Альфы кису не обидят

С самого утра всё шло к чертям.
— Ну почему я такая тупая? — бурчу я себе под нос, тыкая провод зарядки в мёртвый разъём. — Ну зачем я попёрлась в эту глушь? Работать на удалёнке из деревни — шикарная идея, говорили они. Экологично, романтично… ага, сейчас!

Мой ноутбук выплёвывает последние два процента заряда и умирает, даже не попрощавшись.
— Нет-нет-нет! — я трясу его, как будто это его воскресит. — Господи, давай, малыш, ты же мой боевой конь! Ты не можешь меня так предать! У нас через час встреча с самым вредным клиентом!

Домик, который я сняла «для перезагрузки и свежего воздуха», встречает меня тишиной. Внутри пахнет сырым деревом и старым чаем. Снаружи небо громыхает так, что дрожат стены.
— Вот и свежий воздух, — бурчу я. — Бабушка, спасибо за совет «поезжай к корням». Корни мне помогут, ага.

Телефон показывает две палки сети. Интернета нет.
— Отлично! — я в сердцах швыряю подушку в стену. — Ну просто мечта! Что ещё? Гроза! Молния! Ну давай, ударь ещё сюда для полного комплекта!

В голове вдруг всплывает голос бабушки, её любимая байка: «Ты, Маруся, не бойся молнии. Молния разрезает реальность. Через неё можно попасть куда угодно».
— Попасть бы туда, где есть вайфай, — фыркаю я. 

Грохот становится сильнее. Свет в доме мигает — и запасной генератор отдает концы вслед за основным электричеством.

 — Нет! — я подскакиваю. — Всё, хорош! Паниковать некогда!

Я хватаю свой ноутбук, пихаю его в пакет, засовываю телефон туда же, затягиваю всё это в рюкзак. Выхожу на крыльцо — под ногами грязь и лужи. В сарае нахожу старый велосипед. Колесо почти спущено.
— Ничего! — шиплю я, качая педалькой. — Ты выдержишь, я знаю. Я тоже выдержу! Доберёмся до магазина — у них там вайфай. Если что — сяду посреди прилавка, но созвон проведу.

Я выкатываюсь на дорогу. Дождь хлещет по лицу, ветер подвывает, небо сверкает так, что перед глазами пятна.
— Давай, Маруся, вперёд! — приказываю себе. — У тебя митинг с директором канатного завода! Ты — железная леди! Тебя ничего не остановит!

Под колёсами хлюпает грязь. Велосипед трясётся, тормоза скрипят, но я мчусь вперёд.
— Главное — не убиться, главное — не убиться, главное — не…

Резкая вспышка. Вся моя реальность лопается белым светом. В грудь будто бьёт кувалда. Велосипед вырывается из-под меня. Я чувствую, как меня отбрасывает в воздух — и всё темнеет.

В голове на последней секунде звенит голос бабушки: «Молния — путь в другой мир…»
— Ага… загробный… — шепчу я, прежде чем всё вокруг исчезает.

Очнулась я от того, что солнце лупит прямо в глаза. Щурюсь, морщу нос — голова раскалывается. Руки дрожат.
— Охренеть, — выдыхаю я хрипло. — Кажется, я всё-таки вырубилась.

Пытаюсь сесть, но под ладонями не мокрая дорога, не грязь, а мягкая, сухая трава. Оглядываюсь. Вокруг — яркая поляна, солнечные пятна на высоких стеблях, а за ними лес, будто вырезанный из старой книжки с иллюстрациями. Ни одной лужи, ни одной лужицы — всё сухо. Только я вся мокрая.

— Ну офигенно, — бормочу я, глядя на свои липкие джинсы. — Всё высохло, кроме меня. Велик где? — верчу головой. Велосипеда нет. Ну хоть бы колесо оставили! — Неужели стащили? Тут кто-то вообще есть?

Рюкзак лежит рядом — тяжёлый, грязный и тоже мокрый. Но хоть ноутбук внутри. На автомате я прижимаю его к себе.
— Так… спокойно. Марусь, ты просто ударилась головой и сейчас лежишь где-то в кювете. Очнёшься — и всё как рукой снимет. — Сама себе не верю.

Слушаю воздух. Тишина — такая чистая, что звенит в ушах. Ни машин, ни далёкой дороги — ничего. Даже насекомых не слышно.
— Так, ага… — я медленно поднимаюсь на колени. — И где я вообще? — поднимаю голову к небу. — Это что за приколы? Где я тут вайфай искать буду?

Я так и сижу на поляне ещё пару минут, пока солнце жарит лицо, а внутри медленно оседает холодок паники. Потом глубоко вздыхаю, закидываю рюкзак на плечо и говорю вслух:
— Сидеть тут — точно не вариант. Значит, идём. Куда — непонятно. Но, если сидеть, то явно ничего хорошего не высидеть.

Я выбираюсь с поляны и иду наугад. Через лес, мимо каких-то зарослей, стараясь не думать, что вдруг тут змеи или медведи. Дороги нет, ноги скользят по мху, джинсы цепляются за колючки. В какой-то момент я просто перестаю ругаться — не хватает сил.
Шум воды слышен раньше, чем я вижу озеро. Я буквально вываливаюсь из зарослей — и останавливаюсь.

Озеро чистое, вода блестит на солнце так, что режет глаза. Вокруг — ни души.
— Созвон я уже точно пропустила, — шепчу я, бросая рюкзак на берег. — Но возможность освежиться упускать нельзя.

Я стягиваю с себя мокрую одежду, отбрасываю к рюкзаку, по щиколотку захожу в воду — приятно холодит кожу, размывает грязь и страх. Шаг за шагом я вхожу глубже и наконец ложусь на спину, раскинув руки. Вода прохладная, ласковая. Я выдыхаю и впервые за всё утро чувствую, как напряжение отпускает.

— Спасибо тебе, озерцо, — бормочу я. 

Я ныряю, закрываю глаза. И вдруг — странное ощущение. Словно вода тянет меня вглубь. Я пытаюсь грести назад, но тело уходит ещё ниже.
Сквозь мутную рябь я вижу в центре озера… свет? Большое светящееся нечто медленно пульсирует прямо подо мной. Я забываю про воздух и таращусь. Что это?!

Паникуя, я резко выпускаю воздух и рвусь вверх. Но не всплываю. Вода будто держит меня. Лёгкие горят.
Вдруг в голове звучит чей-то голос — мягкий, глубокий,  пробирающий аж до дрожи.

 «Успокойся».
— Чего?! — мысленно ору я. — Спокойнее всего я бы чувствовала себя на берегу!

Голос не спорит. Он просто становится тише, как колыбельная, и вдруг я понимаю — я не тону. Я просто зависла где-то между дном и поверхностью. Вокруг всё светится.

Я смотрю на нечто, и оно тоже смотрит на меня. Словно огромный глаз внутри света, но глаз этот меня не пугает — наоборот, в нём что-то притягательное.
Свет переливается мягкими волнами, из него будто вырастают тонкие линии, как нити или корни.
— Кто ты?.. — шепчу я губами, но звуков нет.

«Я богиня. Одна из богов этого мира», — голос возникает прямо у меня в сердце. «А ты чужая. Так интересно. Ты не двуликая».

Я только хлопаю глазами и продолжаю смотреть. Ответить нечего.
«Чужая, но ты мне нравишься», — голос почти смеётся. «Думала убить тебя, но оставлю. Если выполнишь моё поручение».

Я хочу спросить, что за поручение? Не люблю неопределенные технические задания. Но она не даёт мне спросить:
«Ты не сможешь без второго лика. Но мы это исправим».

Свет вокруг вспыхивает ярче, меня отпускает — и я понимаю, что падаю вниз. Озеро будто растягивается подо мной. Я не задыхаюсь, но барахтаюсь, как дура, потому что так велит инстинкт.

И тут — сотни, тысячи светящихся силуэтов вырастают в воде. Все формы и размеры: лисы, волки, птицы, рыбы, даже огромные кошки. Они кружат вокруг меня, их глаза сияют, а вода превращается в что-то похожее на невесомый воздух.

Я вижу одного духа отчётливо. Жёлтые глаза сверкают. Она медленно подплывает ко мне, взгляд цепкий, но не злой. Красивая кошка. Кажется, рысь.
Мы падаем вместе всё глубже, но страх куда-то уходит. Я не понимаю, что происходит, но вдруг рысь смотрит мне прямо в душу — и в следующий миг она буквально впрыгивает в меня.

Я резко делаю вдох, не знаю как, но я на поверхности воды. Лёгкие разрываются свежим воздухом. Я вылетаю из воды, хватаюсь за берег и на последнем издыхании вылезаю из озера.

Вода капает с волос, по плечам бегут мурашки. Я падаю в траву, прижимая ладони к земле, и хриплю:
— Ну офигеть. Просто офигеть.

Я лежу на берегу, ещё пытаюсь отдышаться — лёгкие обжигает свежий воздух, вода стекает с волос, руки дрожат. Солнце так и лупит в глаза, но закрывать их страшно.

Сквозь пульсирующую рябь в ушах вдруг слышу хруст веток. Открываю глаза — и прямо перед моим лицом вижу… ботинки. Большие, кожаные, явно не мои.

— Что за… — сиплю я, поднимаю взгляд выше. Надо мной возвышается мужчина. Высокий, массивный, кудряыве волосы падают на лоб, глаза цвета полынной зелени смотрят на меня с таким видом, будто я стащила у него личную еду из миски.

— Ты кто такая? — голос низкий, грубый. От него внутри всё сжимается. — И кто позволил тебе купаться в священном озере?

Я моргаю, пытаясь сообразить, что вообще происходит, но тут замечаю, что за его спиной стоят ещё двое. Такие же крупные, с одинаково недовольными лицами. Все трое выглядят так, будто только что вышли из драки и вполне готовы затеять новую — со мной.

— Я… эм… — пытаюсь открыть рот, но тут меня прошибает осознание: я полностью голая. — Ой, мать моя женщина…

Я судорожно хватаю свою одежду, которая к счастью уже почти высохла на солнце, и прикрываю грудь и ноги. Сердце колотится так, что кажется — слышно на весь лес.
Но эти трое смотрят не на мою наготу, а будто сквозь меня. Им явно плевать, что я голая.

— Маша, — выдавливаю я наконец. — Меня зовут Маша.

— Маша? — повторяет мужчина, что стоит ближе всех. Слова звучат так, будто я сказала не имя, а ругательство. — Какая ещё Маша? Из какого ты клана?

Я открываю рот, чтобы хоть что-то соврать, но он не ждёт. Опускается на корточки передо мной, наклоняется так близко, что я чувствую его горячее дыхание. Он втягивает воздух возле моей шеи, словно пёс, что принюхивается к добыче.

— Не чувствую зверя, — говорит он вдруг, но явно не мне.

— Молодая видно самка, — отвечает позади один из его приятелей. Голос у него низкий, ленивый, но взгляд пристальный.

— Сейчас узнаем, — рыкнул первый и прежде, чем я успеваю дернуться, он хватает меня за ногу и рывком подтягивает к себе. Я буквально плюхаюсь на спину, охнув, а он без церемоний раздвигает мне ноги и… зарывается лицом прямо между ними, упираясь носом в лобок.

— Эй! — дёргаюсь я, пытаясь сжать бёдра, но его руки держат меня железной хваткой.
Он делает глубокий вдох. Моё лицо горит так, что можно жарить яичницу.

— Молодая. Нетронутая ещё, — хрипло говорит он, отстраняясь. От его голоса у меня мурашки бегут не по тем местам.

— Вы что, с ума сошли?! — я вскакиваю, отползаю, прижимая одежду к груди, как последний щит. — Вы что себе позволяете?!

Они переглядываются. Взгляды у всех троих одинаково пустые — ну, может, не пустые, а такие… звериные. Им реально в голову не приходит, что что-то не так.

— А что мы сделали? — первый, тот, что только что был у меня между ног, смотрит на меня снизу вверх. Улыбка чуть дергает уголок рта. Хищная. — Ты сама странно себя ведёшь. Нам надо было понять хоть что-то. Если не клан — то хотя бы чья ты самка.

— Я ничья! — выпаливаю я, обнимая себя руками и пятясь ещё дальше к рюкзаку. — Я не ваша и ничья!

Он только фыркает, как пёс, которого разозлили, но лень кусать.
— Вот видишь. Это и странно. Самка без пары, одна купается в священном озере. — Он встаёт, и мне приходится задрать голову, чтобы видеть его лицо. — Нельзя так. Отведём тебя в наш клан. Альфа сам решит, что с тобой делать.

— Я не пойду! — выпаливаю я сразу. Голос срывается, но мне всё равно. — Я не собираюсь идти куда-то с какими-то… психами!

— Могу понести, — спокойно отзывается тот, что только что нюхал меня там. Он будто совсем не слышит моё «нет». Делает шаг ко мне и наклоняется так близко, что я вижу, как по его ключицам медленно стекает капля пота.
— Даже лучше будет. Устанешь ещё пешком, — добавляет второй, лениво. Он явно получает удовольствие от моего возмущения.

— Да вы… — я вдыхаю так глубоко, что аж воздух свистит в лёгких. — Если хоть один из вас попробует тронуть меня ещё раз — я… я укушу!
Мужчины переглядываются. Тот, что впереди, вдруг усмехается шире и медленно обнажает клыки. Да, клыки. Настоящие. Сердце у меня ухает куда-то в пятки.

— Хорошо, самочка. Можешь укусить того, кто больше понравился. — Его голос бархатный, почти игривый, но от этого ещё страшнее. — Но сначала мы всё равно отведём тебя в клан.

Меня будто окатывает ледяной водой. Я судорожно натягиваю на себя сухую майку, потом джинсы — пытаюсь застегнуть их на дрожащих пальцах. Руки так и норовят выронить пуговицу, но я цепляюсь за эту одежду, как за последнюю грань нормальности.

Молчу, злость смешивается с паникой. И тут голос, глухой и хриплый, раздаётся позади. Это говорит тот, что всё это время молчал и просто наблюдал за мной прищуренными глазами.

— Сколько лун назад ты обернулась? — спрашивает он.

Я застываю, не в силах понять, о чём он вообще.
— Чего? Какие луны? Я никуда не обращалась! — От злости голос становится резким.

Они снова переглядываются. Один поднимает бровь, другой — тот, что ближе всех, — наклоняет голову, будто я для них диковинный зверёк.
— Ничего не понимаю, — бормочу я уже себе под нос, подтягивая рюкзак к животу, как щит.

— А лет тебе сколько? — уточняет всё тот же третий, холодный и спокойный, будто задаёт вопрос про погоду.

— Двадцать, — бросаю я. — А что?

Они переглядываются снова — на этот раз молча. Мышцы у всех троих напрягаются так, что я вижу, как у ближайшего по шее ходит жила.

Но больше никто ничего не говорит.
Они просто подходят ближе, обступают меня с трёх сторон, и мне впервые за всё это время хочется не кусаться, а провалиться обратно в озеро к той светящейся богине. Там хоть не нюхают между ног.

📌📌📌📌📌📌📌📌📌📌📌📌📌📌📌📌📌📌📌📌📌📌📌📌📌📌📌

👋 Приветствую, дорогие мои!

Маруся наша угодила в историю. И нам с вами предстоит наблюдать, как она делает то, на что способны только самые талантливые сотрудники. Выполняет работу без четко поставленного ТЗ. 

Лишь бы хвостатые и усатые под ногами не путались и между ними тоже. Правда этим упертым пойди объясни, что у тебя сроки горят, когда у них вон как глаза светятся. 

⭐ Не забудьте поставить звёздочку — это лучшая благодарность и ваша поддержка моему безумному вдохновению ✨

📌 И конечно же, подписывайтесь на книгу, чтобы не пропустить продолжение! Впереди — любовь, противостояние, оборотни, тайны, борьба и нечто, что способно изменить весь мир…

С любовью и интригой, Тина Солнечная. 

Остальные книги ЛитМоба “Любовь с Оборотнем” читайте здесь -

Они стоят вокруг меня — трое, большие, красивые и жуткие одновременно, и переглядываются так, будто я у них на витрине и каждый мысленно примеряет меня к себе.
У меня в горле пересохло. Я уже одета, но чувствую себя всё такой же голой.

— Если она ничья, — медленно произносит тот, что всё это время молчал, — как сама и говорит… Значит, можно забрать себе. Пока ей нет двадцати одного — её статус не закреплён.

— Альфа будет доволен, — лениво поддакивает второй.
— Пойдём, Маша, — говорит первый и обнажает клыки снова. — Теперь ты наша.

Я стискиваю рюкзак и вскидываю подбородок, хоть внутри всё дрожит.
— Я не ваша!

Он смотрит на меня так спокойно, что хочется стукнуть его этим рюкзаком по голове.
— Наша, если Альфа не скажет обратного.

— А он не скажет, — лениво отзывается тот, что всё время держался чуть в стороне. Он теперь ближе, и его голос звучит, будто он точно знает, что говорит. — Кто в здравом уме отпустит самку? Точно устроит ей гон и всё.

Я открываю рот — спросить, что ещё за «гон» — но самый борзый, тот самый первый, усмехается и хищно прищуривается:
— Я участвую.

Грудь стягивает холодом.
— Я… Я ничего не понимаю! — срываюсь я. — Что за гон? Что значит участвуешь?! Кто этот Альфа вообще? Что за дикий балаган?!

Они смотрят на меня, как на ребёнка, который лепечет что-то странное — но не потому, что не понимает, а будто капризничает.
Ни капли сомнения в их глазах — только это звериное спокойствие, от которого по спине ползут мурашки.

— Альфа решит, — хмуро бросает самый спокойный, не глядя на меня, а будто через меня. — Ты сама всё знаешь. Раз ничья — значит, без защиты. 

— Может просто себе заберем? Я бы забрал… По праву первого, — усмехается самый борзый, не скрывая клыков. — Чего на неё смотреть? Видно же — молодая, запах чистый. Вожак доволен будет.

— Пойдём, Маша, — вдруг говорит третий, самый тихий. Имя звучит на его языке так странно, будто он пробует его на вкус. — Теперь ты принадлежишь клану Лютых.

— Я не ваша! — срываюсь я. Голос дрожит, но не от страха — от злости. От этого дикого непонимания, в которое меня втянули.

— Кто отпустит ничью самку? Ты что, не понимаешь? — Он кидает на меня насмешливый взгляд. — Хватит ломаться. Всё уже решено.

— Я ничего не понимаю! — вскидываю руки, чуть не роняя рюкзак. — Что значит гон?! Что значит «ваша»?! Я… я не местная!

Они переглядываются и хмыкают. Словно я сказала глупость, не достойную ответа.
— Не придуривайся, самочка, — лениво тянет самый тихий, но в его голосе сквозит предупреждение. — Всё ты знаешь. Нечего мяться

— Или тебя понесут, — добавляет борзый и делает шаг ближе. Его рука тянется к моему запястью — горячая, цепкая.

— Не смей! — я дёргаюсь, но за спиной тут же возникает второй — и я понимаю, что меня загнали в ловушку. Шансов вырваться — ноль.

— Пойдём, — снова звучит спокойно, как констатация. — Давай, девочка. Иди добровольно. Мы тебя не обидим.

В конце концов я понимаю, что сил дёргаться больше нет. Они подходят слишком близко, обходят сбоку и сзади, не оставляя мне даже мысли о побеге. Я шагаю по мягкой траве босиком — кроссовки остались где-то на берегу, но мне всё равно. Я прижимаю к груди рюкзак так крепко, что болят плечи.

Тот, что всё время молчал, идёт сбоку. Он бросает на меня короткий взгляд — вроде равнодушный, но цепкий, хищный.

— Что ты так вцепилась в свою странную сумку? — голос у него низкий, спокойный, но внутри всё сжимается от этого спокойствия. — Она тебе жизни важнее?

Я сглатываю, крепче прижимаю рюкзак к животу.
— Там и есть вся моя жизнь, — выдыхаю я. И это правда. Кто я без моего ноутбука. Там и проекты и работа, и друзья… 

Он ничего не отвечает. Только хмыкает так тихо, что я не понимаю — смеётся он или злится. А потом снова смотрит вперёд, будто мой ответ его вполне устроил.

Я иду рядом с ними, пытаясь дышать ровно. Под ногами хрустит лесной мох, впереди виднеются какие-то тропинки, но мне всё равно. Потому что внутри всё так же пульсирует одна мысль: «Если у меня заберут рюкзак — что у меня тогда останется?».

И никто из них даже не думает объяснить мне, что будет дальше.

Мы шли долго — или мне так казалось. С каждым шагом лес вокруг менялся: становился гуще, потом вдруг редел, стволы деревьев раздвигались шире, и где-то далеко слышались звуки — будто кто-то смеётся или лает.

Под ногами мягкий мох сменился вытоптанной тропой. Потом камни, жёсткие ветки, сухая хвоя. Я шла молча, прижимая рюкзак, ловя на себе редкие взгляды своих «проводников» — тяжёлые, оценивающие, но не злобные. 

А потом лес резко кончился.
Я вышла за ними следом — и замерла.

Впереди раскинулась целая долина, будто вырезанная прямо в сердце леса. Сверху это место напоминало старый лагерь: деревянные домики, между ними натянуты верёвки с сохнущей одеждой. Каменные круги — кострища, вокруг которых лежат шкуры и подушки. В центре возвышается огромный деревянный шатёр, с резными столбами и флагами, на которых угадываются странные звериные символы.

Дальше — за шатром — невысокий частокол, но внутри его целый живой улей: кто-то таскает дрова, кто-то чинит крышу, кто-то сидит у костра и что-то разделывает. Мужчины. Женщины. Дети. Все с чуть неуловимым звериным запахом. Кто-то босиком, кто-то в мехах, кто-то полураздетый. Воздух дрожит от запаха дыма, костей и чего-то пряного.

Я стою, будто приросла к земле.
— Это что?.. — выдавливаю я.

Самый тихий, который шёл сбоку, останавливается, чуть поворачивает голову ко мне.
— Резервация клана Лютых. — Он говорит это так спокойно, будто «резервация» — это «дворик за домом». — Здесь ты будешь до решения Альфы.

Я не знаю, что сказать. Смотрю, как к нам оборачиваются чужие лица: чёрные волосы, смуглая кожа, светлые волосы, янтарные глаза. С любопытством, но без страха. Кто-то хищно ухмыляется, кто-то принюхивается.

На меня накатывает волной — этот запах дыма и шерсти, этот рой взглядов. Я стискиваю рюкзак ещё крепче.

«Резервация.»
Где-то на краю памяти мелькает мысль: «Ну и кто теперь тебя спасёт?»

Я стою, вцепившись в лямки рюкзака, и не знаю, куда деть взгляд: то ли смотреть на костры и эти странные домики, то ли на людей, что ходят между ними босиком, обнюхивая друг друга, то ли на своих «провожатых», которые молчат и не считают нужным что-то объяснить.

И тут кто-то крикнул что-то весёлое сбоку — и прямо из-за шатра ко мне бежит ребёнок. Совсем маленький, с взлохмаченными волосами и босыми ногами, в старенькой рубашке. Лет пять, не больше.

— Мамочка! — выкрикивает он вдруг так, что у меня внутри всё переворачивается. Он кидается ко мне, цепляется за мою ногу маленькими горячими руками и прижимается лбом к бедру. Я замираю — не двигаюсь, не дышу. Даже рюкзак отпускаю одной рукой, чтобы осторожно коснуться его волос. Сердце куда-то падает — зачем-то хочется плакать.

 — Я не мама, — выдыхаю я почти беззвучно. — Маленький, ты ошибся.

Но ребёнок не слышит — дышит часто-часто, обнимает меня ещё крепче. В груди стягивает так, что тяжело выдохнуть.

И вдруг сбоку рычит самый наглый из всех троих.
— Прочь!

Он грубо хватается за ворот малыша, отдёргивает его от меня, будто котёнка. Мальчонка взвизгивает от неожиданности, его маленькие пальцы ещё цепляются за мою джинсу — но их сдёргивают.
— Это не твоя мать. Беги отсюда, щенок! — рычит он и буквально пихает ребёнка назад, в сторону шатра.

Малыш спотыкается, смотрит на меня огромными глазами — и убегает, не оборачиваясь.
Я стою, застыв, с приоткрытым ртом, всё ещё ощущая на ноге его маленькие ладони.
— Зачем ты так?! — срываюсь я, оборачиваясь на этого наглого, но он только фыркает.
— Это не твой щенок. Нечего его жалеть. 

Я открываю рот, чтобы что-то сказать — и не нахожу слов.
Мы ещё немного стоим на краю этой странной живой деревни — резервации. Тот, что всё время был самым тихим, вдруг уходит, растворяясь между шатрами и кострами. Двое других остаются рядом со мной. Один просто опирается на столб, лениво щурясь на людей вокруг. Второй — самый наглый — иногда бросает на меня взгляд, будто я товар на рынке, который он вот-вот заберёт себе.

Внутри всё ещё глухо пульсирует пустота — после того, как они оттолкнули ребёнка, у меня даже злость куда-то провалилась. Я просто стою, пытаясь хоть как-то осознать, куда попала.

Спустя несколько долгих минут тот, что уходил, возвращается. Лицо у него всё такое же спокойное.
— Альфы нет, — бросает он, не глядя на меня. — Ждёшь тут.

— Тут? — слова вырываются сами. Голос срывается от усталости. — Я не понимаю, где тут. Что значит — тут?!

Они переглядываются. И по лицам видно: они и сами не знают, что со мной делать. Эта их звериная уверенность трещит по швам, когда дело касается мелочей.
В конце концов самый спокойный рычит куда-то за спину:
— Равва! Иди сюда!

Из-за соседнего шатра выходит женщина. Сразу бросается в глаза, что она не похожа на них: не такая массивная, но с той же звериной статью — прямая спина, лёгкий шаг, взгляд острый. Волосы густые, чёрные, убраны в толстую косу, перекинутую на грудь. Кожа смуглая, на шее — ожерелье из костей и каменных бусин. Одежда простая — старая рубаха, кожаный пояс, юбка, подбитая мехом по краям. Но в ней есть что-то такое… что сразу чувствуешь: с ней лучше не спорить.

— Что? — спрашивает она хрипловато, не глядя на меня. Смотрит на мужчин — и только на них.

— Самка без клана. Альфы нет. Приглядеть бы за ней, — отвечает тот же самый спокойный, будто отдаёт приказ. — Не трогай и дурь в голову не забивай. Просто приведи в порядок. А то одета как-то странно она.

Женщина переводит взгляд на меня. Её глаза — светлые, почти золотые, но не хищные, а выцветшие, как старая трава под солнцем. Она оглядывает меня медленно, взгляд останавливается на моём рюкзаке, который я так и не выпустила из рук.

— Живая хоть? — спрашивает она негромко.

Я только киваю. Глупо. Она хмыкает и чуть качает головой — так, будто ей это всё до боли знакомо.
— Ну пойдём, ничейная, — говорит Равва и кивает подбородком куда-то за шатры. — Хватит тут вонять страхом. Посидишь в моём круге. Чай дам.

И на секунду мне хочется поверить, что эта женщина — хоть немного адекватнее этих мужчин. 

Равва разворачивается так резко, что подол её юбки взлетает и цепляет мне руку. Я чуть не роняю рюкзак, но успеваю подхватить его, вцепляюсь обеими руками и почти бегу за ней. Мужчины даже не смотрят вслед — словно я перестала быть их проблемой.

Мы огибаем шатёр с резными столбами, проходим мимо нескольких кострищ, у которых сидят другие — кто-то смеётся, кто-то грызёт кости, кто-то смотрит прямо мне в глаза и принюхивается, будто воздух пробует. От этих взглядов я только крепче сжимаю плечи.

«Круг» Раввы оказывается небольшим участком чуть в стороне от основных костров. Несколько низких деревянных домиков стоят полукругом, между ними — сложенный из камней очаг. Вокруг него расстелены шкуры и лежат вытертые подушки. Рядом сушатся связки трав, развешенные на натянутой верёвке. Где-то в стороне слышно бульканье — похоже, у неё есть котёл или что-то вроде кухни под открытым небом.

В этом месте сразу теплее — не только от костра. Тут нет настороженных взглядов, никто не скалится. Наоборот, несколько женщин, сидящих у огня, бросают на меня короткие взгляды, но быстро возвращаются к своим делам: кто-то чистит коренья, кто-то чинит одежду, кто-то просто курит трубку, не отвлекаясь.

— Садись, — велит Равва. Она тычет пальцем в одно из меховых мест у очага. — Греешься, ждёшь тут. Вон котёл. Пить хочешь — сама возьмёшь. Ничего не трогай больше.

Я опускаюсь на шкуру — жёстко, колко под коленями, но после всего это почти рай. Снимаю рюкзак с плеч, ставлю перед собой, обнимаю его как ребёнка. Равва присаживается напротив, вытягивает руки к огню, и пламя отблескивает на её косе и шрамах на запястьях.

— Что ты за зверь-то? — спрашивает она вдруг, не глядя на меня.

— Я… — я запинаюсь, потом выдыхаю: — Никакой. Я вообще… Я не местная.

Равва медленно поднимает на меня свои выцветшие глаза. Морщит лоб, чуть склоняет голову к плечу, словно в ней просыпается что-то тёплое — или любопытное.

— Зверь есть у всех, — говорит она негромко. — Я за тебя отвечаю, пока старший не вернётся. И мне лучше бы знать. Но дело твое.

Она откидывается чуть назад, смотрит на женщин у костра и вдруг шипит коротко:
— Готовьте глину и траву. Если Альфа решит, что ты останешься, тебе придётся смыть с себя всё старое.

Я сижу, обнимая свой рюкзак, и вдруг понимаю, что хочу хотя бы что-то сказать, хоть как-то зацепиться за здравый смысл.
— На мне нет ничего старого, — выдыхаю я и смотрю на Равву, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствую. — Смывать нечего.

Равва медленно переводит взгляд с огня на меня. Её губы трогает едва заметная улыбка — она почти добрая, но от этого внутри всё наоборот сжимается ещё сильнее.
— Ну-ну, чужачка. Это ты так думаешь.

Она не спорит, не переубеждает — просто наклоняется ближе к очагу и длинным пальцами выуживает из пламени горящую палку. Огонь потрескивает, кончик палки мерцает раскалённым оранжевым. Равва держит её уверенно, будто это не пылающее дерево, а обычная ложка.

— Мне не надо, — говорю я сразу. Отшатываюсь, но она протягивает палку ближе, и тепло бьёт прямо в лицо.

— Бери, — говорит она спокойно, без давления — но так, что отказаться невозможно.

Я глотаю воздух, чуть отрываю ладонь от рюкзака и осторожно хватаюсь за ту часть палки, что не горит. Древесина шероховатая, под пальцами горячая, но не обжигает. Вторая половина дымится, уголёк рассыпается пеплом на мех у моих ног.

— Для чего это? — шепчу я, хотя заранее знаю, что она не ответит так, как я хочу.

Равва кивает на огонь, смотрит мне прямо в глаза:
— Чтобы запомнила, где твоя жизнь теперь. Пока держишь — сгорит всё старое. Сама решай, что оставить.

Я смотрю на этот уголёк, на дым, что струится прямо мне в лицо. Пальцы подрагивают — палка всё горячее, древесина потрескивает. Где-то внутри поднимается злость — не та, что от страха, а другая, упрямая, уцепившаяся за то, что ещё осталось моим.

— Ничего не понимаю, — говорю я резко. Голос звучит хрипло, но я уже не боюсь, что он дрожит. — Ничего!

Я рывком отрываю руку, бросаю эту горящую палку обратно в костёр — она шлёпается в угли, сыплет искрами. Женщины у огня чуть приподнимают головы, но не вмешиваются.

— Вы странная, — бросаю я Равве в лицо. — Вы все странные!

Она чуть склоняет голову к плечу, уголки её губ всё ещё тронуты этой едва заметной улыбкой. Смотрит, как палка догорает в очаге — и снова смотрит на меня.

— Ну так ты ведь чужая, — говорит она спокойно.

А мне хочется заорать — громко, на весь этот лес, этот костёр, на всех этих людей, что шепчутся и принюхиваются, будто я кусок мяса. Но я просто стискиваю рюкзак и отворачиваюсь к пламени.

Равва ещё какое-то время сидит напротив меня — молча, будто смотрит сквозь меня и сквозь огонь. Потом она тихо поднимается, отряхивает ладони от пепла и уходит прочь, не сказав больше ни слова. Её шаги растворяются в шорохе травы.

Женщины, сидевшие ближе к костру, тоже начинают по одной подниматься. Кто-то уносит свои связки трав, кто-то берёт с собой котёл, кто-то просто уходит, будто для них всё кончилось, а я — не их забота.

Я остаюсь одна в этом круге — только треск пламени и тяжесть рюкзака на коленях. Мне страшно и пусто, и так обидно от этого странного мира, что горло саднит.

Я отворачиваюсь от огня, вглядываясь в ночь за спиной, но вдруг краем глаза замечаю, как кто-то садится напротив — туда, где минуту назад сидела Равва.

Он делает это спокойно, с ленивой грацией зверя. Садится не так, как люди — не стесняется разложиться почти полубоком, опираясь одной рукой на шкуру.
Красивый. В этом слове вся первая мысль, что приходит в голову. Волосы тёмные, чуть волнистые, падают на плечи. Скулы острые, губы полные, глаза под густыми ресницами тёмно-золотые — и в этих глазах та же звериная усмешка, что я уже видела, только у него она мягче, теплее.

— Чего сидишь? — спрашивает он, голос низкий, но не грубый. Словно он просто лениво поинтересовался у соседки на лавочке.

Я вздыхаю так, что хочется закашляться, и утопаю взглядом в рюкзак.
— Мне некуда идти, — говорю я. — Надо ждать какого-то напыщенного гада.

Он чуть хмыкает, кидает в костёр сухую ветку. Огонь трескается ярче, освещает его волосы.
— Почему?

— Потому что он вроде как должен что-то за меня решить, — фыркаю я. — Хоть я об этом и не просила.

Мужчина улыбается уголком губ, глаза в полусвете костра сверкают жёлтым.
— А ты?— я поднимаю на него взгляд.

— А я? — Он смеётся тихо, почти не слышно — в этом смехе нет ни насмешки, ни угрозы.
—  А я тоже кое-кого жду.

Я на секунду задумываюсь — и вдруг выдыхаю:

 — Тоже напыщенного гада?

 — Пока не знаю.

Он усмехается шире, огонь играет на его клыках — да, клыках, теперь я вижу их ясно. Но почему-то в этот раз меня это не пугает.

Я сижу, смотрю, как он подкидывает ещё ветку в огонь. Пламя вспыхивает, бросает свет на его волосы и скулы. Он явно не торопится — сидит так, будто у него вечность впереди.

— Хочу домой, — вырывается у меня вдруг. Голос звучит тише, чем я ожидала — будто говорю не ему, а костру.

Он смотрит прямо, не моргая.
— Где твой дом? — спрашивает он просто.

Я морщу лоб, сжимаю пальцы на лямке рюкзака.
— Не знаю. Видимо, довольно далеко. Я больше никогда не соглашусь приезжать в эту местность. К чёрту свежий воздух!

Он хмыкает коротко, но не смеётся — скорее так, будто обдумывает мои слова.
— Кто отпустил тебя одну в путешествие так далеко от дома?

— Никто, — фыркаю я. — Я не спрашивала разрешения.

— Сбежала значит? — В его голосе всё ещё ленивый интерес, но что-то чуть меняется, становится острее.

Я сжимаю губы, криво усмехаюсь.
— Ага. Из жестоких городских джунглей. Кажется, это была моя ошибка.

Он хмыкает уже громче — уголок рта дергается, глаза блестят в свете костра.
— Никогда не слышал про городские джунгли. Кто там главный?

— Где я живу? — переспрашиваю я и слабо хохочу. — Ну да. Главный — мэр, конечно. Только я даже имени его не помню. Знаешь, они так часто меняются… да и мне было всё равно.

Он медленно кивает, взгляд снова цепляется за меня — внимательный, как у зверя, который наконец что-то для себя решил.
— Не знаю, что там придумал твой клан, — говорит он, чуть наклоняясь ближе. От него пахнет костром и холодной ночью. — Но я не могу выпустить молодую самочку никуда одну. Ещё и немеченую.

— Какую ещё самочку? — я дергаюсь, хмурюсь, чувствую, как уши предательски краснеют. — Не поняла.

Он смотрит на меня серьёзно, чуть хищно.
— Тебя. Будешь частью клана Лютых, пока за тобой не придут. Если за тобой вообще придут. Я так понял твой клан довольно беспечный.

Я замолкаю, замираю, не в силах даже моргнуть.
— Так это… я тебя ждала? — выдыхаю я. Голос предательски дрожит

.Он протягивает ко мне руку ладонью вверх — сильную, широкую, с чуть загрубевшей кожей, пальцы длинные, уверенные. Я смотрю на неё, не смея коснуться, хотя внутри всё сжимается от какого-то странного предчувствия.

Он ухмыляется одним уголком губ — чуть насмешливо, но совсем не обидно.
— Если тебе так легче — пусть так и будет.

Его ладонь всё ещё вытянута ко мне, как будто это не приказ, а предложение. Но я чувствую каждой клеткой кожи: стоит мне её взять — и назад дороги не будет.

И всё равно я осторожно кладу свою руку в его — маленькую, холодную. Он обхватывает мои пальцы, сжимает так, что становится тепло. 

Он чуть сжимает мою ладонь в своей — крепко, но не больно. Огонь потрескивает между нами, от него веет сухим жаром.

— Я — Райвен, — говорит он, не сводя с меня глаз. — Альфа клана Лютых.

У меня чуть подкашивается спина, но я не отнимаю руку. Райвен склоняет голову чуть вбок, будто изучает меня со всех сторон.
— С этого момента ты под моей опекой, чужачка. До гона ты будешь жить у нас, под защитой клана. А потом — выберешь себе пару, как положено.

Сердце подскакивает к горлу — я глотаю воздух, вырываю руку из его ладони.
— Какой ещё гон? Что это вообще значит — гон?!

Он моргает медленно, взгляд чуть сужается — он явно ищет подвох.
— Ты не знаешь? — Спокойный голос дрожит хищной ноткой. Он обводит меня взглядом так, будто ищет враньё под моей кожей. — Серьёзно?

Я сглатываю. Не знаю, что ответить, поэтому просто хрипло:
— Не знаю.

Он какое-то время молчит — жар костра отражается в его глазах янтарными всполохами. Потом он хмыкает.
— Ладно. Похоже, ты и правда не знаешь. — Он выдыхает коротко, чуть раздражённо, но не на меня, а будто на тех, кто должен был меня просветить. — В двадцать один год все самки проходят гон. Это первый оборот твоего лика. Когда ты оборачиваешься, ты чуешь свою пару.

Слова падают в мою голову тяжёлыми камнями — я смотрю на него так, будто он только что сказал, что я завтра стану птицей или ещё кем-то.
— Когда у тебя день рождения? — спрашивает Райвен вдруг.

Я сразу качаю головой.
— Нет. Не скажу.

Он улыбается уголком губ.
— Ладно. Всё равно узнаю. — Он наклоняется ближе, его дыхание касается моего виска. — На тебе всё равно появится отметка предков, когда срок придёт. Даже если ты захочешь спрятать это никто не сможет.

Я сглатываю, чувствуя, как внутри поднимается дрожь — не от страха даже, а от того, что я не знаю, как жить с этим дальше.

Он отстраняется, всё ещё улыбаясь чуть перекошенно, будто в его мире уже всё решено.

Райвен отстраняется и указывает подбородком на мой рюкзак.
— Покажи, что там.

— Это личное, — выдыхаю я, обнимая рюкзак ещё крепче. Слова звучат почти по-детски упрямо.

Он чуть приподнимает бровь.
— Если это не опасно для клана — я не заберу. Просто покажи.

Я закатываю глаза, но всё же расстёгиваю молнию. Крышка рюкзака откидывается, и на свет костра появляется весь мой «багаж»: ноутбук в пакете, телефон, две зарядки и блокнот, который теперь похож на спрессованный кусок тряпки — бумага размокла и слиплась.

Райвен смотрит на всё это с таким выражением, будто я вывалила перед ним дохлую курицу в блестящих проводах. Он медленно подцепляет провод зарядки кончиком когтя.
— Что это? — хрипло спрашивает он. — Зачем тебе эта… дрянь?

Я фыркаю и вытаскиваю у него провод из рук.
— Я на них работаю.

— Ты ведьма? — задаёт он так серьёзно, что я невольно фыркаю громче. На его лице ни намёка на шутку — глаза серьёзные, янтарные, внимательно следят за мной.

— Нет, я не ведьма. — Смеюсь, но быстро осекаюсь. — Я проджект.

Он моргает раз-два.
— Кто ты?

— Не важно. — Я машу рукой и зарываю всё обратно в рюкзак. — У вас тут есть электричество? Куда мои шайтан машины подключить можно?

Он слегка прищуривается — не угрожающе, но так, будто проверяет меня на трещины.
— Ты не ударялась головой? Вроде тебя нашли на берегу без сознания…

Я только фыркаю и резко застёгиваю молнию.
— Всё, забудь. 

Райвен чуть усмехается и качает головой — медленно, будто старается не спугнуть меня своим странным звериным пониманием жизни.
— Ты, чужачка, довольно загадочная самочка.

Я закатываю глаза, но чуть смягчаюсь — обнимаю рюкзак и тихо спрашиваю:
— Можно я это оставлю?

Он смотрит прямо — взгляд тёплый, но цепкий.
— Если пообещаешь, что не станешь использовать это против клана.

— Обещаю, — выдыхаю я. И правда — куда я денусь с этой грустной техникой, если тут и розетки-то нет.

Райвен кивает. Медленно подаётся вперёд, чуть дотрагивается пальцами до ремня рюкзака.
— Пойдём. Кажется, тебя зовут Маша?

— Да. 

Он усмехается чуть шире — клыки блестят в свете костра.
— Красивое имя. Пойдём, Маша. Ты будешь жить со мной.

Он встаёт первым, легко, почти бесшумно, протягивает мне руку. А я смотрю на его ладонь и понимаю: назад дороги нет. И странно — внутри всё ещё дрожит, но мне не так страшно, как должно быть.

Райвен идёт чуть впереди — не держит меня за руку, но я иду за ним, как будто между нами натянут невидимый поводок. Резервация уже стихает: костры затухают, люди прячутся в домики или сидят у последних углей, обмениваясь короткими фразами, похожими больше на рык, чем на слова.

Мы сворачиваем с основной тропы, за маленьким плетёным забором начинается территория, где явно не ходят все подряд. Его дом — не самый большой, но заметно выделяется: стены собраны из грубых бревен, крыша подбитая шкурами, дверь тяжёлая, с вырезанным символом, похожим на волчью голову. Окна закрыты меховыми пологами, откуда пробивается мягкий янтарный свет.

Райвен толкает дверь плечом, открывает её так легко, будто она почти невесомая, и кивает мне войти.
Внутри тепло, пахнет чем-то сухим и терпким — смесь дыма и свежих трав. Вместо пола — грубые шкуры и толстые ворсистые ковры. В углу сложены охапки дров, над ними висит старый железный котёл, с которого вьётся лёгкий пар. По стенам развешаны трофеи: клыки, когти, странные резные маски, какие-то связки сухих цветов.

В центре — низкий деревянный стол, вокруг — подушки и шкуры, на которых можно и сидеть, и спать. В дальнем углу угадывается что-то вроде спальни: большая лежанка, закиданная мехами и серыми подушками, сверху нависает полог из светлой ткани. На деревянной балке висят амулеты и несколько старых кожаных ремней — наверное, оружие или что-то ритуальное.

Я замираю на пороге, вцепившись в рюкзак, пока Райвен не проходит мимо и не оборачивается через плечо:
— Чего встала? Проходи. Это теперь и твой дом.

Я делаю пару шагов внутрь, стискивая лямки рюкзака, но взгляд цепляется за ту большую лежанку в углу — шкуры, подушки, полог. И в горле сразу пересыхает.

— А… где я буду спать? — спрашиваю я тихо, будто боюсь, что мой голос разлетится пеплом по его дому.

Он смотрит на меня так, будто вопрос удивил его больше, чем всё, что я несла с собой.
— Со мной, конечно же, — отвечает он спокойно, будто говорит о том, что солнце встанет утром.

Я чуть отшатываюсь, делаю неловкий шаг назад и вжимаюсь спиной в стену. Сердце колотится так громко, что кажется, его слышно даже за треском котла.
Райвен замечает, как я замерла, и хмыкает — почти устало. Подходит ближе, но не касается, просто встаёт так, чтобы смотреть мне прямо в глаза.

— Я не знаю, что у вас там творится в этих… — он чуть криво улыбается, — …городских джунглях. Но у Лютых всё строго: самок против воли никто не берёт.

Он чуть склоняет голову вбок, голос его становится ниже, спокойнее, но от этого внутри только теплее.
— Тебе нечего бояться. Здесь ты под защитой. Под моей. Но это не значит, что я залезу на тебя ночью.

Я пытаюсь что-то ответить, но слова застревают между горлом и ртом. Только киваю еле заметно — и вдруг понимаю, что он действительно не врёт.

Он смотрит на меня ещё пару секунд — будто что-то проверяет внутри меня. Потом чуть довольно кивает:
— Ты голодна?

— Да, — признаюсь я, и тут же в животе громко урчит, будто подтверждая мои слова.

Райвен хмыкает, подходит к котлу у стены и большой деревянной ложкой зачерпывает что-то в глиняную тарелку. Садится напротив меня, ставит её на низкий стол и пододвигает поближе.
— Ешь. Это похлёбка.

Я осторожно наклоняюсь над тарелкой — запах простой, травяной, с дымком. Пар щекочет нос.
— Ты готовишь? — спрашиваю я, выуживая ложку из похлёбки.

Райвен морщится, сжимает плечи и чуть кривит губы:
— Может быть не вкусно, но сытно. У меня нет самки, которая делала бы домашнюю работу. Готовлю, как могу.

— Понятно… — я киваю, пробую ложку — горячо, но терпимо. Глотаю и смотрю на него оценивающе. — Ну… довольно сносно.

Он тихо смеётся — короткий смешок, но в нём столько настоящего, что внутри всё чуть теплеет.
Пока я доедаю первую ложку, он вдруг поворачивается к шкурам в углу и начинает снимать с себя одежду. Сначала рубаху, потом штаны. Спокойно, без пафоса — просто раздевается так, будто рядом никого нет.

Я замираю, ложка зависает у меня перед ртом.
— Что? — спрашивает он, замечая мой ступор. Его взгляд — абсолютно чистый, как у ребёнка, который не понимает, что произошло.

— Ты… ты… — я кладу ложку в миску и таращусь на него. На идеальное, сильное тело — широкие плечи, крепкий живот, рельефные мышцы ног. Полностью голый. — Ты голый!

Райвен окидывает взглядом своё тело, потом переводит глаза обратно на меня — искренне не понимая, что не так.
— Ну да. Я же дома.

— Но… ты полностью голый! — у меня голос звучит на грани истерического смешка.

— Конечно. — Он чуть хмыкает и разводит руками. — Маша, ты же тоже была голой, когда тебя нашли. Что-то я не понимаю, в чём проблема.

Я замираю, вцепляясь в край тарелки, и чувствую, как щеки горят жарче костра.
А он смотрит на меня с этой своей спокойной, звериной простотой — и, похоже, ему правда не приходит в голову прикрыться.

Я сижу с этой остывающей похлёбкой и делаю вид, что мне безумно интересна каждая крошка травки в тарелке. Но взгляд сам собой предательски соскальзывает— туда, где он, абсолютно спокойно, шагает к лежанке, перебирает шкуры, будто выбирает, чем укрыться.

И вот я вижу всё.
Абсолютно всё.

Он не возбуждён. Вообще. Стоит спокойно, как будто голым быть совершенная норма. Но даже в этом «покойном» состоянии… ну, мягко говоря, впечатляет. У меня внутри что-то странно сжимается — смесь неловкости и чего-то такого… чего я не хочу сейчас признавать.

«Ну, Маша… — мысленно рыдаю я, не отводя глаз. — Ты, конечно, видела взрослые видео. Но чтобы вот так — в живую, в двух шагах, и такого внушительного размера…»

Я чуть прикрываю рот ладонью, потому что из меня может вырваться смешок — или нервный визг, я уже не уверена.

«Страшно представить, что такую шутку можно вообще засунуть в живого человека…»

Он вдруг поворачивается ко мне через плечо — спокойно, как будто словил мой взгляд, но не делает из этого трагедии.
— Ты чего замерла? — спрашивает он с лёгкой хрипотцой. — Есть будешь или спать идем?

Я тут же отрываю глаза от него и утыкаюсь обратно в свою миску. Щёки горят.
— Ем! — отзываюсь я сипло. — Прекрасный ужин!

А внутри гулко стучит только одно: «Ты влипла, Маша!»

Я доедаю похлёбку, медленно-медленно, лишь бы не вставать и не сталкиваться взглядом с этим голым напыщенным гадом. Но Райвен уже заканчивает возиться с лежанкой — перетряхивает шкуры, расправляет меха, что-то отодвигает, а потом просто ложится на спину. Складные, широкие плечи утопают в подушках, глаза закрыты, он дышит ровно, будто здесь никого кроме него и нет.

А я так и сижу у низкого стола, обнимая пустую миску, как спасательный круг. Рюкзак прижат к боку. И не знаю — вставать? Лечь на пол? Притвориться шкурой?

Минуты проходят, костёр в котле чуть затухает, тени по стенам становятся длиннее. Райвен не двигается, только иногда чуть морщит нос во сне или приоткрывает один глаз.

Вдруг он тихо рыкнул — даже не слово, а какой-то звук в горле.
— Маша. — Голос ленивый, чуть насмешливый. — Иди сюда.

Я моргаю и медленно ставлю миску на стол. Рюкзак не отпускаю — но встаю, подхожу к лежанке так, будто иду к клетке со львом.
— Что?

Он открывает глаза, смотрит снизу вверх и хмыкает.
— Ложись. Ты что, собираешься ночевать на полу?

Я чуть мну край своей футболки.
— В одежде можно?

Райвен расплывается в ленивой усмешке, обнажая клыки.
— Ты совсем дикая. — Он качает головой, будто объясняет ребёнку очевидное. — Никто не ложится в постель одетым. Либо ты раздеваешься, либо я раздену тебя сам. Твои вещи всё равно надо постирать.

Я замерла. Внутри всё клокочет — от стыда, от злости, от непонимания, но тело не двигается.
— Я не буду раздеваться.

Он вздыхает — устало, по-звериному. Медленно поднимается, и я тут же отползаю назад, вжимаясь спиной в деревянную стену. Сердце колотится так, что уши звенят. Но Райвен всё такой же спокойный — просто хищник, который решил сделать так, как считает нужным.

— Ты сама выбрала, — говорит он. И подходит ближе, без спешки. Я дёргаюсь, но он ловит мои руки так легко, будто я котёнок. Одним движением стягивает футболку через голову, потом справляется с джинсами. Я жмурюсь и почти не дышу — ещё секунду, и я остаюсь голой, прямо перед ним.

Он оглядывает меня быстро, без всякого интереса. Просто проверяет, будто убедиться, что всё на месте. Потом резко разворачивается и ложится обратно в меха — на спину, руки за голову.

А я так и стою, прикрываясь ладонями, чувствую, как кровь стучит в висках. Райвен даже не смотрит.
— Ну? — бросает он лениво. — Ложись уже. Я не кусаюсь во сне.

Я медленно подбираюсь, укладываюсь рядом на самый краешек лежанки, на шкуры — такие мягкие, горячие от его тела. Сжимаю колени к груди, руками прикрываю грудь. Но вскоре понимаю: ему действительно всё равно. Его дыхание ровное, глаза закрыты. 

Я выдыхаю и осторожно вытягиваюсь на мехах, позволяя теплу шкур укутать меня полностью.

Я засыпаю тяжело — то проваливаясь в тепло его мехов, то вздрагивая от собственного дыхания. Несколько раз во сне мне кажется, что он дышит совсем близко — медленно, глубоко, как большой зверь, которому всё равно, где ты и что ты. Но страх отступает, и сон наконец затягивает.

Просыпаюсь утром — сперва даже не понимаю, где я. Над головой потолок из грубых брёвен, по полу стелется утренний свет, костра уже нет, только слабый запах дымка. Шкуры подо мной всё ещё тёплые.

А потом всё накатывает разом: молния, поляна, свящённое озеро, звери, гон… Райвен.

— Доброе утро, Маша, — слышу его голос.

Я дёргаюсь и резко открываю глаза. Райвен — одетый, с распущенными волосами, ходит по дому, что-то перекладывает у стены, стучит крышкой котла. Он поворачивается, подходит ко мне и кладёт что-то на мех у моей руки. Какие-то сложенные тряпочки.

— Что это? — спрашиваю я хрипло.

— У тебя кровь пошла. — Говорит он спокойно, как будто говорит про дождь за окном. — Равва сказала, это тебе подойдёт.

Я не сразу понимаю. Смотрю на его лицо, потом на тряпки — и тут доходит. Кровь. Та самая.
Резко опускаю взгляд — между ног красные разводы, бёдра испачканы, мех подо мной тоже. Чёрт. Видимо, началось ночью, когда я спала.

— Господи, — вырывается у меня шёпотом. — Какой позор…

Я сжимаю ноги, прижимаюсь к спинке лежанки, лицо горит так, что хочется сквозь пол провалиться.

Райвен замечает моё лицо и хмыкает — но не насмешливо, а так, будто что-то понял по-своему.
— Это первый раз? Ты чего такая напуганная? Мне позвать Равву? Может, тебе помощь нужна?

— Нет! Нет… я просто… — заикаюсь, прячу лицо в ладонях. — Я всё запачкала. Шкуру… всё.

Он опускается на корточки рядом со мной, чуть наклоняется вперёд.
— Ничего. — Голос спокойный, чуть хриплый, от этого внутри становится легче. — Это можно отмыть. Просто кровь же. Чего ты всполошилась?

Я слабо киваю, до сих пор не зная, куда себя деть. Райвен смотрит мне в глаза и чуть трогает пальцем мой локоть — как будто говорит «успокойся».

— Живот болит? — спрашивает он. — Я тебе заварил чай. Равва сказала, он поможет. Только оденься сначала.

Он отстраняется, кидает взгляд на свои меха и чуть усмехается:
— В следующий раз можно стелить что-то старое, если ты так переживаешь… — он замолкает, а потом ухмыляется шире. — Хотя знаешь, Маша, теперь шкуры приятно пахнут самкой. Так что я даже рад.

Я замираю с красным лицом, ещё сильнее кутаюсь в тряпки.
— Ты ненормальный, — бормочу я, пряча взгляд.

Но мысль всё равно сидит внутри: он и правда не делает из этого трагедию.

Я начинаю шарить глазами по углам дома — ищу свою одежду. Нигде нет.
— Где мои вещи? — бурчу я. — Где рюкзак, одежда?

Райвен отмахивается, роясь в каком-то деревянном ящике.
— Грязные. С моими грязными лежат. Я взял тебе чистую одежду. Но сначала — иди мойся.

— Где? — я сжимаю тряпочку у груди так, что пальцы белеют.

Он оборачивается, качает головой, будто с него хватит детских вопросов.
— Пойдём.

— Голой?! — голос мой срывается, но он даже бровью не ведёт.

— Ну ты же мыться идёшь, — он усмехается, подходя ближе. — Маша, ты чего так зациклена на том, чтобы спрятать своё тело? Тебя обижали в твоём клане?

— Нет! — я выпаливаю слишком быстро.

Райвен хмыкает, чуть трогает пальцами моё плечо.
— Тогда я не понимаю. — Его голос такой будничный, что спорить бессмысленно. — Пошли.

И он выталкивает меня за порог — голую, замотанную в край шкуры. Ведёт вокруг дома. Под ногами мягкая трава, утренний воздух холодит кожу. За домиком открывается маленький летний душ — деревянный помост, перегородка из жердей, бочка наверху с водой, трубка с простым краном. Всё открыто.

— Вот тут мойся. Я принесу полотенце. — Райвен кидает на меня взгляд и, довольный, разворачивается обратно в дом.

Я стою, обнимаю себя за плечи, осматриваюсь. Никакой уединённости — мимо проходят люди, кто-то тащит вёдра, кто-то что-то жарит на костре. Чуть дальше другая женщина тоже поливает себя из бочки. И никому вообще нет дела, что я стою тут голая и вся в крови.

«Что с вами не так?» — думаю я, тяжело вздыхая. Но всё же открываю кран — холодная вода бьёт по коже, смывает липкость ночи, жар щеки, запах крови. Становится легче.

Я только заканчиваю тереть плечи ладонями, когда слышу, как за спиной трещит ветка. Оглядываюсь — Райвен возвращается, в руках большое полотенце из плотной ткани. Он подходит близко, укрывает меня этим полотенцем так бережно, что оно ложится на плечи, словно обнимает.

Он чуть наклоняется к моей шее — вдыхает так глубоко, что у меня мурашки бегут по спине.
— Вот так, — говорит он хрипло, улыбаясь одними глазами. — Теперь ты пахнешь чистотой. Вкусно.

Я замираю под этим полотенцем, стискивая край ткани у шеи.
Я возвращаюсь в дом, плотно кутаясь в полотенце. Райвен идёт чуть впереди, кидает на меня редкие взгляды, будто проверяет, не сбегу ли по дороге обратно.

Внутри уже тепло — пахнет дымом, свежим отваром и чем-то мясным. На лежанке аккуратно сложена одежда. Не моя, но чистая — грубый льняной топ на шнуровке, длинная тёплая рубаха, что-то вроде мягких брюк из плотной ткани и шерстяные носки. Всё чуть великовато, но приятно — после всего, что было.

— Это теперь твое, — говорит Райвен просто, когда я подхожу ближе. — Потом Равва ещё что-то принесёт. А пока это.

Я киваю, натягиваю рубаху через голову, шнурую топ на груди — ткань колется, но пахнет свежей водой и дымом. Брюки сидят свободно, почти как домашние штаны. В этой одежде я чувствую себя хоть чуть-чуть защищённой.

Райвен опускается к низкому столу и ставит передо мной глиняную чашку с парящим отваром и деревянную миску, полную вяленого мяса — плотными тёмными кусочками.

Я моргаю.
— Это всё мне?

Он хмыкает, кидает в меня взгляд из-под распущенных волос:
— Ты теряешь кровь. Нужно мясо. И чай. Пей.

Я открываю рот — возразить или съязвить, но закрываю. Он садится напротив, наблюдая, как я пробую первый кусок. Солоновато, пряно, немного жестковато — но сытно. Запиваю отваром — терпкий, чуть горчит, но приятно греет внутри.

— У меня дела, — говорит Райвен так, будто речь идёт о чём-то совершенно обычном. Он уже поднимается, застёгивая на поясе широкий кожаный ремень. — Хочешь — можешь выходить. Не хочешь — сиди здесь. Никто тебя не тронет. Если что-то нужно — зови Равву.

Я смотрю, как он стягивает волосы в низкий хвост и накидывает плащ.
— Куда ты идёшь?

— Работать. — Он усмехается уголком губ. — Я не просто лежу на шкурах целыми днями, чужачка. Я Альфа этого клана.

Он подходит ближе, кладёт ладонь мне на макушку — легко, но от этого жеста внутри что-то странно сжимается, почти приятно.

А потом он уходит, и я остаюсь одна в его доме. Сижу, обхватив миску обеими руками. Первое время просто ем, потом допиваю чай — и вокруг становится слишком тихо.

Сначала я просто смотрю на костяные амулеты, на перевёрнутые горшки у стены. Потом замечаю, что посуда грязная, а шкурки смяты. На полу возле дров — крошки, щепки. Кто-то явно в этом доме не слишком любил убираться.

Я встаю, закатываю рукава новой рубахи повыше. Шерстяная ткань чуть колется на запястьях, но сейчас мне всё равно — внутри тепло от чая, от мяса и от его голоса, что всё ещё звучит в голове: «Никто тебя не тронет. Ты под защитой.»

Я начинаю с посуды — аккуратно уношу миски и кружки к бочке у двери. Вода ледяная, но пальцы быстро привыкают. Потом берусь за шкуры — встряхиваю их, поправляю на лежанке, расправляю складки, чтобы нигде не сбилось.
Каждая мелочь вдруг кажется важной — так я будто благодарю его за то, что он не смотрел на меня, как на кусок мяса, когда я дрожала под его руками.

Шуршу по дому босыми ногами — выметаю щепки у костра, складываю кости и обломки в мешок, вытираю пыль с низкого стола. Это его дом — но он впустил меня в него и сказал, что теперь я тут живу. А я не хочу жить в грязи.

Я выпрямляюсь, оглядываюсь — и впервые за день мне нравится то, что я вижу. Чисто, тихо, тепло.
Добро за добро.

Я заканчиваю теребить шкуры и складывать тряпки в угол — дом сразу становится чуть уютнее. Но внутри свербит: я понятия не имею, где Райвен берёт еду. В котле почти пусто, в ящиках — только какие-то сухие травы и странные корешки. Ни соли, ни муки, ни мяса.

— Ну и где вся еда, Райвен… — шепчу я себе под нос, открывая очередной скрипучий ящик. — Чем ты питаешься? Лапами мышей ловишь?..

В конце концов я сдаюсь. Вздыхаю, поправляю рубаху и выхожу из дома. Солнце уже высоко, вокруг резервация гудит — кто-то носит связки дров, кто-то ругается, что-то делят. Ветер доносит запах дыма и свежего мяса.

Я иду по тропинке — не быстро, разглядываю хижины, шатры, кострища. Кто-то смотрит на меня краем глаза, кто-то принюхивается, но никто не шипит и не рычит. На меня всем почти плевать. Только маленькие дети снуют босиком — один малыш даже смеётся и машет мне рукой.

Я пытаюсь найти глазами Равву — где-то же она должна быть? Но среди всех этих шкур и палаток женщины с косой не видно. Зато вижу другое.

От ближайшего костра отлипает знакомая фигура — один из троих, что вчера забрали меня с озера. Тот самый, самый наглый, с хищной ухмылкой и светлыми глазами.

— Привет, Маша, — тянет он лениво, в два шага оказывается прямо у меня перед носом. — Как дела?

Я отступаю на полшага, но земля под ногами мягкая, и дальше некуда — за спиной только чьи-то связки с травами.
— Нормально, — отвечаю я быстро. — Иди к своим кострам, не мешай.

Но он только шире лыбится. Проводит языком по зубам — клыки острые, как у Райвена.
— Жду твой гон, — говорит он так тихо, что слова царапают ухо. — Намерен забрать тебя себе.

Я отшатываюсь ещё дальше, спиной почти втыкаюсь в колючий куст. Сердце ухает вниз — от отвращения и злости.
— Не надейся, — шиплю я. 

Но он не злится — он просто улыбается ещё шире, глаза блестят диким золотом.
— Посмотрим, Маша. Посмотрим.

И он отходит так же быстро, как подошёл — оставляя за собой только мерзкое послевкусие и холод внутри.
Я сжимаю кулаки так крепко, что костяшки белеют. 

Он исчезает между шатрами, а у меня ещё долго гулко стучит в висках: «Посмотрим, Маша. Посмотрим…» Я выдыхаю, обхватываю локти руками, чтобы перестать дрожать.

И тут взгляд цепляется за знакомую фигуру — Равва. Та самая женщина с косой, простая, но в ней всё равно есть что-то, что сразу заставляет выпрямиться. Она идёт от большого шатра с корзиной трав за спиной. Я почти бегу к ней.

— Равва! — окликаю я, стараясь, чтобы голос не выдал, насколько мне стрёмно после этой встречи. — Можно тебя?..

Равва чуть косится на меня — взгляд колкий, но не злой. Скидывает корзину на землю.
— Чего тебе, чужачка?

— Где… где брать еду? — выдыхаю я наконец. — Я… я у Райвена всё перерыла, ничего не нашла. Он же тоже ест…

Равва хмыкает, наклоняет голову к плечу — и в её глазах впервые мелькает что-то похожее на смешок.
— А ты думала, он на воздухе живёт? — Она кивает в сторону дальних шатров и навесов. — Там, у костров. Еда общая. Берёшь, сколько надо. Кому мясо, кому травы. Или иди в лес — соберёшь, что хочешь. На своих двоих никто тут не помрёт.

Я медленно киваю, будто эти слова надо записать на лбу.
— А… вещи? Стирать где?

Равва поднимает палец, чуть машет им в сторону протяжного ручья за дальними хижинами.
— Там бродишь — найдёшь место, где полоскать. Если не хочешь в речке — вон за кострищем ямы с бочками. Женщины знают. Можешь помогать — никто слова не скажет. Только не лезь к чужому клу. У каждого свои запасы.

Она берёт свою корзину, перекидывает на спину и кидает на меня прощальный взгляд.
— Глазами смотри, ушами слушай. Тут всё просто. Лишних не кормим. Но и голодным не дадим сдохнуть.

Я выпрямляюсь, чуть крепче сжимаю руки на животе. И вдруг понимаю: у этого дикого мира свои правила — но в них можно жить.
Если кто-то вроде Райвена рядом — и если самой хоть немного не быть совсем беспомощной.

Равва уходит к другим женщинам. А я смотрю ей вслед.

Я стою ещё пару минут, глядя, как Равва растворяется среди шатров, а потом решаю: пора. Если уж я тут живу, то с пустыми руками сидеть не буду.

Я иду к большому костру, где дымится несколько котлов и лежат корзины с копчёным мясом, кореньями, свежими травами. Здесь никто не рвёт из рук — кто-то берёт, кто-то раскладывает. Все обмениваются короткими словами, кто-то кидает взгляды на меня, но без интереса.

Я выбираю осторожно: пару кусков сушёного мяса, немного свежего — жирного, с прослойками, несколько пучков трав, пригоршню каких-то зерён, которые пахнут дымком и пряностью. Сую всё это в выданный мне старый мешочек и прижимаю к груди.

Дорога домой кажется легче — ноги чуть не заплетаются под весом мешка, но в груди тепло распирает. Райвен защищает — а я хотя бы накормлю его вкусно. 

Возвращаюсь в дом, первым делом вытаскиваю весь старый хлам из котла — вымываю его до скрипа ладонями. Вода ледяная, пальцы краснеют, но мне всё равно — давно я не стояла так у печки. Запах свежих трав быстро забивает все звериные духи в доме — теперь тут пахнет уютом.

Разбираю мясо, что-то мелко режу, что-то мариную прямо пальцами в горсти соли и толчёных трав. Зерно кидаю в кипящую воду, жду, пока разварится. Жарю, тушу, пробую на язык — пересаливаю, смеюсь про себя, добавляю ещё травы.
Я всегда любила готовить. Даже в «жестоких городских джунглях» это был мой маленький остров, где можно не думать о работе хотя бы полчаса в день.

Теперь я мешаю деревянной ложкой эту простую похлёбку — густую, наваристую, жирную и самой приятно от того, как хорошо в доме. Этому Альфе и правда не хватало “самочки” в доме. 

Когда крышка на котле наконец захлопывается, а под крышкой томится запах мяса и трав — я выдыхаю и откидываюсь спиной на стену.

Я ещё раз приоткрываю крышку котла, поднимается густой пар — пахнет мясом, пряными травами и чем-то тёплым, домашним. Я улыбаюсь себе под нос и зачем-то поправляю волосы, будто Райвен вот-вот войдёт и увидит меня.

Почему-то даже хочется, чтобы он вернулся скорее.
Не потому что страшно — а потому что… ну просто. Хочется, чтобы он вошёл, втянул носом запах и посмотрел так же спокойно, как тогда утром, когда он укрывал меня полотенцем.

Я вытираю руки о подол рубахи, выхожу на улицу и сажусь прямо на пороге, подперев плечом тяжёлую деревянную дверь. Солнце уже клонится к закату, резервация живёт своей жизнью — кто-то таскает воду, кто-то зовёт детей, кто-то ругается у костра. Никому нет дела до меня. И мне — будто впервые нет дела до всех.

Я подтягиваю колени к груди, кладу подбородок на руки и просто смотрю на эти хижины, на дымок от костров. Ну, вот он твой новый дом, Маша. Дикая ты или не дикая — теперь всё равно. И никаких созвонов и интернета. Такой вот детокс. 

Мысленно перебираю, что ещё надо бы сделать — может, постирать эти шкуры, или свою одежду? Но потом лениво отмахиваюсь от этой мысли.
«Нет. Сегодня не буду. Хватит с него на первый день. Прибралась, ужин приготовила — и достаточно. Может завтра. Тоже баловать не стоит. А то привыкнет, что я всё делаю.»

Я хмыкаю, утыкаюсь лбом в колени и улыбаюсь самой себе.
«Ещё оставит себе навсегда. Не хватало ещё. Пусть не расслабляется.»

Сквозь шум костров я вдруг ловлю далёкий знакомый рык и смех — кто-то громко окликает Райвена. Сердце у меня едва слышно подскакивает в груди. Может, он и правда уже идёт домой.

Я ещё сижу на пороге, обнимая колени, когда замечаю движение чуть дальше — у шатра через несколько домов. Тот самый мальчишка. Маленький, лохматый, босой. Тот самый, что вчера звал меня мамой.

Он крадётся к столу, где кто-то только что разложил еду. Протягивает маленькие руки к миске с чем-то горячим. И вдруг женщина, что сидит рядом, резко шлёпает его по рукам и что-то грубо говорит. Мальчик дёргается, вжимает плечи, но не отвечает — просто уходит прочь, хмурый, обиженный.

Я замираю. Тут вроде бы все носятся друг за другом, едят, помогают… но этого мальчишку прогнали? Почему?
Не выдерживаю — поднимаюсь и иду к нему сама. Он присел на корточки за чужим домом, возится с пучком сухой травы, но видно, что хочет реветь.

Когда я подхожу ближе, он вздрагивает — смотрит на меня исподлобья, будто я сейчас тоже дам ему по рукам.
— Привет, — говорю тихо, чтобы не спугнуть. — Ты кто?

Он смешно поджимает губки и мямлит:
— Дар. Ты моя мама?

У меня в груди что-то переворачивается. Я опускаюсь на корточки, пытаюсь поймать его взгляд.
— Ты потерялся? — шепчу я. А сама не понимаю, как тут можно потеряться — даже я не умудрилась.

— Нет, — хмурится он ещё сильнее. — Я хочу кушать.

— А где твой папа? — спрашиваю я, но чувствую, что слова не клеятся. Он смотрит на меня огромными обиженными глазами — и я понимаю, что не получу внятного ответа.

Я выдыхаю.
— Пойдём. Я покормлю тебя.

Дар тут же вскидывает на меня взгляд — быстрый, жадный, радостный. Кивает резко и хватает меня за пальцы. Мы идём обратно к дому Райвена — моему дому? — но у самого порога он вдруг цепенеет и хмуро смотрит на дверь.

— Идём, — говорю я.

— Дом Альфы, — качает головой он. Губы поджаты, глаза испуганные.

— Идём, это мой дом, — упрямо повторяю я. Но он всё равно качает головой, пятится, будто я веду его в логово зверя.

— Тогда стой тут.

Я фыркаю, захожу внутрь, быстро зачерпываю в миску горячую похлёбку — кладу сверху кусок сушёного мяса. Выношу еду и опускаюсь прямо на землю перед ним.
— Держи.

Он садится на траву у стены дома, подминает ноги и уплетает всё в миг — жует шумно, смотрит исподлобья, но с каждым глотком взгляд становится мягче.

Я глажу его по лохматой голове — и в этот момент слышу шаги.
Райвен возвращается. Идёт по тропинке спокойно, но взгляд сразу цепляется за Дарика. Малыш дёргается, хватается за край моей рубахи и буквально зарывается мне в бок, будто пытается спрятаться.

Я отшатываюсь, чуть прикрываю его руками.
— Эй, — шиплю я на Райвена. — Ты что, обижаешь детей?

Он замирает, чуть склоняет голову набок, смотрит прямо мне в глаза.
— Я? — Спокойный голос звучит так, будто я спросила, не ворует ли он кур. — Я не обижаю. — Он обводит нас взглядом и молча заходит в дом, будто не видит смысла дальше что-то объяснять.

Дар доедает последние кусочки и тихонько говорит:
— Спасибо, мама.

— Я не мама… — начинаю я, но он уже резко вскакивает, ставит миску на землю и уносится между шатрами, босой и быстрый, как дикий котёнок.

Я смотрю ему вслед, прижимая ладони к коленям.
А в доме Райвен шумно двигает котёл.
И я думаю: «Что же у вас тут творится, Лютые…»

Я захожу в дом — внутри тепло от огня и от того запаха мяса, который разлился по стенам. Райвен уже сидит у низкого стола, наваливается на миску — ест медленно, но так, что понятно: ему нравится.

Он поднимает взгляд, вытирает губы тыльной стороной ладони, улыбается едва заметно:
— Ты вкусно готовишь, чужачка.

Я фыркаю, скидываю платок с плеча и присаживаюсь на край шкуры.
— Я всегда любила. Научилась ещё до… — замолкаю. — Ну, в общем.

Райвен кивает, доедает кусок мяса, откусывает так шумно, что слышно треск.
— Обычно самки не умеют готовить, пока не обретают пару. — Он хмыкает, глаза чуть смеются. — Мой друг два года жаловался на стряпню своей. Говорил: «Скорее бы этот период прошел, чтобы нос не отвалился от её варева». — Он тычет деревянной ложкой в мою сторону. — Твоей паре повезёт.

— Моей паре?.. — хмыкаю я. — Может, и не будет у меня никакой пары.

— Будет. — Райвен говорит так спокойно, будто речь идёт о смене погоды. Он зачерпывает последний кусок и вылизывает ложку дочиста.

Я жду, пока он допивает чай, потом не выдерживаю.
— Что это был за ребёнок?

Райвен чуть напрягается в плечах, но даже не смотрит на меня. Ставит миску на край стола.
— Я не хочу об этом говорить.

— Райвен… — я подаюсь вперёд, и голос у меня уже не такой мягкий. — Этот Дар… он ищет маму. И еду. Это дикость какая-то, даже для ваших звериных условий. Что это вообще?

Он скользит взглядом мимо меня, дотрагивается пальцем до амулета над столом. Спокойный, но в глазах что-то нехорошее сверкает.
— Ему дают еду. — Слова короткие, чуть рваные. — Просто он ещё мал, чтобы готовить сам. Но с голоду он не умрёт.

— Но он всё равно голодный! — Я не сдерживаюсь, поднимаю голос. — Где его мать?

 — Мать мертва.

—  Где его отец?

Райвен поворачивает голову, и на его губах расплывается эта хищная улыбка — злая, но довольная, будто он вспоминает что-то, что считает справедливым.
— Отец тоже мёртв.

— Я не понимаю, — шепчу я, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Почему он один? Чего у вас тут брошенный ребёнок вообще делает один?

Он медленно склоняет голову, смотрит на меня.
— Тебе и не надо понимать.

— Нет! Надо! — перебиваю я, почти вскакивая с шкуры. — Я не понимаю, Райвен! Почему так? Почему никто его не забирает? Ты — Альфа. Ты должен отвечать за всех. За детей — в первую очередь!

Он смотрит спокойно, не злится, не рычит — но в глазах эта звериная пустота, как сталь.
— А ты, Маша, хочешь его забрать? — тихо спрашивает он вдруг. — Если тебе так надо понимать.

Я замираю. А в голове уже начинает крутиться слишком опасная мысль: А если и да?

Я стою посреди его дома — уже не у шкуры, не у стены. Стою прямо перед ним, почти нависаю, хотя он сидит спокойно и даже не двигается. В голове всё грохочет: «Ты хочешь его забрать? Если тебе так надо понимать…» — отдается эхом в груди.

Я думаю об этих его словах. О том, как Дар смотрел на меня снизу вверх — голодный, чужой, беззащитный. О том, как он жался к моей рубахе, когда Райвен появился у дома.

Кому он тут нужен, кроме меня? — вдруг проносится внутри. Никому. 

— Если кроме меня он тут никому не нужен, — выдыхаю я и слышу, как голос чуть дрожит, но держится, — тогда да. Я его заберу.

Райвен сидит всё так же — локоть на колене, пальцы едва трогают край стола. Он смотрит на меня медленно — снизу вверх, как хищник, которому не нужно ни слова, чтобы сомкнуть челюсти. Но не двигается.

Я в упор гляжу ему в глаза — и впервые замечаю, что эти янтарные блики могут быть не только теплыми, но и ледяными.

— Если ты так решила, — говорит он наконец, очень тихо. Губы трогает хищная тень улыбки. — Тогда он твой. Посмотрим, как ты с этим справишься.

Я стискиваю зубы так, что больно челюсти.
— Посмотрим, Райвен, — шепчу я в ответ и смотрю на него зло, как на главного виновника всего, что этот маленький Дар сейчас шатается тут один.

А он всё так же сидит. Хищный. Удовлетворённый. Будто кто-то в этой схватке проиграет — и он заранее знает, кто именно.

Моё сердце всё ещё стучит так громко, что я едва слышу, как потрескивает огонь в котле.

Я резко разворачиваюсь, хватаю свой старый рюкзак, как будто в нём теперь моя броня, и иду к двери. Райвен не двигается, но взгляд — хищный, острый — впивается в спину так, что хочется обернуться и заорать на него.

И он всё-таки говорит, когда я почти выхожу за порог:
— Маша.

Я останавливаюсь, не оборачиваясь.
— Что ещё? — рычу я сквозь зубы.

— Я запрещаю тебе приводить этого щенка сюда, — говорит он спокойно, но в этом спокойствии хрустит сталь. — В этот дом он не войдёт. Не смей.

Я оборачиваюсь медленно — так, что плечи почти трещат от злости.
— Хорошо, — выдыхаю я тихо. — Как скажешь.

Он чуть щурится — чувствует, что в моём «хорошо» нет и грамма согласия. Но не говорит больше ни слова.

Я распахиваю дверь — ветер сразу бьёт мне в лицо, вырывает остатки дыма из волос. Я выхожу за порог и слышу за спиной, как он тяжело откидывается на шкуры, будто только что связал меня по рукам и ногам.

Ага, Райвен. Запрещай, сколько хочешь. Всё равно я сделаю по-своему.

И я ухожу. За своим маленьким голодным Даром.