Аллигат. Лицедеи

Рекомендуется к прочтению после знакомства с циклом «Леди из будущего».

* На этот раз события в книге будут разворачиваться в Англии в 1867 году. Я погружу вас в атмосферу викторианской Британии с её изысканной роскошью, снобизмом, высокомерием, разбавив штрихами действительности и подноготной правды.

Герои романа — разные люди: сильные и слабые, честные и лживые, льстивые и прямые. Что касается главных действующих лиц… Смогут ли они, оказавшись в лабиринтах судьбы, несмотря на её подножки, распутать тонкую нить запутанных отношений, найти в себе силы разобраться в противоречивых чувствах и протянуть друг другу руки?

Пока мы живы, цените каждое мгновение. Делайте то, что любите, проводите время с близкими и будьте благодарны судьбе, потому что любой миг может оказаться последним.

*Аллигат

(От лат. alligo — привязываю). Книга-перевёртыш, включающая в себя два издания, каждое из которых начинается со своей стороны. Для чтения каждого произведения надо перевернуть книгу.

В тексте есть:

► атмосфера викторианской Британии;

► бытовые описания и иллюстрации, поясняющие текст;

► сильная гордая героиня;

► честолюбивые герои;

► интриги;

► неожиданные повороты сюжета. 

Пример аллигата

 Часть 1. Глава 1

 Снежный февральский вихрь слепил глаза и сбивал с ног. Поднявшаяся с вечера метель с наступлением утра не ослабела, заваливая город непролазными сугробами.

Ольга пробилась к тротуару через высокие снежные заносы и облегчённо выдохнула. Она с жалостью смотрела на людей, кутающихся в тёплые одежды и жмущихся в ожидании автобуса к хлипким стенам остановочного навеса. Хорошо, что женщина жила в двух остановках от места работы. Проскочить это расстояние за пятнадцать минут — да ещё подгоняемой ветром в спину — не составило большого труда.

Прошмыгнув через проходную, она пробежала по узкой дорожке вдоль высокой кучи снега. С трудом открыв и шустро отпрыгнув от яростно захлопнувшейся позади неё двери, перевела дух. В нос ударило запахом пыльного тепла и древесных опилок.

Расстегнув верхнюю пуговицу пальто, Ольга отрясла меховой воротник, щедро забитый влажными снежными хлопьями. Поморщилась от ледяных капель растаявшего снега, попавших на обветренное, разгорячённое лицо.

Сбросив с сумочки талый снег, сдёрнула с головы берет из ангорки, потяжелевший от набившегося в пух слипшегося снега.

Ольга неспешно поднималась по слабо освещённому лестничному пролёту на последний, третий этаж ещё пустующего административного здания.

Она любила приходить на работу за полчаса до её начала. Неторопливо пила чай с прихваченным бутербродом, насыпа́ла корм в птичью кормушку за окном, и в течение дня наблюдала за весёлым копошением синичек, воробьёв и красногрудых снегирей, обосновавшихся на старых рябинах под окном.

Маленькая мебельная фабрика с многообещающим названием «Рассвет» — когда-то процветающая — сейчас переживала не лучшие времена.

Основанная в начале двадцатого века, она выросла из артели в коммунальное предприятие и занималась изготовлением и ремонтом мебели. Расположенная в старом историческом центре областной столицы, фабрика была лакомым кусочком для бизнесменов. Интерес представляло не столько само здание, построенное в середине девятнадцатого века, сколько его местоположение. Большой земельный участок, летом утопающий в зелени, идеально подходил для строительства очередного гипермаркета или элитной многоэтажки.

Ольга протяжно вздохнула: чего уж греха таить… Как будто кто-то специально толкал «Рассвет» в бездну. Будучи не раз на грани банкротства, предприятие всё же умудрялось «выплыть». И это несмотря на то, что старой фабрике срочно нужна была полная модернизация и внедрение современных прогрессивных технологий управления. Было бы здо́рово вдохнуть в неё жизнь, освоить выпуск востребованной продукции, выйти на качественно новый уровень развития. Доказать всем, что и небольшое предприятие может стать конкурентоспособным.

А сколько сменилось директоров за шесть лет, что работает здесь Ольга? Трое! Вот и в настоящее время работники фабрики две недели жили в ожидании приезда нового директора. Поговаривали, что он и решит её участь.

Потянуло сигаретным дымком. Ольга принюхалась и щёлкнула выключателем. Не дожидаясь полного загорания тускло мерцающих и потрескивающих редких потолочных светильников, свернула к двери библиотеки.

Увидев в дальнем конце длинного коридора одинокую мужскую фигуру, приткнувшуюся к стене, она не удивилась. При увольнении в обходных листах библиотекарь делала запись об отсутствии задолженности и скрепляла её подписью и печатью.

— Идите сюда! — громко позвала женщина раннего посетителя.

Вставив ключ в замочную скважину, боковым зрением отметила, что мужчина шагнул в её сторону. Распахнув дверь, Ольга включила свет. Он мягко залил просторное помещение библиотеки: витрину-горку для демонстрации новых книжных поступлений, ровные параллельные ряды двухсторонних стеллажей с аккуратными, словно выставленными под линейку корешками книг, каталожные шкафы, читательский стол, белый старомодный уютный тюль на широких окнах, вазоны с цветами.

Ольга глубоко вдохнула застоявшийся густой воздух, как делала всякий раз, входя сюда по утрам. Она любила запах книг: умиротворяющий, сладковатый, с лёгкой горчинкой. Сегодня к нему примешался аромат ванили.

«Гата», — бросила она взгляд на приоткрытый пластиковый контейнер на столе. Армянская хрустящая выпечка из слоёного теста всегда получалась на славу.

Направившись к шкафу, посматривала в широко открытую дверь, поджидая посетителя. А он заходить не спешил.

Скромный. Будет ждать полчаса до начала рабочего дня, — улыбнулась Ольга, снимая отсыревшее пальто. Тряхнув каштановыми волосами, бодро подмигнула своему отражению в зеркале:

— Мучить не будем.

Разровняв пальто на плечиках и повесив его в шкаф, выглянула в коридор:

— Идите ко мне, я вам… — недоуменно подняла брови.

Гулкое эхо прокатилось по плохо освещённому пустому коридору, затерявшись в самом его конце. Нехорошее предчувствие кольнуло кожу на затылке, ударило в спину холодным ознобом. Мужчина не мог пройти незаметно мимо настежь открытой двери! Если только…

Ольга поспешила в конец коридора, где находился второй лестничный пролёт, давно закрытый за ненадобностью. Надавив на ручку, толкнула глухую шпонированную дверь. Заперто. На обратном пути дёрнула ручку двери актового зала и архива. Обратила внимание на отсутствие мокрых следов обуви на полу.

Хмурясь, задумчиво шла назад, удивляясь: показалось? Нет, она отчётливо видела высокого мужчину, заложившего руки в карманы тёмного удлинённого пальто. На этом этаже он мог ждать только открытия библиотеки. Приёмная и кабинет директора, отделы маркетинга, снабжения, производственно-техническое бюро, экономист и бухгалтерия находились на втором этаже. Маленький коллектив маленького мебельного предприятия экономил на чём было можно: в зимнее время предельно перекрывались краны на батареях, в коридорах и на лестницах — минимум осветительных лампочек.

Ольга предусмотрительно закрылась на ключ и включила электрочайник. Переобувшись в мягкие войлочные бурки, озадаченно сдвинула брови. Странный мужчина не выходил из головы. Возможно, всему виной пятница? К концу недели Ольга устала, и посетитель мог почудиться. Запах сигарет? Человеческое сознание способно и не на такие выверты. Уставать, правда, даже к концу недели, было не от чего.

О закрытии библиотеки говорили несколько последних лет. Новые директора в первые недели рвались сократить лишнюю статью расхода в виде ставки библиотекаря, но быстро забывали о своём порыве. Ольга с замиранием сердца ждала следующего нового руководителя, с сожалением соглашаясь, что все они правы. Содержать библиотеку и библиотекаря, пусть и на небольшую зарплату, было нерационально. Читателей становилось меньше и меньше. Редкие заочники просили подобрать по списку литературу и долго держали её у себя. После неоднократных напоминаний, возвращали, казалось, вовсе не открыв ни одной книги. А рядовые читатели? Зачем читать печатные книги, когда есть интернет с огромным выбором электронных книг? Не выходя из дома — в несколько кликов! — находился нужный роман, не занимающий места на столе или прикроватной тумбочке.

Но разве можно сравнить лёгкость пластикового корпуса электронного ридера или мобильного телефона с приятной тяжестью толстого томика и мягким шелестом его страниц? А с чем сравнить химический запах новых печатных изданий, пахнущих типографской краской? Или запах старых книг: сладко-пряный с землисто-плесневелыми нотками? Ольга любила книги и не могла без них жить. В её сумке всегда можно было наткнуться на потрёпанный любовный роман либо современный детектив.

От громкого звука свистка на чайнике, женщина вздрогнула. Глянув на себя в зеркало — бледную и расстроенную, — накинула на плечи меховую безрукавку. Невольно поёжившись, потёрла озябшие руки. От предвкушения чаепития с большим бутербродом с маслом, колбасой и сыром, повеселела.

— Почудилось, — прошептала она уверенно, отгоняя тревогу.

Только обычное начало рабочего дня уже было нарушено. Ольга не помнила, как ела бутерброд и пила чай. Лишь подойдя к окну и взявшись за его ручку, очнулась, уставившись на залепленное подтаявшим снегом стекло. Кормушка для птиц исчезла под толстым слоем снежной шапки. Как только стихнет метель, Ольга очистит её. Птицы не останутся голодными на выходные.

Барабанная дробь в дверь прошлась по телу новым ознобом.

— Оль, ты здесь?! Открой! — командирский голос Кати спутать с чьим-то было трудно. Громкий и твёрдый, какой и положено иметь секретарю, он заставлял реагировать на просьбу мгновенно.

Передёрнув плечами, Ольга повернула ключ в замке.

— Ты чего закрылась, подруга? — Катя направилась к кафедре выдачи книг, зорко осматривая помещение. Высокая и статная двадцатидвухлетняя племянница главного бухгалтера чувствовала себя в любой обстановке, как рыба в воде.

— Да чёрт его знает, — сглотнула комок в горле Ольга. — Вроде видела в коридоре мужчину, позвала его, а никого нет. Привиделось, наверное.

— Крестилась? — хмыкнула Катерина. На озабоченный взгляд сослуживицы пояснила: — Когда кажется, креститься нужно.

Назвать дружбой общение двух женщин, ограниченное стенами фабрики, можно было с большой натяжкой. Ольга давно привыкла к Катиной бесцеремонности, чувству собственной значимости и важности, и на многое закрывала глаза. Молодости свойственны беспечность и желание получать больше, чем предусмотрено здравым смыслом, приобретённым с жизненным опытом.

— Чай будешь? — достала Ольга из шкафа кружку.

— Не до чая, — отмахнулась Катя. — Я чего пришла? Печенье вчерашнее у тебя осталось? Прибыл новый директор, велел сделать чаю. Вот я и подумала, что твоя «Гата» придётся кстати.

Ольга подвинула контейнер с печеньем, откладывая на блюдце два для себя:

— А что в магазин не сбегаешь?

— В такую погоду в магазин бежать? — фыркнула секретарша. — Да и некогда. Директор вызвал Маргариту и Боброва. Пока там приглядываются друг к другу.

Маргарита Викторовна и Бобров Вячеслав Леонидович — оба главные: бухгалтер и инженер, — отработали на предприятии более двадцати лет и никакие директора им страшны не были.

— Так что за директор? — осведомилась Ольга осторожно: Катя не отличалась болтливостью.

Та, прихватив контейнер с выпечкой, вертелась перед зеркалом, взбивая светлые пышные волосы.

— Если б знала, что сегодня появится, подготовилась бы, — сладко улыбнулась она своему отражению и вздохнула: — Интересный мужчина. Такие у нас долго не задерживаются.

— Всё-то ты знаешь.

— Должность обязывает, — вскинула подбородок Катерина и кокетливо выпятила накрашенные губы. Повернулась к ближайшему стеллажу и подняла глаза на верхнюю полку: — Глянь, пожалуйста, что там меня сегодня ждёт?

— Только не туда, — взмолилась Ольга. — Стремянка далеко, — кивнула она в дальний угол помещения.

— Ладно, — Катя ощупывала взором третью полку. — Восьмая книга, страница сто тринадцать, одиннадцатая строка сверху.

Ольга, взяв книгу, деликатно уточнила:

— Это Конфуций.

С молчаливого согласия прочла:

— Оценивая мирские дела, благородный муж ничего не отвергает и не одобряет, а всё меряет справедливостью.

Подруги переглянулись.

— В тему, — живо отозвалась Катерина. — Пусть бы так и было. Всё, побежала поить благородного мужа чаем. — И уже в закрывающуюся дверь прозвучало: — Спасибо за печенье.

Ольга, вернув книгу на место, на ощупь достала с соседней полки другую. Открыв наобум, ткнула пальцем в строку. Вчиталась:

— В жизни не так уж трудно устраиваться, когда нечего терять.

Поставила томик Хемингуэя на место. Болезненно засосало под ложечкой. После выходных, через пару-тройку дней её пригласят в кабинет директора на беседу. В очереди для знакомства она стояла в конце — согласно штатному расписанию.

Гадание на книгах прижилось здесь давно. С чьей лёгкой руки всё началось — никто не помнил. И оно работало! Игра увлекла весь женский коллектив офиса. То и дело к библиотекарше в течение дня забегали желающие услышать предсказание и заодно поделиться семейными и служебными проблемами. Знали — тайна исповеди будет нерушимо сохранена. Ольга каждый раз напоминала, что буквально принимать подсказку не следует: если сама жизнь игра, то гадание на книгах — игра тем более.

За сорок минут до окончания обеда в дверь заглянула уборщица:

— Оленька, можно к тебе?

— Проходите, Валентина Павловна, — приветливо улыбнулась она пожилой женщине.

— Как всегда, у тебя чисто, — шмыгнула та покрасневшим носом, всматриваясь в пол. Пройдя к длинному читательскому столу, поставила на него коробку из-под обуви: — Приду убраться в понедельник.

Ольга не возражала.

— Не забыли принести бусины? — спросила она.

Распахнув стёганое болоньевое пальто, Павловна хлопнула по карману синего нейлонового халата.

— Всё тут, — выдвинула она стул из-под стола, намереваясь сесть.

— С этой стороны, — мягко указала Ольга на место справа от себя.

Женщина виновато заморгала слезящимися глазами за толстыми линзами очков:

— Всё никак не запомню, что ты левша. Раньше таких переучивали, а теперь вот… вон оно как, — осторожно села на указанное место, снимая с коробки крышку. — Ниночка в восторге от твоих уроков. Ждёт не дождётся 8 Марта, чтобы подарить маме такую красоту.

Из коробки появился грубый лоскут ткани, на стол опустились катушки с цветной лентой, штопальные иглы, пяльцы. Ольга уже лет пять увлекалась вышивкой лентами и каждая женщина офиса имела в качестве подарка её яркие вышитые картины. Валентина Павловна приходила к ней по пятницам брать уроки для десятилетней внучки. Внимательно следя за руками «учительницы», впитывала каждое её слово, попутно делясь новостями.

— Приехал, — таинственно сообщила она, глядя, как библиотекарша, отрезав толстую нить, вдевала её в удлинённое ушко иглы.

— Кто? — не поняла Ольга.

— Директор новый, — морщинистой рукой уборщица разглаживала лоскут ткани на колене.

— Знаю, — подавила вздох Ольга, закладывая холст в пяльцы. Вспомнился утренний разговор с Катей. Очень хотелось узнать о новом руководителе: кто он, откуда, но она промолчала. Немного терпения — и словоохотливая женщина всё расскажет сама.

— Валентина Павловна, цветки ландыша буду вышивать большие, чтобы вам с Ниночкой было понятно, что и как. Листья мы проходили.

— Новый-то директор не простак, — неестественно выпрямившись, Павловна копалась в кармане, непослушными пальцами выуживая по одной бусине. — Как приехал, пошёл не в кабинет, а сразу в цеха. Говорил с рабочими, всё смотрел на окна, ворота, двери. Не иначе, прикидывал, что и где ломать.

— Модернизация грядёт?

— Да кто ж его знает. Только слышала вчера, как Маргарита кому-то в телефон докладывала, что прикатил он из-за бугра и хочет выкупить у города наш «Рассвет». Вот ещё одного рынка нам как раз и не хватает.

— Почему вы думаете, что он будет перестраивать цеха под рынок?

— А под что ещё? Вон, сколько заводов под рынки переделали. И ломать мало чего надо. Потолки высокие. Ворота опять же, двор какой, склады, офис готовый. Всё на блюдечке.

— Да, — вздохнула Ольга. — Значит, все работники пойдут под сокращение. А, может, и в этот раз обойдётся? — она с надеждой посмотрела в блёклые глаза уборщицы.

— Пусть бы обошлось, — с готовностью подхватила Павловна. — Я бы ещё лет пяток поработала.

— Вас в любом случае не тронут. Будете рынок убирать. А вот меня…

Потерять копеечную работу было не жалко. Было жаль расстаться с книгами, которые она давно считала своими. А с собственническим инстинктом справиться практически невозможно. Ольга вернулась к вышивке:

— Смотрите, стебель вышиваем прямым объёмным стежком.

Валентина Павловна понятливо кивнула:

— А что тебя? Тоже не тронут. Славик, как всегда, замолвит за тебя словечко. Глядишь, на рынке и для тебя работа найдётся.

— Что? — опешила Ольга. Рука с иглой застыла в воздухе. — Вячеслав Леонидович? Как это «замолвит»?

— Как и прошлый раз, — Павловна уставилась на Ольгу как на неразумное дитя. — Уж не знаю, что он там говорил бывшему директору, но… его послушали. А разве вы со Славиком…

Лицо Ольги залило жаром; заледенели пальцы. Чуть дыша, она прошептала:

— Что с… Бобровым? — назвать Славиком пятидесятидвухлетнего мужчину не поворачивался язык.

Валентина Павловна ничуть не смутилась:

— Ну и неважно, что он на двадцать лет старше тебя. Зато все его дети пристроены. Всё внимание тебе будет. Не гляди, что он такой неказистый. Я его с первых шагов на нашем «Рассвете» знаю. Да что я тебе рассказываю, сама видишь: мужчина серьёзный, вдовец. Не разведённый какой-нибудь. Квартира, машина, дача на берегу озера.

— Вы что, мне его сватаете?

— А и сватаю, — закивала она поспешно. — Не просто ж так. Все знают — нравишься ты ему.

Ольга тоже знала об этом, но главного инженера в качестве воздыхателя никогда не рассматривала. Полтора года назад похоронив жену, он при любом удобном случае оказывал Ольге знаки внимания, был предупредителен и вежлив. Являясь одним из немногочисленных постоянных читателей, Вячеслав Леонидович часто приходил в библиотеку поговорить о литературе и прочитанных книгах, выпить чашку чаю с принесённой им шоколадкой или коробкой конфет. Собеседником он оказался великолепным и нельзя сказать, что ей его общество было неприятно. Однако, мужчина никаких чувств, кроме уважения, в ней не вызывал.

Теперь же, узнав, кому она обязана тем, что до сих пор не попала под сокращение, чувствовала себя неуютно. Что он говорил бывшему директору и как убеждал его в нужности очевидно ненужной штатной единицы, оставалось только догадываться. А она, наивная, полагала, что хоть в этом ей немного везёт и очередной директор является тайным книголюбом. Сердце Ольги облилось кровью. Настроение, с самого утра подпорченное странным видением, упорно поползло вниз.

— И сама устроишься, — не унималась сваха. — Будешь жить, как у Христа за пазухой. Пора подумать о себе. Женский век, он короткий. Красота быстро меркнет. Не успеешь и оглянуться. Тридцать годков — не двадцать пять.

Тридцать два, — мысленно поправила Ольга неуёмную женщину.

Валентина говорила и говорила, а игла в руке Ольги подрагивала. Ничего нового для себя она не услышала — слово в слово мамины речи. Но, это же мама! А вот нравоучения от посторонней женщины, выходящие за принятые рамки приличий, ей выслушивать было мучительно. Уважение к почтенному возрасту собеседницы и врождённое чувство такта удерживали от резких возражений.

— Хватит, Валентина Павловна, — всё же не выдержала Ольга, прервав словесный поток женщины и опустив глаза. — Я сама решу, с кем мне быть.

Торопливо перешла к «уроку»:

— Смотрите, на месте бутонов пришиваем бусинки. Вверху — мелкие, ниже — крупнее. Будем их обшивать белой лентой. Вместо бусинок мелкие цветки можно вышить французским узелком. Вот так… А под крупные скатать шарики из ваты.

Время за вышивкой пролетело быстро. Женщины говорили о погоде, экологии, об очередном повышении цен. Говорили ни о чём.

— Ну и напоследок, — Валентина Павловна подошла к стеллажу с новинками, выбирая приглянувшуюся книгу.

Ольга прочла:

— Жить надо так, чтобы тебя помнили и сволочи.

— Как? — ахнула уборщица. — Ещё разочек прочитай.

Ольга выполнила просьбу.

— Не принимайте близко к сердцу. Это же Раневская, — улыбнулась она.

— О-хо-хо, знаю я эту Мулю-не-нервируй-меня, — вздохнула Павловна, горестно кивая, проталкивая коробку с рукоделием себе под мышку. — Пойду я. Ты это… Не обижайся на меня за слова мои. Я ж хочу, как лучше. Душа за тебя болит.

Достав из кармана лоскут белой ткани, Валентина Павловна шумно в него высморкалась.

Ольга обняла женщину:

— Я всё понимаю и не обижаюсь на вас. Ниночке привет передавайте. В следующую пятницу будем вышивать нарциссы.

Она знала, что её жалеют за глаза, сочувствуют. Была благодарна, что молчат, не бередят и без того постоянно кровоточащую рану. За шесть лет никто и словом не обмолвился, что знает её историю. А знали все.

***

Ольга перепроверяла текстовую часть годового отчёта, когда раздался звонок секретаря.

— Оль, тебя вызывает директор.

— Уже? — удивилась она. Новый директор начал знакомство с персоналом с конца штатного расписания?

— Давай, быстро.

Всегда приветливая Катерина показалась грубоватой. Определённо что-то произошло.

Скинув безрукавку, Ольга остановила взгляд на бурках. Долго не думая, быстро переобулась в ботильоны на невысокой шпильке, с осени оставшиеся в шкафу в качестве запасной пары. Осмотрев себя в зеркале, прошлась массажкой по волосам, откидывая их на спину. Отметила побледневшее лицо с яркими, лихорадочно блестевшими глазами. Натянуто улыбнулась, поиграв ямочками на щеках.

Катя сидела за своим рабочим местом, ожесточённо молотя растопыренными пальцами по клавиатуре. Стрельнув глазами на дверь кабинета, она дала Ольге понять, что ей не до разговоров.

За директорским столом сидел неожиданно молодой мужчина. Он прижимал к плечу мобильный телефон и разговаривал с абонентом на английском языке, попутно копаясь в чёрной папке-портфеле для документов. Бросив взгляд на вошедшую, коротко кивнул на её робкое приветствие, и указал глазами на стул напротив себя.

Ольга заметила своё фото в уголке личного дела, лежащего перед ним. Подавив вздох и сдерживая нарастающее волнение, села.

Достав из портфеля книгу, директор открыл её на заложенной странице. Перевернув закладку, оказавшуюся авиабилетом, продиктовал с неё написанный от руки номер телефона.

Ольга невольно прислушалась. Мужчина настоятельно кого-то просил позвонить по данному номеру и назначить встречу в Лондоне через две недели.

Закончив, он с любопытством глянул на женщину, сидящую перед ним. Положив авиабилет назад, отложил книжку на край стола и подвинул к себе раскрытую папку с личным делом. Просматривал немногочисленные тонкие листы, не спеша начать разговор. Ксерокопия диплома об образовании изучалась им особенно тщательно.

Ольга украдкой рассматривала директора: красивый зеленоглазый шатен с короткой модельной стрижкой. На вид лет тридцати пяти — тридцати семи. Судя по длине рук и ширине плеч — выше среднего роста. Она перевела взгляд на обложку с режущим глаза кровавым названием «La Peste». Удивилась, что книга была на французском языке. Ольга повела бровью: Альбер Камю «Чума»? Разумеется, в оригинале.

— Ковалёва Ольга Егоровна. Библиотекарь, — услышала она, быстро отводя глаза от романа. Яркий румянец залил её бледные щёки, будто она была поймана с поличным.

Мужчина положил личное дело перед собой, откинулся на спинку кожаного кресла и уставился на женщину. Руки с ухоженными ногтями расслабленно легли на подлокотники.

Она выжидающе посмотрела в его равнодушные усталые глаза, не к месту вспомнив, что не знает ни его имени, ни фамилии.

— Рассказывайте, Ольга Егоровна, — не отводил он взора от её лица.

— О чём? — подобралась она.

— Как книги читают.

— Вам нужна сводная ведомость? За какой срок? Я подготовлю, — отозвалась настороженно. Усиливающееся волнение мешало дышать ровно.

— Сводка мне не нужна. Скажите так.

Тотчас вспомнился Бобров. Успел ли он замолвить за неё словцо? Если да, то каким оно было, это словцо? Кто она в глазах очередного директора: содержанка-любовница, не способная позаботиться о себе? Из глубины души поднимался протест.

— Постоянных читателей… шестнадцать, — вздохнула Ольга, расслабляясь, покручивая на пальце брелок-рулетку с ключом от библиотеки. Волнение внезапно отступило, и она почувствовала себя увереннее. Вид мужчины располагал к непринуждённому общению и внушал доверие. — Виртуальных семьдесят три. Фонд библиотеки составляет двенадцать тысяч триста шестьдесят четыре экземпляра. В том году в библиотеку поступило двадцать три книги и двадцать четыре журнала. Составленных актов на списание нет.

— Виртуальные читатели, — ожидаемо встрепенулся директор, качнувшись в кресле. — Это то, о чём я подумал?

— Мёртвые души, — подтвердила Ольга, не поясняя, что это значит. Она видела — он понимает.

— Каждый третий работник… Вы так спокойно об этом говорите?

В его голосе не слышалось ни укора, ни осуждения, а в руках снова появилась папка с её личным делом.

— У вас педагогическое образование. Учитель французского языка, — встретившись с ней взглядом, мужчина покосился на книгу Камю.

Ольга, уставившись на угол стола, где лежал роман, молчала, до боли сжимая брелок, усмиряя неконтролируемую дрожь пальцев.

Она поняла, куда он клонит. Что она делает в фабричной библиотеке на низкооплачиваемой должности, когда — если не брать в счёт работу учителем — можно неплохо устроиться помощником руководителя или переводчиком? Английский язык она знала чуть хуже французского, но это дело поправимое: было бы желание. Одно время она подрабатывала переводами, когда была в том необходимость. А два года назад, после вступления в должность нового директора, задалась целью хотя бы что-то изменить в своей вялотекущей жизни. Прошла два собеседования, отозвавшись на объявления о поиске помощника руководителя со знанием французского языка. Долго приходила в себя от первого собеседования, которое оказалось ничем иным как поиском покладистой секретарши для любвеобильного начальника. Второе собеседование закончилось стандартной фразой «Мы вам перезвоним». Не перезвонили.

— Читали? — услышала заинтересованный голос директора.

— «Чуму»? — очнулась она. — В русском переводе. Для меня это тяжёлый роман.

— Согласен. Эти бесконечные мысли о смерти, — захлопнул он папку с личным делом и отложил.

— Нелегко представить, как люди пытались бороться с болезнью, от которой нет лекарства и которая не щадит никого, — произнесла задумчиво Ольга, потирая на ладони вмятину от брелока.

— Я её перечитываю второй раз, и каждый раз открываю что-то новое для себя. Не хотите сравнить с русским переводом?

— Нет, — покачала головой Ольга, — не люблю эту книгу.

— Думаю, сам Камю не хотел, чтобы читатели понимали и любили её.

Ольга замолчала. Нить разговора ускользала и только одна мысль не давала ей расслабиться и сосредоточиться на беседе — успел ли Бобров замолвить за неё словечко?

Немного выждав и поняв, что ему более не стоит рассчитывать на её откровенность, директор встал:

— Идёмте. Посмотрю библиотеку.

Как она и предполагала, мужчина оказался высоким. Дорогой костюм сидел на нём как влитой, выгодно подчёркивая хорошую физическую форму.

Катя, увидев вышедшего руководителя, с обворожительной улыбкой поспешила к нему и подала несколько распечатанных приказов:

— Антон Дмитриевич, подпишите, пожалуйста.

Ольга взглянула на секретаршу — само совершенство.

В приёмную вошёл Бобров и, пока директор читал и подписывал приказы, взял Ольгу под локоть, вывел в коридор и зашептал:

— Не волнуйся, Оля. Я всё улажу.

С её души упал камень: Бобров не успел поговорить с директором. А ведь собирается! Ольга вскинула на него расширившиеся от негодования глаза и, проводив взором пробегавшую мимо сметчицу, не повышая голоса, заговорила:

— Вячеслав Леонидович, зачем вы хлопочете за меня?

— Как… зачем? — опешил он. — Разве ты готова вернуться в школу? — сочувственно заглянул в её лицо. — Здесь тебе будет лучше. Я оберегаю тебя от новых душевных травм.

Впервые кто-то напомнил ей о прошлом, резкой болью полоснувшей по сердцу. Ольга, стараясь держать себя в руках, с сожалением выдавила:

— Оберегаете от новых, вскрывая старые.

— Но… — запнулся он в поисках оправдания случайно вырвавшимся словам.

— Не надо, прошу вас, — вырвала она руку, отстраняясь. — Надеюсь, вы меня поняли.

Директор, появившийся в дверях приёмной, смерил Боброва пронизывающим взглядом. Кивнув Ольге, чтобы следовала за ним, устремился по коридору в сторону лестничной площадки.

С неожиданным волнением Ольга смотрела, как Антон Дмитриевич с неподдельным интересом ходит у стеллажей с книгами, не упуская случая коснуться длинными сильными пальцами кожаных корешков.

— Согласен с вами, что книги на бумаге стали читать значительно меньше. Жаль, — изучал он потолок и пол. — Они становятся дорогой вещью для среднего гражданина. Низкие тиражи, высокие типографские издержки, накрутки магазинов, конкуренция с электронными изданиями.

— Снижение доходов населения, — поддержала разговор Ольга, понимая, что откровением в его кабинете подписала себе приговор и дни её работы в библиотеке сочтены. Странно, но пока горечи утраты она не ощущала. — Раньше бабушка в подарок покупала внуку книгу, а теперь — нет.

— Это что?

Они подошли к окну в конце помещения, где на столе стояло оборудование с первого взгляда непонятного назначения.

Антон Дмитриевич оглаживал потемневшую от времени дубовую поверхность тисков, улыбаясь и дивясь:

— Это переплётный механизм? Ему не меньше полтора сотен лет! Откуда он здесь?

— Верно, станок для изготовления и ремонта переплётов, — подтвердила Ольга, разделяя радость нового директора. Вспомнила, как сама восхищалась старинным устройством. А сколько ей пришлось потерять времени, чтобы разобраться в нём? Почистить, изучить и испытать его на деле, предварительно сняв и отдав заточить нож для резки бумаги?

Директор рассматривал тиски, гобель, шпальты, вертел в руках молоток:

— Всё в отличном рабочем состоянии.

Ольга глянула в окно. Метель улеглась. Мелкий снег продолжал сыпать невесомой полупрозрачной стеной. Она повернулась к стеллажу, где на уровне глаз, на полке среди книг красовались две, которым она собственноручно изготовила новые переплёты взамен отсутствующих. На этом самом древнем станке. Впрочем, никто об этом так и не узнал. Вдруг она выпалила:

— Посмотрите, что получилось, — застенчиво перебирала книги в руках. — Конечно, не так красиво и гладко, как сделал бы специалист, но… первый блин всегда комом, — тогда она гордилась результатом, а сейчас запоздало устыдилась своей несдержанности.

— Вы сами сделали? Для первого раза очень достойно, — заметив, как она густо покраснела и стыдливо опустила сияющие глаза, мужчина восторженно добавил: — Потрясающе!

Смутившись, Ольга отошла к старой громоздкой стремянке и зачем-то сместила её к стеллажу. Сняла расправленное на ступеньке полотенце в жёлто-коричневую клетку и прошла за кафедру, на ходу складывая его и убирая в стол. Когда вернулась к директору, тот, уложив механизм на бок искал клеймо изготовителя.

— Так откуда станок? — спросил он.

— Из музея, который был в старом корпусе. Когда его четыре года назад закрыли, то решили, что этому станку понравится в библиотеке.

— Переплётный станок в музее мебельной фабрики, — улыбнулся Антон Дмитриевич.

— А, может, в девятнадцатом веке мастера на нём эксклюзивные каталоги изготавливали, — ответно улыбнувшись, предположила она.

— Говорите, в девятнадцатом веке дело было? — потёр он подбородок. — А где остальные экспонаты из музея?

— В архиве, кажется. Маргарита Викторовна должна знать точно.

Когда за директором закрылась дверь, Ольга тоскливым взглядом окинула помещение библиотеки, чувствуя, как глаза наполняются слезами. Шесть лет она приходила сюда, излечивая среди книг травмированную душу. Они стали её советчиками, друзьями, учителями. Они делились с ней своими знаниями, врачуя, вселяя уверенность, делая сильнее, получая взамен ласку её рук и тепло её сердца.

Подтянув стремянку к дальнему стеллажу, скрытому от посторонних глаз и встав на ступеньку, достала «Джейн Эйр». Изрядно потрёпанная, со следами ржавых разводов на ветхой обложке, она, давно списанная, нуждалась в ремонте. Подобных книг имелся полный стеллаж. Избавиться от них, сдав в макулатуру, не поднималась рука. Забрать домой не позволяла маленькая площадь однокомнатной квартиры, где одну стену занимал книжный шкаф с унаследованными от отца редкими изданиями. Старшая сестра после смерти отца отказалась делить сомнительное, на её взгляд, наследство. Со словами «Владей! Дарю!» она больше о книгах не вспоминала. Матери тоже было не до них. Уйдя на пенсию и практически переехав жить в пригород в частный дом к старшей дочери, родившей второго ребёнка, она была безмерно счастлива. Ольга изредка навещала семью сестры, ограничивая общение с вечно занятой матерью телефонными звонками. Все разговоры с ней сводились к здоровью внуков, их успехам и надеждам на будущее.

Услышав стук входной двери, Ольга спрыгнула со ступеньки стремянки и поправила задравшуюся юбку. Не выпуская из рук томик Шарлотты Бронте, поспешила к кафедре.

Бобров, в расстёгнутом пиджаке и сбившемся набок галстуке, держал одну руку в кармане брюк и выглядел взъерошенным.

— Что ему здесь понадобилось? — спросил он резко и отрывисто, щурясь и окидывая Ольгу беглым взглядом. От него не укрылся расстроенный вид женщины и припухшие веки глаз.

Она, заняв место за кафедрой и подавив вздох, отложила «Джейн Эйр»:

— Осматривал библиотеку.

— Что говорил? — настаивал главный инженер. Уголок его рта нервно дёрнулся.

Мужчина провёл ладонью по редким волосам, поправил галстук и огладил ткань рубашки на груди.

Если бы Ольга не знала, насколько осторожен и неконфликтен Бобров, она бы подумала, что он с кем-то крупно повздорил. Сухо ответила:

— Ничего не говорил. Всё осмотрел и ушёл.

— Оленька, — мягче и спокойнее начал он, — не нужно сердиться на меня. Признаю, я поступил нехорошо, не обсудив с тобой своё заступничество. Но согласись, порой женщине совсем не обязательно знать о такого рода поддержке.

— Больше не просите за меня, Вячеслав Леонидович, — уставилась она на него немигающим взглядом. Ручка, зажатая в побелевших от напряжения пальцах, подрагивала. — Не такая уж я несчастная и беспомощная, как вам кажется. Я не боюсь увольнения.

— Успокойся, Оля, — обошёл Бобров кафедру. Склонившись к лицу женщины, опустил руку на её плечо, сжимая. — Давай поговорим. Давно хотел сказать тебе… Всё выбирал момент… Правда, и сейчас он не совсем подходящий, — мялся он. — Нравишься ты мне. Очень нравишься.

Ольга не удивилась. После слов Валентины Павловны она ожидала от мужчины чего-то подобного, но никак не сейчас. Подняв глаза и поведя плечом, сбросила его руку и задумчиво посмотрела на него.

Главный инженер, приняв её молчание за поощрение к действию, тряхнул головой и убрал со лба упавшую прядь волос. Откашлялся в кулак, приосанился:

— Хочу пригласить тебя в ресторан. Сегодня. Часиков в семь, — смерил Ольгу оценивающим взглядом, словно решая, хватит ли ей времени привести себя в порядок.

— Вячеслав Леонидович, — отозвалась она вежливо и бесстрастно, — при всём моём уважении к вам… спасибо, но… нет.

— Нет? — растерянно повторил Бобров. Отказа он не ожидал.

Ольга испытала острую жалость к вмиг постаревшему, осунувшемуся мужчине с опущенными плечами и взглядом побитой собаки. Ей больше нечего ему сказать. Давать ложные надежды не в её характере. Она вышла из-за кафедры и направилась за шкаф, где стоял небольшой стол. Включила электрочайник.

— Без моей поддержки ты пропадёшь, — услышала она в спину. — Подумай хорошенько, насколько может измениться твоя жизнь, если мы будем вместе. Я не тороплю с ответом.

— Торопи, не торопи, а ответ будет тот же, — эхом отозвалась она на стук хлопнувшей двери.

Разболелась голова. Потирая виски, Ольга бубнила:

— Вот и не верь после этого гаданиям. Что там было? В жизни не так уж трудно устраиваться, когда нечего терять?

А терять и правда было нечего. За плечами пустота, впереди — поиски новой работы и беспросветность. Только вот книги… Сердце болезненно сжалось.

***

В приёмной царила кладбищенская тишина. Катя набирала текст, усердно вглядываясь в монитор компьютера. Беззвучно шевелила густо напомаженными губами, проверяя напечатанные слова. Увидев Ольгу, пропыхтела:

— Завал… Уже два человека принесли заявления по собственному — начальник отдела снабжения и завскладом.

Из кабинета не доносилось ни звука, но и так было понятно, что новый хозяин всё ещё там.

— И ты? — ахнула Катерина, глянув на протянутый лист. — Что, он приказал? — наклонила голову в сторону директорской двери.

— Я в отпуск хочу. Что-то устала. Привидения, вот, мерещатся. Отдашь на подпись?

— В отпуск? — Катя с сомнением уставилась в полные грусти васильковые глаза подруги. — Тогда ладно. А то я уже успела испугаться.

— Два года в отпуске не была. Раньше не тянуло, а теперь… захотелось сменить обстановку, — мечтательно продолжила Ольга. — Отдохну, поищу работу, подготовлюсь к переменам.

— Думаешь, сократит? — перебила секретарша.

— Скорее всего, да. Давно пора.

— Не каркай, — скривилась Катя, принимая заявление.

— Выходное пособие получу, — вслух успокаивала себя Ольга. — Пальто новое куплю.

Знала — не купит, а будет экономить каждую копейку. Поиски новой работы могут затянуться надолго.

— Можно переучиться на бухгалтера, — подсказала Катерина и достала журнал регистрации входящей документации. — Никогда не поздно.

Развернувшись на каблуках, Ольга поспешила к выходу.

Закрывшись в библиотеке на ключ и устало опустившись на стул, она уставилась на яркое пятно света, отбрасываемое настольной лампой на кафедру выдачи книг. Уронила гудящую голову на сложенные на столешнице руки. События прошедшего дня неоновыми вспышками мелькали перед глазами.

Против обыкновения в эту пятницу ни один из постоянных читателей не пришёл сменить книги. И так всё понятно: новый директор довёл работников офиса до полуобморочного состояния. Какие уж тут книги?! Многие в предстоящие выходные будут отлёживаться с приступами головной боли, глотать таблетки, или унимать страх перед замаячившим увольнением более действенным лекарством.

Ольга подняла тяжёлую голову и посмотрела в потемневшее окно, за которым тихо падал редкий снег. Достала из нижнего ящика стола щётку-смётку, подошла к окну и открыла его. Сорвавшийся с водоотлива пласт снега неминуемо рухнул на подоконник, рассыпаясь крупными комьями. Женщина, готовая к подобному, терпеливо убрала его, вдыхая прохладу зимнего вечера. Очистив кормушку, высыпала приготовленный корм. Птицы найдут припорошенное снегом угощение. Так было не раз.

Глянув на наручные часы, удовлетворённо отметила, что уже полшестого. Значит, она ни с кем не пересечётся и её покрасневшие от слёз глаза не вызовут недоумения и жалости.

Заметив на столе «Джейн Эйр», неожиданно решила:

— Заберу-ка я тебя домой. И ещё…

Направилась к стеллажу со списанными книгами. «Грозовой перевал» стоял на самой верхней, девятой полке. Она помнила: в романе есть закладка, странная на её взгляд. Хотя, чего только не кладут в качестве ляссе: фантики от конфет, засушенные цветы и листья, мелкие обрывки газет, пластиковые карты, визитки, открытки... Всяк лучше, чем портить издания загнутыми уголками страниц. Ольга считала подобное неуважением по отношению к книге.

Так и есть, новенькая купюра была на месте. Казалось бы, ничего необычного в этом нет, и здесь она исполняла роль закладки. Но написанный на ней номер телефона всегда вызывал любопытство. Обнаружив своеобразную закладку впервые, Ольга озадачилась мыслью, кто и с какой целью — случайно или намеренно — написал на ней номер телефона? Был ли это крик о помощи или элементарное отсутствие под рукой клочка бумаги для записи нужной информации? Три года назад она набрала этот номер и, услышав приятный мужской голос, растерялась, сбросив звонок. Повторить попытку и заговорить с незнакомцем так больше и не решилась.

Вернула купюру на место и в раздумье пробежалась глазами по полкам, по истрёпанным корешкам книг: не прихватить ли что ещё? Взгляд задержался на маленькой книжице. Брови в изумлении взлетели: такого формата изданий в библиотеке не было. Выбиваясь из ряда малым нестандартным размером, она, ко всему прочему, на несколько сантиметров выпирала из него, словно крича: «Вот я!»

Положив «Грозовой перевал» на ступеньку стремянки и взявшись за край полки, Ольга потянулась к «малышке». Ещё чуть-чуть… Далековато. Пальцы прошлись по корешку соседнего романа. Стремянка под ногами угрожающе качнулась.

Ольга замерла, выравнивая дыхание и успокаивая участившееся сердцебиение.

Сойти бы да немного передвинуть стремянку, но… Ухватившись за полку сильнее и опасливо подавшись вперёд, поддела книжицу за корешок. Пухлая, в потрёпанной обложке из толстейшего и твёрдого, как дерево, картона, обклеенного розовой «мраморной» бумагой, она вытащилась с трудом. В нетерпеливом предвкушении открыв титульный лист, Ольга не поверила собственным глазам. Стихи лорда Байрона на французском языке?! Шестой том. Париж, 1821 год. Его прижизненное издание! В изумлении погладила золотое тиснение на корешке. Откуда взялась в библиотеке эта роскошь?! Открыв томик на странице с закладкой, уткнулась лицом в тонкие голубоватые листы. Запах… Ольга блаженно закрыла глаза, глубоко вдыхая аромат миндаля и жжёного сахара.

В полумраке библиотеки зазвучал её тихий голос:

— …Пусть старость мне кровь беспощадно остудит,

Ты, память былого, мне сердце чаруй!

И лучшим сокровищем памяти будет —

Он — первый стыдливый любви поцелуй!

Закладка — узкая полоска коричневого картона с вышивкой — выскользнула из-под дрогнувших пальцев и спланировала вниз.

Ольга интуитивно дёрнулась за ней, чувствуя, как тонкий каблук ботильона стремительно сорвался с деревянной поверхности ступеньки.

В бессильном немом крике взметнулись руки.

Короткий миг полёта.

Взрывной грохот опрокинувшейся стремянки.

Влажная липкая тишина окутала женщину, затягивая в свои глубины.

Англия, Лондон

Февраль, 1867 год

Стенли Элгард, шестнадцатый виконт Хардинг и единственный наследник графа Малгри, приезжал сюда по пятницам и изредка по вторникам. Именно здесь, на Пэлл Мэлл, в клубе с численностью восемьсот человек, заводились полезные знакомства. Богатые дельцы, высшие правительственные чиновники и представители старой землевладельческой знати, сходясь за карточными и бильярдными столами, обедая за одним столом, делились своими сомнениями, поддерживали отношения и деловые связи. Здесь, в приглушённой обстановке, напоённой ароматами изысканных блюд, терпким запахом кожаной обивки и горьковатым дымком пылавших в каминах дров, джентльмены избавлялись от неуверенности и низкой самооценки.

Стенли отдал лакею — в чёрном костюме с шитьём золотой тесьмой — цилиндр, перчатки, трость. Расстегнул суконное пальто, крытое каракулем и отделанное воротником из меха выдры. Привычно осмотрелся.

В зеркалах в позолоченных рамах отразилась широкая лестница с ковровой дорожкой, ведущая на второй этаж. Там размещались кабинеты, зал заседаний, комнаты для игры в карты, библиотека. В ней можно было не только уединиться за чтением редкой книги, но и полистать зарубежные газеты и журналы. Этажом выше находилась биллиардная и курительная комната.

Из кофейной доносились едва слышные разговоры, позвякивание чашечек о блюдца. Оттуда вышел любезно улыбающийся метрдотель и протянул гостю руку.

— Лорд Хардинг! — воскликнул он. — Рад приветствовать вас!

После обмена любезностями он проводил его милость через просторный вестибюль, пол которого украшала мозаика шоколадного и молочного цветов, к застекленным дверям. Стенли прошёл в большую проходную залу — великолепную и утончённую. Её стены украшали картины с живописными горными и морскими пейзажами кисти модных художников.

Внушительные вступительные и ежегодные членские взносы позволили обставить комнаты клуба роскошной кожаной мебелью. На журнальных столиках пёстрой россыпью лежали свежие газеты и журналы. В свете свечей блестела мебельная фурнитура из серебра и золочёной бронзы. Тяжёлые оконные портьеры из бархата, отороченного парчой, прятали отдыхающих от любопытных глаз. В углу — бар с длинными ровными рядами хрустальных стаканов, бокалов и бутылок.

В широко открытых двойных дверях виднелся обеденный зал с длинным столом, сервированным к обеду. На накрахмаленной белоснежной скатерти разместились внушительные блюда с холодными закусками, супницы, корзиночки с хлебом, вазы-этажерки с фруктами, орехами и шоколадом, фарфоровые подносы с пирожными.

Члены клуба в ожидании начала обеда расположились в салоне на кожаных диванах и в креслах. Они неторопливо потягивали виски и вино, вели приятную беседу. Между ними тенями сновали стюарды с серебряными подносами, предлагая бокалы с шампанским и вином.

Джентльмены — богатые рантье и землевладельцы — просто не знали, чем занять свободное время, предпочитая проводить досуг в клубе.

Лорд Хардинг, отвечая кивком головы на приветствия, прошёл в конец салона к бару и взял с подноса хрустальный стакан с виски. Направился к своему излюбленному месту у камина, где сидела постоянная компания. Чинно со всеми поздоровавшись, он сел в кресло и со скучающим видом прислушался к беседе.

Герцог Аверилл Грандовер, вальяжно развалившийся на диванчике цвета молочного шоколада, глотнул из своего стакана и уверенно продолжил:

— Имперские позиции Британии в мире прочны, как никогда. Наше государство наконец-то перешло к свободной, беспошлинной торговле.

— Соглашусь с вами, герцог, — кивнул ему маркиз Галифакс и поставил пустой бокал на низкий столик. Лениво шевельнул пальцем «не наливать» подскочившему стюарду. — После отмены «хлебных законов» и пошлин на ввозимые товары наше первенство в мировой промышленности и торговле достигло небывалых высот.

Полный краснолицый седой джентльмен в годах с пышными бакенбардами и усами — граф Карматен — встрепенулся и подался вперёд:

— С прискорбием заявляю: введение свободной торговли неминуемо ведёт к упадку сельского хозяйства.

— Ерунда. Такого не случится никогда, — спокойно возразил маркиз Галифакс. — Население городов увеличивается, и спрос на продукты питания ожидаемо возрастёт. Наличие в стране свободных капиталов даёт возможность лендлордам и фермерам увеличить посевные площади.

Граф Карматен нахмурился:

— И вконец обеднить плодородные английские земли? С таким усиленным развитием овцеводства наши пастбища не будут успевать восстанавливаться. А о земледелии и говорить не приходится.

— Не скажите, — парировал Галифакс. — Вы забываете о такой новинке как химические удобрения. Пока это новомодные штучки учёных, но ознакомьтесь, пожалуйста, с работами немца Юстуса Либиха. Ещё в 1840 году он писал в своей работе… эмм… запамятовал название… что-то связанное с органической химией в применении к земледелию, что придёт время, когда каждое поле будет удобряться свойственным ему удобрением, приготовленным на химических заводах. Этого нельзя не учитывать, господа.

— Пустое, — не уступал Карматен. — Читал я писанину этого немчишки. Кстати, его соотечественник Фриц Рейтер утверждает, что идеи Либиха совершенно бессмысленны и глупы. Ума не приложу, как можно поддерживать плодородие какой-то химией?

— Если вы не верите науке, то хотя бы не отрицайте полезность применения чилийской селитры — этого удивительного источника азота для наших земель, — поддержал маркиза герцог Грандовер. — В пустыне Атакама в предгорьях Кордильер её залежи уникальны и необычайно велики.

Граф Карматен не ответил, но было заметно, что он остался при своём мнении.

— А что думаете вы, лорд Хардинг? — тонко улыбнулся герцог Грандовер, окидывая одобрительным взглядом подтянутую фигуру молодого мужчины.

Стенли внимательно посмотрел на герцога: тот практически никогда не спрашивал мнение других, считая своё единственно верным. Надо заметить, он редко ошибался. Его прозорливости и безошибочному чутью оставалось только позавидовать. Отец виконта, Мартин Вэйд Хардинг, граф Малгри, очень дорожил расположением его светлости.

Наследственный пэр по праву рождения, герцог Аверилл Грандовер имел немалый вес в палате лордов. Немногим за пятьдесят, высокий и стройный, с густыми тёмно-русыми волосами чуть тронутыми сединой на висках, с гладким ухоженным лицом, он был ещё крепким мужчиной. Благодаря незыблемому положению в обществе, он в любой компании чувствовал себя уверенно.

Стенли, покачивая в руке стакан с виски, медлил с ответом. Настроения участвовать в дискуссии не было. Но уклониться от беседы с лордом Грандовером, таким образом выразив ему неуважение, отважился бы только глупец.

— То, что урожайность с применением удобрений станет выше — сомневаться не приходится, — бойко начал он. Они с отцом не раз спорили на эту тему. — Но, думаю, наши лэндлорды и фермеры не смогут полностью удовлетворить потребности промышленности в сырье, а городское население — в продуктах питания. Сырьём и продовольствием Англию всегда снабжали её колонии и другие страны. Я бы сделал ставку именно на колонии, дешёвую рабочую силу и на прибыль от иностранных капиталовложений.

— Хотите сказать, что английские банки должны предоставить займы другим странам и вкладывать деньги… — не договорив, герцог Грандовер замолчал. Его холодное аристократическое лицо выразило недоверие.

— Именно вкладывать… — замолчал Стенли. Выдержав паузу, без смущения продолжил: — в строительство фабрик, заводов и железных дорог за границей. Таким образом Англия превратится в мирового банкира. Промышленный переворот и использование ресурсов колоний обеспечат нам бесконкурентное положение на мировом рынке.

— Да-да! Англия непременно должна стать крупнейшим поставщиком машин и оборудования, — воодушевился маркиз Галифакс. — У нас сосредоточена половина мирового производства чугуна, угля и хлопчатобумажных тканей. Мы уже сами потребляем на своих фабриках столько хлопка, сколько все страны мира вместе взятые.

Виконт кивнул:

— Новейшее оборудование позволит производить более дешёвые товары. С ними не сможет соперничать ни одна страна. Используя свободную торговлю, мы должны наводнить рынки Франции, Италии, Австрии дешёвой продукцией.

Герцог Грандовер растянул тонкие губы в подобие улыбки:

— Но для этого необходимо добиться подписания ряда торговых соглашений с этими странами.

Стенли вздёрнул бровь и многозначительным взглядом обвёл присутствующих: «Так что вам мешает, господа?»

— Допустим, я согласен, что деньги стоит давать в рост, — продолжил герцог, задумчиво сдвигая брови. — Это ещё больше усилит влияние Британской империи в мировой экономике. Но эти рабочие движения, господа! Ума не приложу, как можно было отменить закон о запрете рабочих коалиций? Теперь их профсоюзы плодятся на каждом шагу, как грибы после дождя. Уверяю вас, господа, эти тред-юнионы — настоящая беда. Помяните моё слово!

Лорд Грандовер озадаченно поглядывал на своё окружение в ожидании поддержки. Но тут исполинские напольные часы в богатом деревянном корпусе отбили восемь раз, призывая членов клуба проследовать в обеденный зал, из которого неслись будоражащие запахи изысканных яств. Проголодавшихся джентльменов ждал накрытый стол: в супницах остывал лёгкий суп с зайчатиной, в глубоких блюдах томилась ароматная жареная треска в соусе из креветок. Глаз радовали устрицы в соусе, бараньи котлеты, куропатка и говядина, запеченные в специях, голубиные филе под грибным соусом, индейка с картофельным пюре. Манили неизменные и никогда не надоедающие холодные бланманже из риса и яблочный пудинг. В хрустальных графинах искрился портвейн. В высоких ведёрках со льдом охлаждалось шампанское.

Герцог Грандовер направлял лорда Хардинга в столовую:

— Не обращайте внимания на старого ворчуна. Этот удушливый туман... — замолчал он. Неделя мучительных головных болей вконец расшатала его нервы, но искать сочувствия у окружающих было не принято. Он вежливо поинтересовался: — Как ваш отец граф Малгри? Давно с ним не встречались. Готовится к выступлению на парламентской сессии?

— Насколько мне известно — готовится, — ответил Стенли чуть рассеянно.

— Ну, с таким-то советчиком, — улыбнулся герцог сдержанно. — И всё же, прислушивайтесь к нам, старикам. Уж поверьте, я также стараюсь идти в ногу со временем. Правда, не всегда удаётся. Как и вашему отцу.

— Вы правы, ваша светлость. Признаюсь: мы с графом Малгри не совсем единодушны в некоторых вопросах.

— Спорьте с нами, дорогой виконт, спорьте. В споре рождается истина, а в наши ряды должна вливаться свежая молодая кровь, вроде вашей. Передавайте отцу и вашей прелестной супруге мой поклон.

Стенли нахмурился и отвёл глаза.

——————————

Так могла выглядеть гостиная в клубе на Пэлл Мэлл

Обед проходил в непринуждённой светской беседе. В этот раз соседом виконта за столом оказался престарелый, но ещё вполне бодрый лорд Нотлан. Стенли незаметно разглядывал членов клуба и очень хотел видеть среди них своего друга виконта Джеймса Роулея. Будучи участником англо-французской «Всеобщей компании Суэцкого канала», тот уехал на полгода в Египет.

Перед началом грандиозной стройки в 1859 году, в короткий период свободной продажи акций данной компании, лорд Хардинг, поддавшись на уговоры Джеймса — тот был очень красноречив и убедителен, — купил по бросовой цене значительное количество ценных бумаг. Вскоре в Англии, Пруссии и Австрии ввели запрет на продажу акций компании, и, неожиданно, это рискованное предприятие обрело успех. Затянувшееся строительство близилось к концу и обещало принести акционерам немалую прибыль. Сейчас Стенли мысленно благодарил друга.

Лорд Хардинг вздрогнул от прикосновения к его руке ледяных пальцев. Уставившись в бесцветные глаза лорда Нотлана, вежливо наклонил к нему голову:

— Вы что-то хотели?

— Вы, мой мальчик, так и не надумали стать нашим клиентом? — довольно громко начал старый лорд.

Ну и хватка. Старый волк не все зубы сточил, — подумал Стенли.

Лорд Нотлан являлся владельцем страховой компании «Нотлан и Финансовое Благополучие Будущего», которая существовала уже более ста лет. Почти каждый вечер он проводил в клубе и ставил перед собой задачу не уйти домой без нового клиента. Его четверых сыновей от разных жён семейное дело разбросало по всему миру. Представительства в Вест-Индии, Канаде, Аргентине и Южной Африке давали весомый доход. Сам же восьмидесятилетний граф Броуди Хью Нотлан, похоронивший двадцать лет назад последнюю, четвёртую жену, до сих пор руководил лондонским обществом взаимного страхования и жил лишь мыслями о наживе. Девиз старого дельца гласил: «Нам доверяют самое ценное!»

— Так что, юноша? Жизнь — штука хрупкая и стоит подумать о близких. К примеру, о жене. Надеюсь, вы не хотите оставить её наедине со своим горем, если что?

Стенли подавил вздох. Как не вовремя этот старый скряга вспомнил о Шейле.

Второй день его жена лежала в беспамятстве, и доктор Пэйтон лишь разводил руками, осторожно намекая на возможные печальные последствия. Шесть дней назад в родовом поместье Малгри-Хаус леди Хардинг упала в библиотеке со стремянки и уже шла на поправку, как вдруг ни с того ни с сего ей стало хуже. Она жаловалась на головную боль, её мучила рвота и колики. Мистер Пэйтон, диагностировав нервное расстройство, определил женщине лечение электропатическим поясом*. Приглашённый же для консультации профессор сказал, что в результате удара головой о пол виконтесса получила сотрясение, и прописал ей пить лауданум*. Врачей любили, им доверяли и охотно выполняли все рекомендации.

Виконта бросило в жар от воспоминания о том, что на момент падения Шейла ждала ребёнка. Он узнал об этом только тогда, когда она его потеряла. Она клялась, что сама не подозревала о наступившей беременности, иначе бы, имея подобный печальный опыт, ни за что не подвергла бы себя и ребёнка даже малейшему риску. Восемь месяцев назад она упала с лошади и потеряла первого ребёнка.

Он был вне себя от ярости! Он не поверил ни одному её слову! Может ли женщина при наступившей второй беременности не распознать её?

— И передайте наилучшие мои пожелания вашему отцу, — прокряхтел лорд Нотлан. — Вы такой же беспечный, как и он. А жизнь дана нам Господом для того, чтобы её страховать.

Сидящие за обеденным столом внимательно слушали старого проныру.

Стенли качнулся на стуле, сильнее сжимая вилку. Ну уж нет! Его отец и беспечность? В данном случае эти понятия несовместимы. Вспомнилось, как граф Малгри долго и тщательно выбирал для него невесту.

Требования к будущей графине Малгри были высоки. Графу нужна была хорошо воспитанная и образованная невестка. Внешность, как и блестящая родословная, имела не меньшее значение: будущее потомство должно быть крепким и красивым. Присмотревшись к претендентке, он имел долгий разговор с её родителями, полагая, что от доброго дерева — добрый плод.

Остановив выбор на единственной двадцатилетней дочери маркиза Стакея, граф Малгри счёл свою миссию выполненной. Избранница для наследника, как и её обедневшая семья, полностью соответствовали его требованиям. В том, что Стенли примет его выбор, он не сомневался. Разве может не понравиться голубоглазое создание с внешностью богини и нежным голосом, стыдливо опускающая глаза и мило красневшая под его пристальным взором? К тому же леди месяц назад покинула стены пансиона благородных девиц!

Граф Малгри не ошибся. Его сын заинтересовался леди Шейлой Табби Стакей.

Однажды Стенли познал любовь и, увлёкшись Шейлой, решил, что сможет полюбить второй раз. Увы.

— Вот уж беспечность, — продолжал вещать лорд Нотлан. — В молодости все мы надеемся, что горе — это не для нас. Что оно пройдёт стороной. Минует. А когда Костлявая в балахоне и с косой встанет за спиной, вот тогда и думаешь, что останется после тебя? Вся наша жизнь пропитана риском. Нас всюду подстерегают опасности. Неожиданные повороты событий могут привести семью к нищете, перечеркнуть планы, разрушить своё будущее и детей. А пока ты молод и беспечен, любим и желанен, кажется, что здоровье и жизнь будут вечными.

Старый лорд, переживший четырёх своих жён, казалось, разговаривал с самим собой. Только блеск влажных бегающих глаз, прикрытых обмякшими веками, выдавали его с головой. Имея огромный опыт общения с людьми разного сословия, он чутко улавливал настроение собеседника.

Желанен и любим, — мысленно повторил Стенли. — Только не Шейлой.

Когда-то он был и любим, и желанен. После завершения учёбы в престижной школе для мальчиков, он поступил в Кембридж, а Нэнси была одной из немногочисленных вольнослушательниц. Женщинам впервые позволили пройти подготовку перед поступлением в только что открывшийся колледж. Он заметил её сразу: уверенную, рассудительную, не похожую на других девиц её круга. Дочь сквайра, она была на несколько лет старше Стенли.

В Нэнси ему нравилось всё: внешность, манера общения, характер. Нежная и страстная, она не была скромницей и их отношения развивались быстро. Через полгода он снял маленькую квартирку, и они стали жить вместе. Разумеется, его семья — как и её — ничего не знала.

Нэнси казалась ему самой доброй, самой красивой и самой искренней. Она отдавала ему себя, не требуя ничего взамен, понимала его, как никто другой. С ней было спокойно и легко. Она стала его первой женщиной, и он полюбил её всей душой. Они строили планы на совместное будущее, мечтали о доме, семье, детях. Дочь сквайра и сын графа? Стенли не хотел думать о разнице в их положении. Он считывал, что его отец, немного поупрямившись, даст согласие на неравный брак. А если не даст — не беда, можно прожить и без родительского благословения.

Сразу же после окончания учёбы, выбрав удачный момент для беседы, когда отец пребывал в благодушном настроении, Стенли решился рассказать ему о своём намерении жениться.

Граф Малгри подробно расспросил его о семье девушки и надолго замолчал, потирая подбородок и глядя на огонь в камине. Затем спросил:

— Ты ведь не хочешь поставить меня в известность, что твоя возлюбленная ждёт ребёнка?

Стенли замотал головой.

— Хорошо, — без тени сомнения согласился граф, — завтра же едем к ним. Посмотрим, что собой представляет семья... как ты говоришь её зовут? Да, Нэнси.

¤

Отец невесты оказался человеком энергичным, чуть хамоватым и громогласным. Он не смутился, увидев на крыльце поместья титулованных гостей. Узнав о цели их визита, распорядился об обеде и пригласил будущего старшего родственника в кабинет. Они долго не выходили, и Нэнси заметно волновалась. Она с опаской посматривала на жениха и прислушивалась к каждому шороху, доносящемуся из коридора. Стенли, напротив, находясь в обществе двух старших братьев и матери девушки, вёл с ними светскую беседу и был спокоен. Когда появился отец с покрасневшим лицом и сверкающим злым взглядом и бросил ему короткое: «Едем», он растерялся. Но ослушаться не посмел.

Уже в карете, на вопросительный взор сына граф Малгри жёстко и презрительно выплюнул:

— Они рутинёры*!

Виконт пал духом. Это был приговор.

Виги, к которым принадлежал его отец, считались партией торгово-промышленной буржуазии, сторонниками свободы и преобразований.

Тори — консерваторы, противники прогресса и перемен — партия земельной аристократии, в которой состоял отец, братья Нэнси и вся их многочисленная родня, объединяла в своих рядах крупную земельную аристократию, высшее англиканское духовенство, часть средних и мелких землевладельцев.

Зная о непримиримой вражде двух партий, спорить и что-то доказывать отцу было так же бессмысленно, как заворачивать огонь в бумагу. Наутро Стенли написал Нэнси письмо и предложил убежать с ним, чтобы тайно обвенчаться. Она наотрез отказалась ослушаться родителей. Личная встреча ничего не изменила. Девушка поклялась до конца своих дней любить виконта, но сознательно пойти против семьи, к тому же оказаться без поддержки и со стороны семьи любимого, тем самым разрушив их будущее, она не могла.

Больше они не виделись. Скоро он узнал, что Нэнси спешно выдали замуж за баронета, и они покинули Британию.

Гораздо позже лорд Хардинг понял, почему она так поступила, и не осуждал её. С Нэнси он познал счастье, познал страсть. Нэнси научила его любить. Как же давно она была — его первая юношеская любовь, крепкая и горькая.

Стенли понял, что рождение виконтом и единственным наследником графа Малгри даёт не только привилегии, получаемые вместе с титулом, но и подразумевает выполнение не всегда приятных обязанностей. Он давал себе отчёт, что обречён весь отмерянный ему жизненный срок вращаться в кругу себе подобных и делать не то что хочется, а что должен. Когда отец стал намекать на его помолвке с дочерью маркиза Стакея, будущий граф Малгри с готовностью согласился.

Старый страховщик наклонил голову к Стенли:

— Я слышал, что в «Театре Её Величества» намечается новая премьера. Не знаете, кто будет солировать в главной женской роли? Снова мадам Грёваль?

— Не знаю, лорд Нотлан, — подал голос очнувшийся от дум виконт.

— Да, несравненная мадам Грёваль с её великолепным сопрано! — прошамкал старец, опустив глаза на золотую галстучную булавку молодого лорда.

Ходили слухи, что старик Нотлан подумывает жениться в пятый раз. И уже есть претендентка. Хардинг, не повышая голоса, повторил отчётливее:

— Может быть. Мне об этом ничего неизвестно.

Тот часто закивал:

— Божественно, божественно.

Стенли не понял, что имел в виду Нотлан. То ли его восторг относился к сопрано оперной дивы, то ли к котлетам из ягнёнка, приготовленным по рецепту мадам де Ментенон. Одну из них он держал дрожащими пальцами за рёбрышко, «одетое» в бумажную папильотку.

Как и политика, актрисы и кулинарные изыски частенько являлись темой клубных дискуссий, но виконт старался не принимать в них участия. Безусловно, он не был белой вороной и, как большинство мужчин, не отказывал себе ни в эстетических удовольствиях, ни в плотских утехах. Одно время он наведывался в бордель. «Жрицы любви» хорошо знали своё место, умели молчать и не задавали вопросов. Он дружил с женщиной, которую охотно посещал. Они вели беседы и при желании занимались любовью. Его устраивало лёгкое, ни к чему не обязывающее общение.

На другом конце стола зазвенел хрусталь. Кто-то из членов клуба встал, покидая застолье. Воспользовавшись моментом, лорд Хардинг вышел из-за стола, сожалея, что приехал в клуб. Захотел проветриться, отвлечься от невесёлых дум? Только на душе было муторно, а чувство вины не покидало хмельную голову.

——————————

* Опиумная настойка считалась универсальным лекарством от множества болезней.

* Рутинёр придерживается устаревших взглядов и принципов. Семья Нэнси состояла в партии тори — приверженцах консервативной идеологии.
***
Электропатический вибрационный пояс представлял собой несколько цинковых пластин, покрытых серебром. Они соединялись между собой медными проводами, которые выводились к необходимым участкам тела.

Поднявшись в курительную комнату и оказавшись единственным в полутёмном уютном помещении, виконт вздохнул с облегчением. Курил он редко, когда требовалось снизить накопившееся напряжение. И в этот раз, не колеблясь, он выбрал из коробки кубинскую сигару — довольно крепкую, — и с удовольствием повертел её в руке. Понюхал. Чёрной тенью рядом застыл стюард. Стенли, не прибегая к его помощи, срезал каттером головку сигары и подкурил. С жадностью затянулся. Насыщенный вкус кедрового ореха с привкусом кокоса отдал в нёбо сухостью. Лорд вскинул голову, прищурился и медленно выпустил струйку сигарного дыма, задумчиво глядя на неё. Она лениво поднималась к потолку, редела, распадалась на дырявые, замысловатые кружева, таяла. Мужчина положил дымящуюся сигару в хрустальную пепельницу и налил себе бренди. Обычно после обеда джентльмены традиционно курили и пили портвейн, но он предпочитал бренди. Ему не нравился портвейн.

Со стороны коридора послышался шум, и члены клуба, желающие выкурить сигару, неторопливо прошли в курительную. Лорд Хардинг, не раздумывая, встал.

Раскрасневшийся маркиз Галифакс с бокалом портвейна в руке и с возбуждённо горящими глазами, заметив Стенли, тотчас подошёл к нему:

— Виконт, не желаете сыграть в вист?

Его милость отказался. Вист казался ему скучным. То ли дело бильярд. У него так много общего с игрой в шахматы. Он тренирует выдержку и хладнокровие, развивает умение сосредоточиться и правильно оценить ситуацию. Залог успеха — способность тактически и стратегически мыслить, точность и решительность. Азартным и горячим здесь не место. Сегодня виконт не обладал той собранностью, которая необходима для успешной игры, будь то вист или бильярд.

— Пожалуй, мне пора, — откланялся Стенли.

Выйдя на улицу, он вдохнул полной грудью. Погода была на редкость тихой, тёплой и туманной. Выпавший в ночи снег белел в свете газовых фонарей, быстро таял, превращаясь в хлюпающую под ногами массу. Спустившись с высокого крыльца, лорд Хардинг окинул взором элегантное здание, выполненное в итальянском стиле. В огромных многочисленных плотно занавешенных окнах кое-где пробивались узкие полосы света, придавая строению таинственный вид.

Разбрызгивая в стороны талый снег, подкатил ожидавший виконта конный экипаж. Кони мотали головами, фыркая и выпуская редкие клубы пара. Кучер неуклюже спрыгнул с облучка и открыл дверцу. Стенли легко запрыгнул в холодное нутро кареты и, придержав дверь, чуть поколебавшись, сказал:

— Клот Фэр.

Усталость набросилась на него мгновенно. Он уже пожалел, что не поехал в городской особняк на Аддисон Роуд. Сейчас они жили в поместье — на этом настоял отец, задыхающийся в городском смраде особенно ядовитом в зимние месяцы, — но дом всегда был готов к их приезду. Несмотря на то, что он находился в районе Холланд Парка и в шаговой доступности от Гайд-парка, именно февральские ветры, не сдерживаемые летним зелёным покровом сотен деревьев, приносили из Лондона фабричный и бытовой угольный смог, смешанный с испарениями Темзы.

***

Карета остановилась у старого трёхэтажного длинного террасного дома[1]. Газовые фонари освещали пустынную улицу и крошечные палисадники с мокрыми коваными ограждениями.

Стенли вышел из кареты и глянул на окна дома номер двадцать девять. Под ногами расползалось снежное месиво. Было за полночь, но на втором этаже сквозь портьеру пробивался слабый свет масляного ночника.

Лорд крутанул ручку звонка у синей входной двери.

Заспанная горничная в накинутой на плечи шали, испросив, кто нужен и узнав его милость, не говоря ни слова, сразу же пропустила. Взяла цилиндр, трость, перчатки и пальто.

По лестнице быстро спускалась хозяйка дома.

Лорд Хардинг удовлетворённо приподнял бровь: женщина не выказывала недовольства его поздним визитом и приветливо улыбалась.

Собранные в высокую причёску тёмные волосы стянуты алой атласной лентой. Несколько выбившихся завитых прядей кокетливо упали на плечо. Тёплый муслиновый стёганый шлафрок цвета весеннего неба расходился при каждом шаге, открывая длинную нижнюю шёлковую розовую юбку и тапочки с белой опушкой.

— Лекси, принеси лампу и ступай. Ты больше не понадобишься, — сказала она строго, подавая мужчине руку для поцелуя и продолжая улыбаться: — Лорд Хардинг…

— Вижу, не разбудил тебя, — целовал он её руку, вдыхая аромат розовой воды.

— Я ждала вас.

— Ты не могла знать, что я сегодня приеду.

— Не поверите — я знала.

Она сделала приглашающий жест в сторону небольшого салона и прошла следом за поздним гостем.

Стенли устроился в кресле у камина, в котором затухали угли, и лёгкое дуновение сквозняка уже ощутимо веяло по полу. Ему нравилась эта просто обставленная квартира: мягкая уютная мебель, драпированные кремовым текстилем стены, под ногами пёстрый китайский ковёр и она — женщина, которая всегда ему рада.

Подхватив спичечницу, хозяйка дома украдкой наблюдала за виконтом. Неспешно зажгла свечи и погасила керосиновую лампу.

— Я сегодня велела приготовить ваше любимое блюдо: мерланга, запечённого под хлебными крошками. И апельсиновое желе с эклсской слойкой, — мягко промурлыкала она.

— Спасибо, Лоис, я пообедал в клубе, но чаю попью с удовольствием.

Она ловко разожгла горелку под ещё горячей бульоткой[2] и захлопотала у стола, звеня фарфоровыми чашками.

— Жаль, что вы не желаете мерланга. Слышите, какой запах?

— Слышу, — устало улыбнулся Стенли. Красивая спокойная женщина настраивала на благодушное настроение. — Как твоя поездка?

— Как всегда, — вздохнула Лоис, выставляя из буфета на стол сахарницу с кусочками сахара и щипцами, выпечку в вазе с плоской поверхностью. — Едва вытерпела эти три дня. Они по-прежнему меня не жалуют. Ну и пусть, — тряхнула она головой. — Придёт время, и они поймут, как были несправедливы ко мне. А как леди Хардинг? Окончательно оправилась?

Виконт пересел к столу, следя за грациозными, полными достоинства движениями хозяйки.

— Ей стало хуже. Вторые сутки не приходит в себя. Доктор что-то недоговаривает. Видно, пора готовиться к худшему.

Женщина выпрямилась и замерла со сливочником в руках.

— Мне очень жаль, — сказала она тихо. По её лицу пробежала тень сочувствия: — Может, хотите виски или бренди?

— Нет, Лоис, попью чаю. С апельсиновым желе.

Она разлила чай по чашкам и подвинула лорду Хардингу мелкую десертную тарелку с башенкой ярко-жёлтого желе. Наблюдала, с каким удовольствием он пьёт крепкий ассамский напиток с ароматом бергамота.

— Чем ты занималась сегодня? — Стенли покручивал в пальцах маленькую серебряную ложечку для пудинга.

— Отдыхала, читала, — пригубила она чашку с чаем. — Потом заснула. Погода ужасная, постоянно клонит в сон. А у вас как дела в клубе?

— Сегодня герцог Грандовер спросил моего мнения по вопросу… Впрочем, тебе это будет не интересно.

— Очень интересно, — возразила Лоис, отставив свою чашку. — Расскажите, дорогой виконт. Если его светлость приблизит вас к себе, это наилучшим образом повлияет на ваше будущее. С его поддержкой вам будет легче освоиться в кабинете.

— Всё это перспективы и, думаю, отец ещё не скоро уступит мне своё место в палате лордов. Не будем об этом.

— Хорошо, не будем, — накрыла она руку мужчины ладонью: — Останетесь? — с затаённой грустью смотрела в его лицо в ожидании ответа.

— Не сегодня.

— Обещаю, не буду донимать вас пустыми разговорами. Буду тиха и покладиста, — попробовала она настоять на своём. — Обнимите меня и подарите один поцелуй.

— Поцелуй? Один? — мягко улыбнулся Стенли. Взял её за руку, посадил к себе на колени и, глядя в глаза, сказал: — Лоис, ты — мечта любого мужчины. Если бы не ты, я бы задохнулся от безысходности своего положения.

Он целовал её долго и нежно, оставаясь безучастным к её прикосновениям и чувственным ласкам. Беспокойство, растущее с каждой минутой, не давало расслабиться. Его причина объяснялась просто: в двух часах езды отсюда, в поместье Малгри-Хаус, умирала его жена. Одёрнув на обнажившемся колене Лоис гладкий шёлк юбки, он бережно отстранил женщину от себя:

— Пожалуй, я поеду, — тотчас встал. — Когда Шейла будет уходить, я должен держать её за руку.

— Поезжайте, — тяжело вздохнула Лоис, больше ни о чём не спрашивая.

Смотрела, как Стенли надевает пальто, цилиндр, натягивает перчатки. Проводив его до двери, привстала на цыпочки и обняла на прощание:

— Хорошей вам дороги, милый виконт.

Он поцеловал её руки и, не оборачиваясь, пошёл к карете.

До неё донеслись его слова, адресованные кучеру:

— Малгри-Хаус.

Ну, что ж, — вздохнула она, зябко кутаясь в полы шлафрока и закрывая дверь. С рассветом лорд Хардинг доедет до места. Что его там ждёт?

Женщина перекрестилась.

——————————
Так выглядят террасные дома в Англии в наше время

***

Бульотка — маленький чайник, предназначенный для подогрева жидкости и сохранения её температуры. Прибор имеет подставку на ножках, под которой расположена спиртовая или керосиновая горелка
 

Англия, поместье Малгри-Хаус

Февраль, 1867 год

В себя Ольга приходила с трудом.

В груди нещадно и мучительно жгло. Тело вздрогнуло от опалившей боли. Женщина застонала, вырываясь из кольца цепкой пелены. С трудом открыла слипшиеся веки. В мягком приглушённом свете задвигались тени. Сквозь шум в ушах долетели обрывки слов, слившись в непрерывный монотонный рокот. Он не отступал, настойчиво удерживая в мутной вязкой пучине.

Слух возвращался. Она слышала слова, становившиеся отчётливее и громче, но их значение не понимала.

Мысли заметались, вызвав из памяти обрывочные воспоминания: библиотека, стеллаж, стремянка, томик Байрона, падение…

Падение! Поэтому ей так плохо! Ольга, путаясь в длинных рукавах тонкой льняной сорочки, ощупала лицо, шею. В горле саднило. Надрывный вздох вызвал приступ кашля и цветную россыпь бенгальских огней перед глазами. Казалось, что голова распалась на части.

— Пейте, миледи, — донеслось сбоку от неё. Её голову осторожно приподняли, и пожилая женщина коснулась краем чашки её губ: — Пейте.

Ольга пила маленькими глотками. Торопливо и жадно поглощала тёплое питьё, вкуса которого не чувствовала. Оно благотворно опускалось в желудок, принося облегчение.

Мерцание перед глазами прекратилось, зрение прояснилось. Взор упёрся в широкую золотую каёмку высокой чашки из тонкого фарфора. Перекочевал на узловатые пальцы, сжимающие хрупкую ручку, на участливый сосредоточенный взгляд, блуждающий по её лицу, сложенные в сострадательной улыбке губы. Отблески огня играли на женском лице в обрамлении кипенно-белого чепца с узким отворотом. Слышалось потрескивание дров, пахло дымком и чем-то ещё: едким и тошнотворным.

Ольга, не в силах произнести ни слова, не спускала глаз с накрахмаленного головного убора женщины, не понимая, где находится. Больница и сиделка возле неё? После падения это было бы логично. Однако женщина не была похожа на медсестру.

Голову Ольги бережно опустили на подушку; губ коснулась мягкая ткань.

— Вот и славно, — вздохнула женщина облегчённо. — Мадди побежала за мистером Пэйтоном.

Чашка мелодично звякнула о блюдце.

Миледи? Мистер? Сиделка в чепце. Ольга скосила глаза на столик у кровати. На нём, заставленном пузырьками и коробочками, тускло горела лампа* с круглым старомодным плафоном молочного цвета. Над ним возвышалась подкопченная узкая часть стеклянной колбы.

Тело Ольги покрылось холодным потом, дыхание перехватило, сердце застучало надрывно, болезненно. Что происходит?

Сиделка привстала, отрегулировала высоту фитиля и вернулась на стул. Свет стал ярче. Ольга уставилась на нависший над кроватью медового цвета полубалдахин, украшенный бахромой и прихваченный с двух сторон изголовья шнурами, декорированными крупными пушистыми кистями.

Выдавить из себя ни одного слова у Ольги не вышло. Слетающий с губ слабый сип походил на звук воздуха, толчками вырывающегося из пробитого колеса.

Женщина склонилась над ней и прислушалась:

— Потерпите, миледи, скоро прибудет доктор.

Ольга ухватилась за её руку и с трудом выговорила:

— Что со мной? Где я?

— Потерпите, миледи, — сиделка накрыла напряжённые пальцы подопечной тёплой ладонью, поглаживая. — Господь даст, всё образуется.

Ольга не отрывала взгляд от белеющей под рукой женщины узкой ладони с тонкими длинными пальцами, на одном из которых блестели два кольца. Она чувствовала чужие прикосновения, но свою руку не узнавала. У неё никогда не было ничего подобного: витое золотое обручальное кольцо, на вид чуть великоватое, прижималось вторым: с бриллиантом и двумя рубинами по обеим сторонам от него. Рядом на подушке, щекоча лицо, разметались волосы: длинные, блестящие, пепельные. Не её волосы. Что за чертовщина? Галлюцинации? В какие игры играет её больной мозг? А что Ольга больна, она это чувствовала: слабость пригвоздила к постели; пот, пропитавший сорочку, холодил открытые участки тела.

Всё же сильно она ударилась головой о пол в библиотеке. Знакомое состояние: давно… после операции… она находилась в реанимации и долго отходила от наркоза. Тогда её сознание тоже играло с ней в прятки, подсовывая странные видения потустороннего мира, по которому она путешествовала. Сейчас, как и в тот момент, она безропотно приняла эту занимательную игру. Всё равно никуда не денешься. А вокруг так интересно! Комната, заставленная старинной громоздкой мебелью, частично скрытой полутьмой, скорее походила на музей, нежели на жилой покой.

Ольга прислушалась и принюхалась.

Приятное тепло шло от камина, расположенного напротив кровати. С прямым дымоходом и металлическим ажурным ограждением, он был украшен лепниной и выкрашен в цвет слоновой кости. На каминной полке, поддерживаемой консолями, стоял гарнитур из часов и парных фарфоровых расписных ваз.

Отвлёкшись рассматриванием часов и не совсем понимая, что за композиция обрамляет их корпус, Ольга не сразу обратила внимание на время. Присмотрелась: без четверти двенадцать. Отыскав глазами окно, неплотно занавешенное тяжёлой портьерой такого же цвета, что и балдахин, удостоверилась: на дворе ночь.

Женщина сменила на ней сорочку и откинула в сторону отсыревшую подушку. Заменила её другой. Больная не препятствовала, не видя в этом особого смысла. Прикосновения виртуальной профессиональной сиделки не раздражали, а мягкие широкие кружева свежего белья ласкали шею и грудь. Мозг, получивший пищу для размышления, равнодушно и отстранённо отмечал то, что попадало в поле зрения.

С другой стороны широкой кровати высилась кожаная ширма, расписанная растительным орнаментом.

У туалетного столика* с овальным зеркалом, уставленного шкатулками, стояла банкетка с гнутыми ножками.

Глаза упёрлись в покрытый чёрным лаком трёхдверный платяной шкаф с арочным навершием и резьбой, с выдвижными ящиками внизу и зеркалом во весь рост на центральной дверце. Рядом с ним такого же цвета комод. Из-за него выглядывал угол софы, застеленной клетчатым пледом.

У второго окна приткнулся столик для рукоделия* с незаконченной вышивкой в прямоугольных пяльцах и выдвинутой подвесной корзиной с аксессуарами.

Стены спальни — с поясной отделкой деревянными панелями по нижней трети — декорированы тканью золотистого цвета с мелким редким цветочным рисунком. Стена между окнами, полностью обшитая буазери (резная деревянная панель, прим. авт.), была увешана литографиями в лёгких рамках. Что на рисунках, Ольга не разобрала: мешала скопившаяся в углах темень и небольшой размер печатных оттисков.

Развёрнутый к окну секретер* оказался открытым. Поразило обилие ящичков и ниш для хранения рукописей и ценных бумаг. На его откидной крышке стоял… настольный этюдник*? Рядом лежала большая папка с выглядывающими из неё белыми листами. Ольга сильнее вывернула голову, всматриваясь. Шейные позвонки подозрительно хрустнули, в ухе стрельнуло довольно чувствительно для иллюзорного присутствия в потустороннем мире.

Морщась, она устало закрыла глаза. Ядовитыми ростками прорастало сомнение: уж очень правдоподобным казался сон! Пальцы поглаживали прохладный шёлк одеяла. Ольга скользнула под него руками, собрала сорочку на талию и ощупала живот. Там у неё был шрам. Теперь его нет. Мелькнула тревожная догадка: это не её тело! Хотя, во сне всё может быть и не стоит ничему удивляться.

Сухой короткий стук двери прервал размышления. Ольга, вздрогнув, открыла глаза.

Сиделка вскочила и отошла за прикроватный столик к стене, зашептала:

— Мистер Пэйтон, вот…

К кровати приблизился мужчина в годах: среднего роста, в расстёгнутом пиджаке и сумкой в руках, похожей на саквояж. На объёмном животе, затянутом в тесный жилет, блеснула массивная цепь карманных часов. Из-за его спины выглянуло бледное женское лицо.

Он, не дойдя до Ольги, остановился, будто споткнувшись. Удивлённо уставившись на неё, воскликнул:

— Как?! Разве леди Хардинг ещё не упокоилась?

Ольга повела бровью: приехали. Она в теле какой-то леди и все ждут её смерти? Весело! С интересом слушала разговор.

— Господь с вами, — закрестилась сиделка.

Мужчина грузно опустился на стул у кровати и пристроил сумку на подставленный под неё стул. Подался к больной. С нескрываемым любопытством всматривался в её лицо, бубня:

— Так-так-так, как такое возможно? — нащупывая застёжку на сумке, вполголоса обратился к сиделке: — Когда я уходил от вас вечером, то был уверен, что миледи… — наткнувшись на осмысленный ироничный взгляд Ольги, он откашлялся: — М-да…

Она рассматривала его седую голову, пушистые рыжеватые бакенбарды и выбритый подбородок, крупный покрасневший нос. Вдыхала запах лекарств, въевшийся в его одежду. Её пальцы сминали шёлковую коричневую ткань пухового одеяла. Снова закрыла глаза, в этот раз прислушиваясь к себе: зачем её душа выбрала — пусть и временно — тело немощной умирающей женщины? Разве нельзя было пересидеть период восстановления организма и возврата в своё тело в более комфортных и приятных условиях?

Мистер Пэйтон коснулся пальцами её глаз и раздвинул веки.

Ольга дёрнула головой, отстраняясь. Часто заморгала, фокусируя взгляд и, заметив засохшее пятно грязи на его рукаве, возмущённо замычала:

— Вы руки не вымыли.

Да уж… Она никак не ожидала, что её будут трогать — пусть и во сне — грязными руками. Хоть тело не совсем её, но чужие прикосновения она ощущает очень реалистично.

Доктор отпрянул от неё и поднял широкие густые брови.

— Что вы сказали, миледи? — спросил он виновато. — Не разобрал.

И тут Ольга поняла, что говорит на русском языке, в то время, как вокруг звучит речь, очень похожая на английскую.

Не спуская с неё глаз, мистер Пэйтон подхватил со стула сумку и опустил её на свои колени. Щёлкнул рамочный замок. В руках мужчины появилась слуховая трубка, как у доктора Айболита. Откинув угол одеяла, он сдержанно извинился и, двумя пальцами аккуратно расправил кружева на сорочке больной. Прильнул к её груди. Замер. Затем натужно засопел и сместил «стетоскоп» под грудь Ольги, вслушиваясь в биение её сердца. Его брови то сходились, то расходились в немом изумлении, а толстые губы подрагивали, шепча:

— Неслыханно… Куда пропали ваши хрипы? — отложив трубку, он осторожно надавил ладонью на живот леди. — Так больно?

— Нет, — сказала она по-английски, не узнавая свой голос и уже ничему не удивляясь.

Отвернувшись от мужчины, поморщилась. Глядя на ширму, недоумевала, почему терпит подобное? И чему удивляется грязнуля-доктор? При чём здесь живот? О своём диагнозе она и так знает: сотрясение мозга. Очень сильное сотрясение. Потому что поленилась передвинуть стремянку, тем самым надолго обеспечив себе пребывание на больничной койке. Да ещё травма на рабочем месте. Жди неприятностей. И вместо того, чтобы во время предстоящего отпуска отдыхать и заниматься поиском работы, она будет восстанавливать подорванное здоровье.

Айболит надавил на живот сильнее:

— А так не больно?

— Чуть-чуть, — согласилась Ольга тихо, в самом деле почувствовав слабый отголосок боли.

Наконец, доктор выпрямился и тяжело вздохнул. Обернувшись к женщинам за своей спиной, спросил:

— Лорд Хардинг вернулся?

— Милорд останутся ночевать в городском доме в Лондоне, — последовал ответ женщины, которая его привела.

— А графа Малгри можно увидеть?

— Его сиятельство просили разбудить его, когда… — не договорив, сиделка вздохнула.

— Может, я чем-нибудь могу быть вам полезен? — раздалось от двери.

Ольга, мысленно повторяя: «Лорд… Милорд… Сиятельство… Лондон», стремительно повернула голову.

Высокий сутулый старик с пушистыми — как у доктора — седыми бакенбардами, непослушными трясущимися пальцами застёгивал пуговицы на тёмно-синей ливрее. Он зорко всматривался в женщину, лежащую на кровати. Она в свою очередь изучала его, так напомнившего дворецкого Бэрримора из «Собаки Баскервилей» Конан Дойля с его пресловутой «Овсянка, сэр!»

— Мистер Траффорд, — отозвался доктор, — даже не знаю…

— Могу предложить вам чаю, мистер Пэйтон.

— Пожалуй.

Когда за дворецким закрылась дверь, доктор до отказа распахнул сумку, оказавшуюся медицинским сундучком. В раздумье поводив над ним коротким толстым пальцем, достал коробочку и флакончик с жидкостью.

Ольга следила за руками Айболита. Вид шприца* сомнительной конструкции вызвал у неё минутный шок. Она заёрзала при виде намерения Пэйтона сделать ей укол этим нестерильным подобием шприца с толстенной иглой, способной пробить руку насквозь! Даже во сне она к подобному готова не была.

Её оживление было понято мужчиной по-своему.

— Сейчас, миледи, сейчас, — склонился он к ней и осторожно взял её под локоток. Неожиданно сильно сжал и повернул место сгиба к свету.

Доктор оказался шустрее: вот что значит практика! Не успела больная ахнуть и что-либо предпринять, как игла впилась в её кожу. Через мгновение Ольга заворожено наблюдала за большим с желтоватым ногтем пальцем Айболита, упёршимся в поршень шприца. До неё, как сквозь толщу воды, донеслось приглушённое:

— Морфин вас поддержит.

Ольга ещё успела подумать: «Морфин? Что за морфин?», как ни с чем несравнимое блаженство затопило рассудок. Это же морфий! Морфей — древнегреческий бог сновидений, младший брат бога смерти, а её видения — результат неглубокого наркотического сна. Удивительного, необыкновенного и такого реалистичного!

Всё вокруг стало зыбким и прозрачным. Силуэты растворились, рассеиваясь, вбирая в себя затихающие голоса. Ольга, с блуждающей улыбкой на лице, вновь погрузилась в сладкую негу и умиротворяющую тишину.

——————————

* Далее автор будет русскую речь героини выделять курсивом и иногда напоминать об этом читателю.

* Кстати, в книге ни о какой овсянке речи не идёт. Только экранизированный вариант истории о Шерлоке Холмсе удостоился крылатого выражения.

***

Вот такая спальня вполне могла быть у виконтессы в поместье Малгри-Хаус

***

Считается, что первые керосиновые фитильные лампы появились в 1853 году. Вскоре, новый вид осветительных приборов завоевал всю Европу. Дешевизна горючего послужила их быстрому и широкому распространению. Керосин, по сравнению со свечами и маслом, оказался более экономичным в использовании, а горел значительно ярче

***

Туалетный столик

***

Столик для рукоделия

***

Секретер, впервые изготовленный в 1730 году, представлял собой столик со шкафчиком для бумаг и откидной доской для написания писем. Позднее они увеличились в размере и получили большее количество ящичков. Сложные системы запирания ящичков и потайные отделения обеспечивали их надёжность

***

Настольный этюдник

***

Шприц. Несмотря на то, что внутривенные и внутримышечные инъекции проводились с середины XVII века, шприц и игла, в том виде, в котором мы знаем их сейчас, были изобретены в 1853 году шотландским врачом Александром Вудом и французским врачом Чарльзом Габриэлем Правацем независимо друг от друга

Звук протяжного зевка вытащил Ольгу из сонного царства. Поток воздуха освежил кожу лица. Остро запахло лекарством. Тонкая прядь волос коснулась щеки. Послышалось звяканье посуды и шуршание одежды. Больная пробудилась окончательно и настороженно вслушалась в непривычные звуки. Приоткрыла глаза: совсем чуть-чуть, как когда-то в детстве подсматривала за старшей сестрой. Та вставала раньше её и, потягиваясь, зевала намеренно громко, недовольно косясь на спящую Мелкую.

В комнате по-прежнему сумрачно. В камине потрескивают горящие дрова. Над головой свисает полог. Уже знакомая сиделка забрала кувшин с прикроватного столика и, прерывисто дыша и прихрамывая, вышла за дверь.

Ольга тотчас открыла глаза. Озираясь по сторонам, убедилась, что сон продолжается, и она всё ещё находится под действием наркотиков. Ждала, что вот-вот проснётся, всё закончится и она окажется в знакомой обстановке фабричной библиотеки или, на худой конец, в больнице.

Но всё оставалось неизменным. Она тяжело вздохнула и прислушалась к себе: ничего не болело.

Повернулась на бок и уставилась на старинную лампу, скупо освещавшую заставленный склянками столик. Откинув одеяло и подкатившись к краю кровати, села и спустила ноги. Чуть повело в сторону. Оперлась на руку, чтобы не упасть. Длинный рукав сорочки скрыл запястье. Под воздушным кружевом малиновой вспышкой подмигнули рубины на кольце. Слепящие иглы искр впились в прозрачный камень, мерцающий всеми цветами радуги. Ольга вытянула руку перед собой, любуясь крупным бриллиантом. Сложив ладони, потёрла одну о другую, рассматривая короткие отполированные ногти на ухоженных руках. Она тоже не любит длинные ногти и яркий маникюр.

Ну что ж, — вздохнула она, — чужое тело стало для неё временным убежищем? Страшно не было — всё сон, который скоро пройдёт. Она готова ждать пробуждения. Это не должно продлиться долго. А вот донорское тело вызвало интерес — какое оно?

Приподняв сорочку, оценила узкие лодыжки и аккуратные ступни, которые касались красочного ковра, толстого и упругого. До чего приятно!

Ольга поднялась, чувствуя лёгкое головокружение и… голод. Но пить хотелось сильнее. Добавила света, подкрутив фитиль на лампе, как делала сиделка. На столике у кровати чашка оказалась пустой. Ольга на негнущихся ногах сделала маленький шажок к стулу и ухватилась за его спинку. Обернулась на кровать, украшенную по периметру оборками подзора. Подушки… Различной формы и размера, с вышитыми наволочками и однотонные… Их было непривычно много как на самой кровати, так и на софе для дневного отдыха, в креслах у камина. Они ласкали взор и не казались лишними, придавая обстановке спальни убаюкивающую теплоту.

Ольге нравилось всё: часы на камине, стрелки которых указывали четверть шестого; со вкусом подобранные изделия из текстиля; роскошная старинная мебель; огромное зеркало на дверце шкафа. Собравшись с силами и глубоко вдохнув, она достигла его в несколько шагов. Ладони прошлись по чёрной полированной поверхности шкафа, сместились на прохладную гладь зеркала, в которой отражался свет керосиновой лампы.

Вид незнакомки — не старше двадцати пяти лет — неприятия не вызвал. Ольга с удивлением и любопытством присматривалась к благородным чертам бледного лица, высоким скулам, прямому носу, великоватым — на её взгляд — губам, полукружьям бровей. Глаза… Она видела в них… себя. В полумраке их цвет казался точь-в-точь, как у неё.

Оттолкнувшись от зеркала и шагнув назад, окинула взором горделивую женскую фигуру в длинной ночной сорочке. Пепельные ухоженные волосы расплелись.

Слишком длинные. За такими сложно ухаживать, — тряхнула головой Ольга, откинув их за спину. У неё были значительно короче и ярче.

Незнакомка в зеркальном отражении, выше и худее её, пожала плечами и качнула головой:

— Какая разница.

Ольга встрепенулась от звука чужого голоса, не сводя глаз с шевелящихся губ. Склонив голову набок, прислушалась к русской речи:

— Скоро всё закончится.

Голос негромкий, мелодичный, выше её собственного, звучал уверенно, повелительно:

— Я вернусь в своё тело. Вернусь домой.

А пока можно отвлечься и полюбопытствовать, во что одевалась эта дамочка. Возможно, по фасону платьев удастся определить, в каком времени нечаянно заблудилась душа Ольги.

Незнакомка распахнула дверцы шкафа. Насыщенный аромат цветов и ванили понравился сразу.

Скрипели с трудом выдвигаемые глубокие ящики со сложенным в них бельём.

Пальцы гладили сложенные на широких полках платья из льняного полотна и мягкого шёлка, ломкой тафты и тонкого хлопка, перебирали пышные оборки и пенные кружева. Никаких плечиков!

Руки нащупали ворсистый бархат и выдернули из стопки объёмное платье. Встряхнули его, прижимая к телу и удерживая на плечах и талии.

Прикрыв дверцу шкафа, Ольга замерла в нерешительности, заворожено всматриваясь в отражение. Показалось, что для незнакомки это тёмно-синее платье особенное. Оно оттеняло цвет глаз, сейчас кажущихся фиолетовыми, а дымчатые кружева гармонировали с цветом волос.

— Шейла, разве доктор позволил тебе вставать?

Вздрогнув, Ольга обернулась на громкий звук голоса.

В дверном проёме стоял молодой мужчина и изумлённо смотрел на неё. В чёрном фраке и белой жилетке он выглядел шикарно. Белоснежная сорочка подчёркивала влажный блеск его зачёсанных назад тёмно-русых волос. На широком белом галстуке сверкнула золотая булавка с крупной чёрной жемчужиной. Мужчина, казалось, сошёл с обложки глянцевого журнала, рекламирующего светский образ жизни. Его можно было бы назвать красивым, если бы не глаза: настороженные, пронизывающие, припечатывающие.

Шейла? Ольга сжалась под тяжестью его гипнотического взгляда. Если её душа временно оккупировала тело… Шейлы, значит, придётся побыть ею.

Из-за спины мужчины поспешно вышла сиделка с кувшином.

— Простите, милорд, я на минутку отлучилась за отваром, — сказала она виновато. Торопливо поставила кувшин на столик, и через секунду уже держала Ольгу под руку, отнимая платье, суетливо приговаривая: — Идите в кровать, миледи. Вам нужно лечь.

Ольга не спускала глаз с мужчины. Всё же он красив в этой вызывающе яркой чёрно-белой одежде. От его высокой широкоплечей фигуры веяло силой, властью и… арктическим холодом. Непонятная тревога наполнила душу, усиливаясь.

— Айсберг, — шепнула Ольга непослушными губами.

— Вот, я же говорил! Видите, ваше сиятельство? — послышался знакомый голос и мимо молодого мужчины протиснулся Айболит. За ним, потеснив в сторонку «ледяную глыбу» и буркнув:

— Стенли, что здесь происходит? — вошёл ещё один мужчина: средних лет, высокий и разительно похожий на только что упомянутого. Взгляд его был участливее, теплее. Неторопливые движения и живая мимика выглядели естественно, выражая к происходящему неподдельный интерес. Одетый в халат из шерстяной ткани с узором пейсли* бледно-зелёных и коричневых тонов, мужчина смотрелся по-домашнему.

— Сам пытаюсь понять, — ответил Айсберг, равнодушно покосившись на больную.

Ольга загляделась на немолодого статного джентльмена и упёрлась, когда сиделка попыталась увести её к кровати. В дверях показалась женщина, которая привела Айболита.

— Мадди, моя сумка, — махнул ей доктор Пэйтон, и она метнулась в коридор, налетев на дворецкого.

Тот недовольно попятился, пропуская её, но ничего не сказал.

Подскочивший к Ольге Айболит, подхватил её под вторую руку. Она не заметила, как оказалась в постели. Сиделка накрыла её одеялом и отошла в сторону, уступив место доктору и статному джентльмену.

Стенли отошёл к окну, отдёрнул портьеру и сцепил за спиной руки в замок. Уставился в беспроглядную темень, наблюдая за редкими крупными снежными хлопьями. Как они липнут к стеклу, медленно сползают, оставляя за собой мокрые борозды.

Шейла… Он в первую секунду не узнал её. То, как она стояла перед зеркалом и с удивлением смотрела на себя. Почему это его так насторожило? Ей же было чему дивиться. За последние три дня она осунулась и подурнела.

Шейла… Они женаты вот уже два года.

Сейчас он не понимал, чем смогла привлечь его эта кукла: молчаливая и высокомерная. Бесспорно, она была очень красива, а редкий пепельный цвет её волос, доставшийся в наследство от предков из Восточной Пруссии, делал её облик незабываемым. Виконту завидовали. На светских приёмах он ловил восхищённые мужские взгляды в сторону своей жены. Ему было приятно ощущать себя обладателем редкого сокровища. Он не скупился на наряды и драгоценности, а холодность и неприступность леди Хардинг надеялся растопить заботой и вниманием.

Надо отдать должное Шейле — хозяйкой она стала великолепной. С увлечением занималась домом, умело руководила старшими слугами. После того, как она в поместье и городском доме сменила обстановку в комнатах, там стало значительно уютнее. Она обладала отменным вкусом и тонко чувствовала границу дозволенного. Устраивала приёмы, о которых потом долго вспоминали. Её поведение на званых обедах всегда было безупречным.

Виконтесса признала превосходство мужа и его главенство в семье. Она была истинная леди.

Стенли едко усмехнулся и скосил глаза в сторону жены. Возле неё истуканом застыл Пэйтон, а сиделка поила её отваром. Вошла Мадди — личная горничная Шейлы — с сумкой доктора и тот засуетился.

Граф Малгри, сидя на стуле у кровати, одобрительно смотрел на невестку. Как она, невесомо касаясь хрупкой ручки фарфоровой чашки, маленькими глотками бесшумно поглощает питьё.

Да, Шейла была истинная леди. Во всём, — вздохнул виконт. Она была целомудренна и чиста. Она открывала для него двери своей спальни раз в месяц исключительно из желания стать матерью. Покорно закрыв глаза, она раздвигала ноги и замирала под ним. Отбывала «наказание», отворачиваясь и старательно пряча брезгливо изогнутые губы. Любую попытку разговора на эту тему пресекала осуждающим взглядом и плохо скрываемой дрожью презрения.

Какое-то время ему казалось, что всё можно изменить: нужно лишь время и терпение. Он был нежен и терпелив. Но время шло, а ничего не менялось. Очень скоро он оставил попытки найти с женой общий язык. Она стала избегать его общества, а он не противился. Он перестал интересоваться, чем она занимается в свободное время, как и она никогда не заговаривала с ним о делах поместья или городского дома. Красота Шейлы стала казаться ему мёртвой и даже отталкивающей, а холодный блеск пустых глаз безжизненным.

Сожалел ли он, что его семейная жизнь не удалась? Стенли знал, что многие браки заключаются не по любви и не распадаются благодаря взаимоуважению и одинаковому воспитанию. Таким примером для него стал брак его родителей. Мать, покинувшая их шесть лет назад, испытывала привязанность к отцу, в то время как тот постоянно был занят то делами поместья, то уезжал на парламентские сессии. Она говорила сыну, что основой союза двоих считается не любовь, а уважение. Раз уж не получалось иначе, в своём браке виконт рассчитывал именно на такие отношения.

С неприятным чувством Стенли признался себе, что несчастный случай в библиотеке и возможно скорая смерть Шейлы не вызывают в нём должного отклика. В последнее время он стал бесчувственным к боли умирающей жены. В глубине души он даже хотел её смерти и боялся признаться себе в этом чудовищном желании. Он до омерзительной дрожи стыдился своих мыслей, но они преследовали его. И дело не в равнодушии к нему со стороны виконтессы: он не был ни обидчивым, ни злопамятным. Подозрение, что Шейла — уже второй раз! — намеренно избавляется от нежелательной беременности, грызла его изнутри, не давая покоя. «За что?» — изводил он себя вопросом, не находя ответа. Он копался в себе, пытаясь понять, что и когда сделал не так? Есть ли его вина в том, что два человека вынуждены жить под одной крышей, изнывая от желания освободиться один от другого?

Мысли о разводе не раз посещали его. Но освящённый Церковью союз считается нерасторжимым. Двое, венчанные перед алтарём и давшие клятву верности друг другу, получили особое благословение небес. Так может, несчастный случай и есть воля Господа, и Создатель сам решил разрубить этот гордиев узел? Стенли вздохнул: неужели нет иного выхода для освобождения от кандалов брака? Как бы там ни было, а такая вот смерть жены — весьма высокая цена за обретение свободы.

Он прислушался. Доктор Пэйтон, склонившись над виконтессой, спрашивал её:

— Вы помните, как упали со стремянки в библиотеке?

Шейла кивнула, переведя взор на графа Малгри.

— Потом вы шли на поправку, — продолжил Айболит.

Шейла снова кивнула утвердительно.

— Как вы себя чувствуете сейчас? — допытывался доктор.

— Немного голова кружится и я…

— Вот, слышите? Она опять говорит на непонятном языке! — воскликнул Пэйтон. — Я никогда не слышал из уст миледи ничего подобного.

— Это русский язык, — не удивился граф.

— Русский?

— Я немного знаю его, — дёрнул щекой его сиятельство. — В нашей семье стало традицией учить русский язык. Один из наших предков был родом из России. Стенли, ты знал, что твоя жена говорит на русском языке?

Граф Малгри буравил спину сына недовольным взглядом:

— Очнись, наконец.

Виконт подошёл к кровати и всмотрелся в бледную, молчаливую супругу. Её расширенные глаза потемнели. Если бы он не знал, что Шейла при любых обстоятельствах умеет держать себя в руках, он бы сказал, что женщина, лежащая на кровати, чего-то боится.

А она, и правда, испугалась. Перед ней муж Шейлы — Стенли. Теперь как бы её муж. Забавно.

— Она мне никогда о подобном не говорила, — ответил он, продолжая пристально её рассматривать.

— Это не самое удивительное, — вдохновенно начал Пэйтон, вращая в пальцах слуховую трубку. — Дело в том, что у миледи… как бы это сказать, — мялся он, подбирая слова, — у неё изменился цвет радужки.

— Радужки? — нагнулся Стенли к жене, заглядывая в её без сомнения испуганные глаза.

Что он ощутил в этот миг, описать трудно. И, правда, глаза Шейлы стали ярче. Если раньше они были небесно-голубого цвета, то сейчас в них разливалась морская синь — глубокая и влекущая. Он чувствовал, что тонет в этой сини и задыхается от нехватки воздуха.

Ольга натянула одеяло до подбородка и, не мигая, уставилась на молодого мужчину. Произнесла тихо, старательно выговаривая слова по-английски:

— У меня ничего не болит. Только немного кружится голова.

Она не понимала, что происходит и почему эти люди пристают к ней с такими глупостями. Хотелось крикнуть: «Это всего лишь сон!»

Глаза Айсберга — серые и холодные — смягчились. Ольга слышала обволакивающее тепло его тела, свежий запах, исходящий от него: смесь дорогого табака, крепкого спиртного и лёгкого ненавязчивого парфюма с нотками мускатного шалфея, гвоздики и корицы. Так не бывает во сне! Слова сорвались сами, неосознанно, и Стенли услышал едва слышное, предназначенное только ему:

— Вы что, настоящий?

Он ослышался или Шейла в самом деле сказала это? Она напряглась, её взгляд стал беспокойнее. В нём читалось непонимание и детская беззащитность. В уголках глаз сверкнули слёзы. Его сердце бешено забилось, в горле пересохло. Виконт отпрянул от вздрогнувшей жены и, оттянув тугой ворот сорочки, ослабил узел галстука. Судорожно перевёл дух и повернулся к доктору:

— Разве при сильных болях цвет глаз не становится темнее?

Пэйтон развёл руками:

— Это кратковременное явление. К тому же миледи говорит, что у неё ничего не болит. Но, если вы, милорд, настаиваете, то я могу… — он потянулся за своей медицинской сумкой.

— Не нужно больше уколов. У меня же ничего не болит, — поспешила высказаться больная. Пальцы, сминающие ткань одеяла побелели, глаза стали ещё больше.

И снова сердце подвело виконта, гулко ударившись о рёбра. Речь Шейлы показалась мягче и тише, чем обычно. Почему нет? Всякое возможно, пока она окончательно не оправится.

— Достаточно, — довольно громко сказал граф Малгри, вставая. — Леди нужен покой.

Он склонился над Ольгой и нежно прикоснулся тёплыми пальцами к её щеке. Погладил:

— Что-нибудь хочешь, милая?

От его руки пахло спелой сладкой вишней. Больная кивнула:

— Пить.

Он окинул её долгим проницательным золотисто-зелёным взглядом и вдруг улыбнулся: открыто, щедро, демонстрируя крепкие ровные зубы. Обернулся на сиделку и повелительно махнул в сторону двери. Скомандовал:

— Доктор Пэйтон, прошу в библиотеку. И тебя, Стенли, тоже, — окатил его сверху донизу выразительным укоризненным взором.

Виконт понял значение его взгляда. Отец давно догадывался о его увлечении другой женщиной.

После ухода мужчин, в комнате стало неожиданно тихо.

Ольга ухватилась обеими руками за предложенную сиделкой чашку с отваром и поднесла её к губам. Руки дрожали, зубы выбивали дробь, питьё расплёскивалось. Женщина поддержала чашку, сочувственно приговаривая:

— Вы так слабы, миледи.

Из-за ширмы вышла горничная:

— Миссис Пруденс только что приготовила свежий бульон. Я принесу.

— Вы, что, все настоящие? — отчаянно простонала больная на родном языке, стремительно погружаясь в состояние полного оцепенения. Холод ужаса прокатился по телу, забирая остатки сил. Время остановилось.

——————————

Узор пейсли — восточный орнамент в виде боба, «огурца»

Paisley — городок в Шотландии, где в девятнадцатом веке началось производство тканей и шалей, имитирующих этот рисунок. Он покорил Европу и стал доступным благодаря британским текстильщикам.

В конце восемнадцатого века, возвращавшиеся из колоний британские военные, привозили домой восточные ткани, получившие широкое распространение в Великобритании. Европейская аристократия увлеклась кашемировыми шалями (с таким рисунком) из индийского региона Кашмир. От подлинной кашмирской шали трудно оторвать взгляд: рисунок притягивает и завораживает.