это не зря. Ведь теперь малышка живёт… дышит.

Эта мысль вдруг согрела меня, как лучик света в этой мерзкой для меня ситуации. Я вздохнула.

Врач внимательно посмотрел на меня — пристально, почти изучающе. Казалось, он читает не выражение лица, а сами мысли, которые роятся в голове.
Потом медленно снял медицинские перчатки, подошёл ближе и положил руки мне на плечи. Его ладони были тёплыми и тяжёлыми.

— Я не прошу простить меня, — сказал он тихо, глядя прямо в глаза. — С твоей точки зрения я поступил эгоистично и даже жестоко. Возможно, так и есть. Но я не мог иначе — и не раскаиваюсь. Хотя понимаю твою боль. Просить прощения за осознанное действие — глупо и лживо. Я просто принимаю твоё состояние. Ты имеешь право злиться. И даже ненавидеть меня.

— Великолепно, — я усмехнулась, но губы дрожали. — Ты всё разложил по полочкам: я злюсь, ты понимаешь и принимаешь мои чувства, никто не виноват. Как мило, как философски выверено. Поступил как герой — спас ребёнка, отдал себя делу. А меня сделал инвалидом… да пофиг, жива и ладно, да?

Он слегка склонил голову, как будто взвешивал слова.
— Почему инвалидом? — произнёс спокойно. — Я же объяснил: одной почки вполне достаточно. Две — это атавизм. Пережиток времён, когда экология была чудовищной: воздух, вода, еда — всё ядовито. Тогда человеку требовалась двойная фильтрация, чтобы выжить. Но сейчас это не нужно. Многие добровольно отдают одну почку — доноров хватает. Просто девочке не подходила ни одна. Кроме твоей.

— А их почки не пугаются? — я вскинула голову, цепляясь за сарказм, как за последнюю защиту.

Он чуть улыбнулся.
— В нашем мире люди почти не болеют, — ответил он. — Они умеют слушать свои тела и разговаривать со своими органами. То, что я говорил тебе о страхе, относилось только к тебе. Я ощутила, как его слова повисли между нами — тёплые и ледяные одновременно.
Он сказал это так, будто точно знал я — не из его мира.

Я насторожилась.
— Что значит — только ко мне? — спросила, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

Он отошёл к окну, приподнял жалюзи. За стеклом мягкий серебристый туман переливался живыми волнами, словно под поверхностью воздуха текла медленная, разумная река.

— В нашем мире, — произнёс он тихо, — всё живое чувствует. Органы, растения, металлы — у всего есть отклик. Мы научились с ним взаимодействовать. Тело человека — не просто сосуд, это целая Вселенная. Каждый орган хранит память, эмоции, даже обрывки сна.

Он повернулся ко мне.
— Ты пришла из мира, где тело — лишь механизм. Здесь — всё иначе. Здесь каждая клетка знает, зачем живёт.

Я смотрела на него, не веря своим ушам, но где-то в глубине уже понимала: он говорит не метафорами.
Под кожей будто пробежала едва ощутимая вибрация, как тихое мурлыканье. Откуда-то изнутри — с правого бока, где раньше была боль, — пришло странное ощущение тепла. Мягкое, ласковое, знакомое…

— Ты чувствуешь? — спросил он.

Я не успела ответить. В этом тепле проступил пульс — не мой, другой, тонкий, как дыхание ребёнка.
И вдруг я услышала: не слова, не звуки — просто лёгкое прикосновение мысли.
Что-то вроде: Спасибо. Я вскрикнула, но не от ужаса — от потрясения.

— Это она, — сказал врач, — Девочка. А точнее — твоя почка, которая теперь живёт в ней. Он подошёл ближе, его голос стал почти шёпотом:
— Ты не просто спасла ребёнка. Теперь часть тебя живёт в другом теле, и вы будете чувствовать друг друга, пока обе живы.

Я прижала ладонь к боку. Тепло не исчезало, оно словно откликалось моим мыслям, как тихое биение где-то очень далеко. Я закрыла глаза — и на секунду увидела: маленькая девочка спит под светом бледных ламп. Её губы чуть шевелятся, будто она произносит моё имя.

— В вашем мире? — переспросила я, едва удерживая голос от срыва. — Правильно понимаю, что я здесь не случайно?

— Да, всё верно, — спокойно ответил он. — Я послал зов между мирами, чтобы найти подходящего донора. И получил отклик. В соседнем мире оказалась девушка, которая уже отправилась в странствие между мирами.

Он говорил почти буднично, как будто описывал алгоритм.

— Я не знаю цель твоего путешествия, — продолжал он, — это не моё дело. Для меня ты была удачей. Счастливой находкой. У тебя не было маршрута — если бы был, я бы не смог вмешаться. Но он не обнаружился. Значит, можно было так поступить. Я просто попросил призвать тебя сюда.

Меня снова накрыла волна противоречий. Горячие, сбивчивые, колючие мысли. Никогда я не умела «петь под чужую дудку», покоряться, соглашаться с тем, что мне не по душе. Всю жизнь во мне жила бунтарка. А теперь — меня просто вызвали. Использовали. Как предмет. Чужая воля — вот она, рядом, в облике человека с усталыми глазами.

— Мне важно знать, где я оказалась! — сорвалось у меня. — Важно идти по маршруту! — Я чувствовала, как голос срывается в злость. — Просто я не умею…

— Тогда я могу быть тебе полезным, — тихо сказал он, словно и не заметил моего гнева. — Кстати, меня зовут Валд. А тебя?

Я долго молчала, потом процедила сквозь зубы:
— Анюта.

Имя это прилипло ко мне с лёгкой руки Инженера — так когда-то назвал меня он. Сейчас уже казалось, что я всю жизнь живу с этим именем.

— Скажи честно, Валд, — я посмотрела ему прямо в глаза. — Эта пациентка, эта девочка… кто она тебе?

— Это моя дочь, — спокойно ответил врач. — Малютка Эжени.
Много лет я боролся за её жизнь. Сначала заболела одна почка — пришлось удалить. Потом отказала и вторая, и тогда я создал аппарат, который поддерживал её тело, пока она спала. Она дышала, но не жила. Я видел, как болезнь медленно, неотвратимо прогрессирует…

Он замолчал на мгновение, будто снова проживая всё это. Потом добавил тихо:
— Анюта, хоть ты и не желала того, ты спасла мою дочь. Теперь я твой должник. И помогу тебе — всем, чем смогу. Сейчас тебе нужно поесть. Пойдём в столовую. Несколько дней ты будешь под наблюдением: особая пища, лекарства, лёгкие процедуры — и твой организм восстановится.
За это время я расскажу тебе про Эжени. Покажу её рисунки. Она… необычная девочка. Талантливая. Через её картины ты узнаешь её, почувствуешь, почему она должна жить.

Я сжала губы.
Отцовскую любовь я уважала, но слова о рисунках и «необычности» звучали как чужая история, не моя.

— А чем ты можешь быть мне полезным? — спросила я холодно, хотя в глубине теплилось любопытство.

Он слегка улыбнулся.
— Я расскажу тебе про соседние с нами миры. Про то, как в них переходить. Как находить путь — и строить маршрут.

— Хм… — я усмехнулась, глядя в сторону. — Наша встреча не случайна, так уж видно было суждено: две судьбы сплелись на миг отчаянно — как и полагается в кино…

Валд внезапно застыл. В его взгляде мелькнуло нечто трудноуловимое — удивление? боль? узнавание?
Он пробормотал почти себе под нос:

— Неужели… настолько не случайная?

Я насторожилась. Его голосе прозвучал странно — будто он услышал не просто случайную фразу, а знак, которого ждал уже давно.

— Это же просто мои старые, подростковые стихи, — сказала я, — Почему ты так напрягся?

— Расскажу всё, что знаю, — тихо ответил он. — Но сейчас… идём в столовую.

Валд протянул руку, помог мне подняться и осторожно поддержал под локоть. Его ладонь была уверенной, но бережной — надёжной, как у заботливого отца. Мы двинулись по коридору. Он был светлый и опрятный. Стены, окрашенные в тёплый, спокойный тон — они будто впитывали свет и отдавали его мягким отражением. Пол, чистый, натёртый до лёгкого блеска, тихо принимал наши шаги.

Из-за приоткрытых дверей в конце коридора тянуло теплом и ароматом свежего хлеба. Где-то далеко звякнула посуда — домашний звук, живой и утешительный.

Валд шёл рядом, не торопясь. Его шаг был ровным и уверенным, я чувствовала, как с каждым шагом в теле понемногу возвращается сила, а сердце — странным образом — тянется к покою, который исходил от него и от этого дома.

Столовая оказалась просторной комнатой, залитой мягким дневным сиянием, пахла хлебом, тёплым молоком и чем-то травяным. На широком столе стояла простая, но красивая посуда, аккуратно расставленная, как у людей, для которых порядок — не привычка, а внутреннее состояние.

В углу что-то звякнуло — я вздрогнула, но Валд только тихо улыбнулся.
Из-за стола показалась большая белая собака. Она осторожно толкнула носом металлическую миску, отчего посуда снова мелодично звякнула.
Шерсть её поблёскивала в лучах света, а глаза... глаза были удивительно разумными — тёплыми, внимательными, почти человеческими.
Собака подошла ближе, виляя хвостом, и, кажется, приветствовала меня так, как приветствуют давнего знакомого.

Я замерла, наблюдая за собакой, и она, будто почувствовав мою нерешительность, сделала шаг навстречу.
— Ну, привет, — прошептала я, осторожно протянув руку.

Белая собака наклонила голову, внимательно изучая меня своими умными глазами, а потом мягко положила морду на мою ладонь. Лёгкое тепло шерсти, тихое дыхание и доверие, исходящее от неё, заставили моё сердце замереть на мгновение.
Я улыбнулась — впервые за долгое время почувствовала, что могу довериться чему-то живому и доброму.

Собака слегка подтолкнула меня носом, будто приглашая сесть, и я, поддерживаемая Валдом, присела за стол, чувствуя, как напряжение постепенно уходит.

Валд остановился и улыбнулся.
— А это… Диковина, — сказал он, поглаживая собаку. — Анюта, — добавил он, кивнув в мою сторону, представляя меня.

Собака подняла голову, внимательно изучая меня своими умными глазами.
— Привет, Диковина… — тихо прошептала я.

— Видишь, — сказал Валд, — она сразу понимает, кто в доме свой, а кто гость.
— А кто… ходячий склад органов! — не удержалась я от сарказма.

Валд нахмурился, Диковина тут же замерла, словно не понимая, что произошло. Её умные глаза широко раскрылись, слегка приподнялись уши, а хвост застыл в воздухе, выражая явное недоумение.

— Ну, ты… — тихо пробормотал Валд, стараясь скрыть неловкость, но я заметила, что ему это не совсем удаётся.

- Валд и Собака смотрели друг на друга, казалось, между ними идет мысленный диалог.

Затем собака снова подошла ко мне. Я провела рукой по её большой белой голове. Диковина лизнула мою руку, потом мягко коснулась носом моего правого бока и издала тихий, нежный звук — словно благодарила меня за спасение своей маленькой хозяйки.

Мы ели медленно и молча, но это молчание не было тягостным — оно было мягким и спокойным. Валд сам накладывал еду в тарелки, менял блюда, ухаживал за мной и за Диковиной. Всё это напоминало тихий семейный ужин, где каждый жест был привычным, и где забота и внимание были естественными и непринужденными.

Когда мы все, включая Диковину, насытились, Валд откинулся на стуле и заговорил:

— С моей дочерью случилась беда, когда ей было пять лет. Умерла её мама.

— Твоя жена? — я не удержалась от уточняющего вопроса.

— Мы не были женаты. В нашем мире нет такого обычая ходить в специальные заведения, где пары «расписывают», то есть вносят в базу данных информацию о том, что эти люди теперь закреплены друг за другом.

«Закреплены друг за другом» … Фраза неожиданно отозвалась во мне – мягко и тепло.  В тот же миг в голове возник образ Инженера и от него ко мне потянулись тонкие золотые нити, связывающие нас, закрепляющие друг за другом. Это так приятно — ощущать, что где-то есть человек, закреплённый за тобой. Я даже улыбнулась своим мыслям, но не стала их озвучивать.

— В других мирах, я знаю об этом, всё происходит официально, — продолжил Валд. — Либо государственные органы, либо церковь должны соединить мужчину и женщину в семью. Ещё и бумажное свидетельство выдать — чтобы людям показывать… штамп поставить… подписями скрепить…

Он поморщился. Видно было, что всё это ему не по душе.

«Как он тогда про две почки сказал? Атавизм — вот! Избывшая себя необходимость поступать подобным образом».

— В нашем мире, если два человека чувствуют желание жить вместе, — они просто это делают. Просто начинают жить вместе.

— На чьей территории? — уточнила я.

— У каждого есть своё жильё, — спокойно ответил Валд. — Такие союзы создаются на то время, пока оба этого хотят. Поэтому заранее договариваются, у кого будут жить вместе — чтобы второй мог в любой момент вернуться к себе, если почувствует такую потребность.

— А как вы поступаете, если у одного из партнёров чувства ещё есть, а у другого — взяли и закончились? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Обычно люди спокойно расстаются, — произнёс он после короткой паузы. — Остаются друзьями, - тень скользнула по его лицу.

— Но с матерью Эжени так не вышло… — голос Валда стал тише. — Она ведь не из нашего мира. Поселилась у нас, ушла от какой-то своей проблемы. Сначала не рассказала — я думал, личная драма… А потом выяснилось: у неё больные почки. Она рассчитывала исцелиться. Когда тело перемещается из мира в мир, обычно получает бонусом обновление — выздоровление. Так что в следующем мире ты можешь проявиться уже с двумя почками. Я облегчённо выдохнула, но оказалось — рано.

— С матерью Эжени, Евгенией…

— Она что, дочку назвала своим именем? — я перебила Валда, мне стало забавно.

— Почему это? — Валд явно не понимал.

— Ну… Евгения и Эжени — это, в общем-то, одно и то же имя. Но можем об этом не спорить, это не важно, — мне хотелось услышать продолжение истории.

— Сначала у Евгении шло всё хорошо: она чувствовала себя здоровой, заводила друзей, была полезной обществу — трудилась в нашей библиотеке, в Доме книг.

Мы познакомились на улице, шли навстречу друг другу, и когда наши глаза встретились, поймали искру. Эта искра зажгла чувство притяжения в наших сердцах.

Некоторое время мы просто встречались, но довольно быстро решили жить вместе. У Евгении была маленькая квартирка, полученная от государства. У меня уже был дом, и она, как птичка, легко выпорхнула из своего гнездышка и перелетела жить ко мне.

Мы жили в любви и согласии два года, потом она заговорила о ребёнке. В принципе, я был не против, и мы стали настраиваться на это событие.

— Что значит «настраиваться»? — я недоумённо посмотрела на Валда.

— Когда люди хотят, чтобы у них появился ребёнок, они должны сначала получить согласие партнёра, обсудить друг с другом, какого ребёнка хотят, как изменится их жизнь, кто какие обязанности будет выполнять. В новолуние мы начали процесс призыва души ребёнка, а в полнолуние Евгения сказала, что чувствует — малыш уже в ней.

Когда я спросил, какое имя она хочет дать дочери, Евгения тут же ответила: «Эжени». И мы почувствовали лёгкие вибрации воздуха вокруг нас. Дочке понравилось это имя — она приняла его.

— А почему Евгения выбирала имя дочери?

— Мне было всё равно, — ответил Валд. — У меня не было предпочтений. Поэтому я дал ей право выбора.

Несколько лет мы были счастливой семьёй, но потом случилось так, что я, тоже на улице, встретил глазами другую женщину. Искра, вспыхнувшая между нами, была сильнее той, что когда-то зажглась между мной и Евгенией, во много раз сильнее.

Эжени была хрупкая, голубоглазая, с её белокурыми лёгкими локонами ласково играл ветерок. Внешне она казалась тонкой, воздушной, нежной, но характер у неё был другой: она всегда добивалась своего и получала всё, что хотела.

Моя новая любовь была милой, чуть полноватой. Её карие глаза смеялись, она весело встряхивала коротко постриженными тёмными кудряшками. Казалось, что всё вокруг неё искрится от радости. Она была такая уютная. Я сразу понял: хочу жить с ней и только с ней.

Мы смотрели друг на друга и молчали. Я видел, что девушка что-то обдумывает, потом она рассмеялась.

— Говорила мне бабуля: не выходи сегодня из дома… — начала она. — Я думала, о чём это она… Ага, вот оно — ты случился на моём пути. Рассказывай, что с тобой не так. Почему бабуля не хотела этой встречи?

Я честно сказал Зизи, что живу с матерью своей дочери.

— Зизи?

— Да… а что тебя удивляет?

— Странное имя.

— Имя как имя, — Валд недоуменно пожал плечами. — Для меня Анюта звучит странно…

В общем, мы договорились с Зизи, что пока будем встречаться. Я поговорю с Евгенией о своей новой любви, нам нужно будет пойти в Администрацию, чтобы ей с дочерью выделили хорошее жильё. Квартирка Евгении была маленькой, не подходящей для девочки, привыкшей жить в доме.

— Как у вас всё просто! — разозлилась я. — А как же ребёнок? Ему же нужно жить с мамой и папой!

Я, выросшая без отца, негодовала. Мой колобок — осеменитель, так я называла своего папулю, — жил по тому же принципу: жил с женщиной, пока она его будоражила, а потом менял свою локацию.

— Ты так остро на всё реагируешь. Зачем эти обиды? — сказал Валд.
— Отцом для Эжени я буду всегда. А жить с её матерью, любя другую… это неправильно. Хотя Зизи была готова просто встречаться со мной, оставив меня в союзе с Евгенией, пока малышка не подрастёт.

Придя домой, я сразу всё рассказал Евгении, надеясь спокойно обсудить бытовые вопросы. Конечно, я был готов помогать ей во всём, что касалось дочери, и в других делах, где мог быть полезен.

Её реакция меня удивила: она сильно опечалилась и стала плакать. Я понимал, что моя спутница из другого мира и все жизненные события воспринимает иначе, но такого никак не ожидал. Евгения то рыдала навзрыд, то тихо роняла слёзы.

Потом она назвала мою Зизи странным словом «любовница», сказала, что ненавидит её и меня. В нашем мире такое не принято — я же всё рассказал ей честно.

Недели две Евгения бушевала. Она перебила всю посуду, пыталась драться со мной, обзывала Зизи ужасными словами, желала ей всяческого зла. Эти ужасные сцены происходили на глазах у малютки Эжени. Видимо, наученная матерью, она просила меня: «Не бросай нас, не выгоняй».

— Папочка, сделай так, чтобы мамочка перестала плакать и говорить такие ужасные слова. Я боюсь её. Сделай так, чтобы она снова улыбалась и пела свою песенку. Пусть она снова станет счастливой. Полюби её заново… пожалуйста, папочка.

Как объяснить малютке, что я не в силах изображать любовь, которая ушла? Мне было ужасно тяжело. Лишь короткие встречи с Зизи поддерживали меня в эти дни — я спасался в её объятиях.

Надо было решать вопрос жилья для Евгении с дочерью, но она и слышать не хотела об этом.

— Ушел бы к своей Зизи…

— Дом мне выдан государством, — объяснил Валд. — Здесь я принимал пациентов, занимался наукой. Отдать его я не имел права. Я мог привести Зизи к себе — это у нас тоже разрешено, если все согласны. Но женщины и слышать об этом не хотели. Сначала Зизи не возражала против знакомства с Евгенией и была готова подружиться с ней, но, наслушавшись моих рассказов о её поведении, стала бояться.

К концу месяца этой адской жизни Евгения заболела. Я, как врач, сразу увидел, что её организм дал сильный сбой. Её обида, злые мысли, глубокая печаль отравляли тело. В первую очередь всё это ударило по почкам — они темнели с каждым днём всё больше.

Я пытался разговаривать с Евгенией, объяснял происходящее, пытался помочь, но она не принимала мою помощь и продолжала убивать себя. У неё это получилось быстро. Как-то утром она просто не проснулась — почки отказали.

Евгению похоронили по нашим обычаям. У нас нет кладбищ: тела умерших сжигают, освобождая Душу, и желают ей счастья, чтобы она смогла отдохнуть, полетать, где захочется, и выбрать себе новое воплощение. Пепел развеивают над рекой.

Но Евгения пришла из другого мира, и, видимо, её Душа тоже была иной. Она не достигла покоя. Малютка Эжени стала просыпаться в слезах. Она говорила, что во сне к ней приходит мама и плачет… всё время плачет.

Зизи уже пришла жить к нам. Она пыталась успокоить девочку, была с ней ласкова и терпелива. Но Эжени ненавидела Зизи, считала её причиной смерти матери, ко мне же испытывала смешанные чувства: продолжала любить и не могла простить, что я довёл мать до болезни и смерти. Да, малютка была в этом уверена.

— Ты знаешь, — не выдержала я… — в нашем мире многие дети вели бы себя точно так же.

— Да, в дочке проявились гены матери. Она устраивала Зизи отвратительные сцены: швыряла в неё игрушки, выливала суп. Потом стала приходить к нам ночью, жалуясь на кошмары и прося меня пойти с ней. Мне приходилось уходить с дочерью, оставляя Зизи в одиночестве.

— А как в вашем доме появилась Диковина?
— О, это было настоящее чудо, словно Божий дар. Зизи ещё жила у нас, а маленькая Эжени вдруг убежала из дома. Ты ведь видишь — кругом лес. Звери у нас все мирные, но она могла упасть в овраг, сломать ногу и погибнуть без помощи. Я переживал страшно, но не решался никому об этом сказать. Это было событие из ряда вон — ребёнок просто исчез. Эжени, конечно, нашли бы, но мне её уже не вернули бы. Определили бы в другую семью, более надёжную, и я потерял бы её навсегда. И нам с Зизи запретили бы заводить ребёнка на пять лет, чтобы проверить наши родительские способности. Поэтому мы всю ночь бегали по лесу, звали её, прислушиваясь к шорохам и ветру, который казался нам враждебным. Уставшие и измученные, мы наконец вернулись домой и тяжело опустились на траву возле дома. Я боялся смотреть на Зизи: в её глазах отражалась моя вина, и мне казалось, что я приношу несчастье всем женщинам, которые когда-либо меня любили.

Внезапно Зизи сказала:
— Валд, глянь, какая диковина!

Я поднял глаза и посмотрел туда, куда она показывала. Из леса к нам шла большая белая собака. Мы никогда не видели таких. У нас люди заводят маленьких собак-компаньонов, а эта была словно из другой сказки. Когда она подошла ближе, мы заметили, что на её широкой спине спит Эжени. Малышка крепко вцепилась в шерсть и уютно посапывала, словно ничего и не произошло.

После этого случая Зизи сказала мне, что её искра погасла. Конечно, она устала от такой жизни. Ей были чужды эти эмоции и страсти — она ушла от меня. И хотя моя искра ещё не угасла, я не стал её удерживать.

— Ты знаешь, как сложилась её жизнь?
— Да, мы же остались друзьями. Она встретила мужчину, и они живут вместе, счастливы. Я рад за неё.

— А что происходило в вашем доме?

— Конечно, собаку мы оставили у себя. С лёгкой руки Зизи она получила имя — Диковина. Она стала нянькой и подругой Эжени. Девочка не расставалась с ней.

У меня была дочь, и я должен был вырастить её. Но сначала нужно было вылечить. Я давал лечебные травы, пытался гармонизировать её нервную систему. Постепенно девочка немного успокоилась, снова начала ластиться ко мне, но всё равно сильно скучала по маме.

В какой-то момент она снова сказала, что хочет уйти к маме. Это было страшно слышать — у нас дети не умирают.

— А несчастные случаи?
— Не бывает. Наш мир охраняет детей. Но я знаю многое о иных мирах, где всё иначе, поэтому понимаю все твои сомнения.
— Откуда у тебя такие знания?

— Всегда было интересно. К тому же Евгения приносила мне книги на эту тему. Особенно ценна одна старая книга — она осталась у нас дома. Евгения говорила, что книгу списали, настолько она была старая.

— Ты можешь мне её отдать? — я напряглась, ожидая ответа.

— Да, но не торопись уходить. Поживи у нас, читай книгу, задавай вопросы. Я расскажу тебе всё, что знаю сам.

Меня устроило его предложение. Путешествовать вслепую уже не хотелось — нужна была информация.

— Хорошо, расскажи, что произошло дальше с Эжени.
— Случилось худшее. У девочки начали отказывать почки — сначала полностью отказала одна, а потом начала темнеть и вторая. Я в панике бросился к дочери, сжимая её маленькие руки в своих, умоляя: «Скажи мне, что с тобой происходит». Её глаза были наполовину закрыты от боли, дыхание прерывистое, а мир вокруг словно сжимался вокруг нас. Я чувствовал бессилие и страх, который обжигал изнутри, но не мог отойти ни на шаг — только держал её и слушал, стараясь понять каждое её слово.

— Мама пришла ко мне во сне и сказала, что она была не права. Мама сказала, что я должна жить с тобой, и что мы будем счастливы — даже если рядом с нами будет другая женщина. Она сможет стать мне старшей подругой.

Но я уже всё испортила. Я не пила те порошки и чай из трав, которые ты мне давал. Ведь я тогда злилась на тебя и очень хотела к маме.

Всё поздно, папочка… Я чувствую, что один шарик уже умер, а второй стал тёмным. Папочка, теперь я хочу жить… но уже поздно. Как же я была не права…

Если бы моя дочь настаивала на том, что хочет уйти к матери, я бы позволил ей умереть. Но она сделала другой выбор — и я начал бороться. К тому времени я уже создал аппарат, поддерживающий её жизнь. Я перевёл Эжени на этот аппарат и принялся искать донора. Казалось, что в нашем мире, где люди охотно соглашаются на донорство, это не составит труда. Но никто из желающих не подошёл. Остальное ты уже знаешь…

— Могу ли я увидеть девочку? Сколько ей лет?
— Ей уже семь, прошло два года со смерти матери. Боюсь, что её расстроит то, что я сделал с тобой. Она очень ранимая.

Наша жизнь продолжалась. Я жила в выделенной мне комнате. Могла посещать библиотеку и столовую. По дому Валд просил меня не ходить. Я слушалась, но внутри всё равно ощущала тесноту этих стен, это постоянное чувство ограниченности. Зато гулять можно было. И эти прогулки были настоящей свободой. Ветер развевал волосы, солнце касалось плеч, а лес вокруг открывал маленькие чудеса: шорох травы под ногами, пение птиц, запах земли после дождя. Каждое дерево, каждый кустик казались мне тайными друзьями. Там я могла быть самой собой, без страха и ограничений, хоть ненадолго. Эти минуты прогулок становились для меня целым миром, в котором я чувствовала себя живой.

В один из дней, когда я сидела в своей комнате и читала ту самую книгу, полную знаний об иных мирах, в мою дверь кто-то поскребся. Сначала я подумала, что это Диковина — и оказалась права. Большая белая собака стояла под дверью, но она была не одна. На её широкой спине сидела девочка. Конечно, я сразу поняла, кто это.

— Здравствуй, Эжени.
— Здравствуй! — весело рассмеялась девочка. — Я могу войти к тебе? Я попросила Диковину привести тебя ко мне… а она привезла.

Диковина спокойно сидела у двери, словно охраняя нас и наблюдая за радостью встречи. Я улыбнулась, и сердце моё наполнилось теплом, ведь этот момент был словно маленькое чудо, которое произошло без предупреждения, но которое я ждала. Я любовалась девочкой. Видимо она была копией своей матери: тоненькая, белокурая с огромными голубыми глазами – кукла, а не ребенок.

— Папа знает, что ты пришла ко мне? — я была немного насторожена.
— Конечно, нет. Он считает меня маленькой и глупой. Я заметила, что он ест со мной, а потом готовит другую еду и отправляет меня в свою комнату. Всё же ясно, что в доме живёт ещё кто-то. Мне стало интересно, и я попросила Диковину познакомить меня с нашей гостьей.
— Как ты поняла, что гостья, а не гость?

— Во сне приходила мама и всё мне рассказала. Она сказала, что я должна быть благодарна папе и тебе — вы меня спасли.

Потом Эжени достала из-за спины свои рисунки и показала мне их. Девочка оказалась талантливой: с бумаги на меня смотрели Валд, Евгения, а также ещё маленькая Эжени. Было много рисунков Диковины — больших, маленьких, забавных и серьёзных, и каждый из них словно дышал жизнью.

— Кстати, мама сказала, что ты из другого мира, и чтобы я поторопилась сказать тебе спасибо.
— Ты знаешь про другие миры? — я была изумлена.
— Ну да, — улыбнулась Эжени. — Моя мама раньше жила в другом мире.

— А что ещё сказала тебе мама?
— Скоро папа полюбит другую женщину, и она мне понравится. Я не буду против. Мама сказала, что она будет очень хорошей, и у меня потом появится братик. Только ты папе не говори — это секрет.

Прошла неделя. Мы встречались с Эжени и гуляли с ней и Диковиной. Сначала мы старались скрывать наши встречи от Валда, но однажды заметили, что он наблюдает за нами из окна. Мы переглянулись, весело рассмеялись и замахали ему, приглашая присоединиться.

Валд не заставил себя долго ждать, и мы с радостью встретили его. Сердце наполнилось теплом: казалось, что наш маленький мир только что стал чуть больше и счастливее.

Я стала чувствовать себя так, будто приехала в гости к старшему брату с его племянницей.

Но пришло время, когда книга была прочитана и аккуратно уложена в мой рюкзак. Я всё чаще брала в руки свою волшебную палочку и с надеждой смотрела на лес, ожидая Зова.

В полнолуние был накрыт праздничный ужин, и все понимали, что пришло время расставаться. Эжени была расстроена, но держалась стойко. Валд тоже грустил — он успел привыкнуть ко мне. И мне самой было тяжело прощаться с людьми, которые стали почти родными, особенно зная, что я оставляю здесь часть себя — свою почку.

Но, несмотря на возникшую привязанность, нужно было идти дальше. На рассвете я вышла в лес, чтобы открыть портал и, сделав глубокий вдох, шагнула в новый мир, оставляя позади прошлое…