Алый колос. Проклятие

Холодные камни стены храма впились в спину, порезали тонкую, невесомую ткань. По лопаткам потекло что-то горячее, защипало и ожгло. Теперь не только щеку дергает пульсирующей болью.

– Дрянь! Безродная! – разъяренная женщина вцепилась в расшитый плат, прикрывающий волосы, дернула. С головы, звеня о каменный пол, покатился обруч. Лязгнули зубы, когда по другой щеке хлестнула тонкая, но тяжелая ладонь.

– А волосы-то, волосы! Огнем ведомским горят! Как посмела ты, мерзавка, невестой прикинуться?! Мы с другой девицей про обряд говорили.

Отворачиваюсь, пытаясь увернуться от хлестких ударов. В глазах стоявшей напротив женщины – ненависть. Жгучая, беспощадная. 

Красная нить тянется от моего запястья к запястью высокого мужчины в темном капюшоне. Мой муж произнес за вечерний обряд только одно “Да”, но это согласие связало нас.

Сейчас же стоит спокойно. Покачивается едва уловимо только, будто из Нави тело выбралось, а душу Чернобог не отдал. 

“Говорили” – это сильно сказано. Скорее приказали Агне готовой к утру быть, словечка не дав вставить. А я пожалела ее, дурищу! За тканями-то и покрывалами кто разберет, какая девица прячется.

– В подвале ее запереть! 

Красные нити рвутся. Рука моего супруга падает. Сам он не издает ни звука.

Агна была бы на моем месте куда более смелой. Говорила бы гордо, сразу приняла бы новый статус. И правда, сами проглядели, что невеста от горшка два вершка и девичьи формы ее куда-то делись. Так сильно обряд провести спешили? Да и смотрела особо на Агнешу моя свекровь? Девка ладная, и хорошо.

– Да как же ж это, матушка?! – оторопело бормочет стоявший у дверей детина.

Отпечаток пальцев моей новой матушки горит теперь не только на моих щеках. Охранник глухо охает и отступает на шаг. 

– Всех в змеиную яму посажу!

Ну и нравы в этом доме! На крестьян нос воротят, платочками обмахиваются, дух деревенский почуя. А гнилые сами изнутри, будто яблоки порченные.

– Ты не обессудь…– богатырь запинается, не понимая как теперь меня звать. Если бы все нормально было, я бы и голову могла приказать ему за дерзость отрубить. Все-таки за локоть хватать при моем только что появившемся статусе если только каменный идол в виде мужа за спиной может.

– Я зла не держу на тебя, – говорю тихо, – Но не трогай, сама пойду.

Дверь с глухим скрипом захлопывается, оставляя меня в холодной комнате с каменными стенами.

Вот же я, баламошка, ввязалась в такое, что теперь и не выпутаться! Сестру спасла, но сама заживо сгнию в этих каменных палатах. Хотя, тут скорее замерзну насмерть. 

Кто придумал в конце осени невесту так одевать? Ткани легкие, прозрачные. Срамота одна! До первой ночи молодка не доживет. Сразу насмерть простудится и богам душу отдаст.

Охохонюшки! А мне что теперь делать-то?
__________________________________________________________
баламошка – дурочка

Я ужом проскальзываю в дверь, прижимая к груди тускло сияющие змеиные камни. Сама виновата: с русалками у озера заболталась, лунный свет упал на землю и камни светом своим опалил. Накрыть плащом, чтобы дотла не сгорели, успела, но почти каждый теперь с подпалинами.

Уже заранее представляю что скажет бабушка. Та поворачивается ко мне, но пока лишь головой качает. Напротив нее сидит сын гончара Алешка. Парень с таким лицом, будто будто медовухи на ведьмовской неделе напился. Вернее, хотел напиться, но перепутал варево хмельное с отваром сворыжника. Теперь несколько дней горечь во рту будет, а тошнит с него!

– Ты скажешь, пожаловал чего или мне на тебя лесной народец напустить? – бабуля скрещивает руки на груди, глядит исподлобья на притихшего молодца. Его крепкое тело смотрится довольно несуразно на наспех сколоченной узкой лавке. Алексей несколько раз чуть не заваливается назад, но выпрямляется, едва не уронив на себя при этом стол.

Осторожно складываю змеиные камни в подпол. Завтра буду стоять и кусочки скалывать порченые. Бабушка строгая даже когда за грибами да ягодами меня с Агной отправляет. Проверяет за нами каждый грибочек, каждую ягодку. Ох, и достается нам, если хоть один червивый дар леса принесем.

Последний раз Агнеша не посмотрела что брала: с травой, с корневищами прямо грибы в кузовок совала. Когда смотреть-то, если гуляния начались в честь сбора урожая? 

Я к гуляниям и милованию с парнями равнодушна. Да и не посмотрит никто на меня. Разозлившись, сестрица как-то сказала, что я ощипанную белку напоминаю. Обиделась тогда на нее, а что обижаться-то, если так оно и есть.

Росточка я невысокого, форм бабьих нет. Скорее уж на тощего мальца похожа. Правда у мальчишек косы до пояса нет. Пальцы у меня еще ловкие, длинные. Ноги ладные, стройные. А так-то… 

Нос в конопушках весь. А попробуй без них обойтись, если по лесу почитай всю весну и лето гуляешь. Руки в ожогах и шрамах: тут в заросли жальника упала, а здесь о котелок обожглась. У локтя же отметина – так это Полоз утащить решил в Навь на змеиные свадьбы. Магией. А та возьми, да взорвись на коже. Хмельным голосом уверял змей, что я – огонь и мед. В невесты звал.

У князя подземного двадцать девять жен. Одной для ровного счета не хватает. Пусть речи его сладкие, но холодом, страхом и тленом от груди веет. Нанюхалась и все на себя ощутила, пока к себе прижимал, да в кольца сжимал змеиные. 

Страху тогда натерпелась! А ведь всего шестнадцать годков мне тогда было. Целоваться не лез, лишнего не позволял. Но приятно ли, когда змей наполовину, а наполовину мужчина статный из кольца рук своих вырваться не дает? Пусть и приятно, что сам князь Нави добрых слов не пожалел, но знаю чем для невест его такое приглашение оказывается. Мне умирать нельзя – бабушке помогаю. Умру, кто у нее останется? Ну не Агнеша же.

Сестрица ревет в три ручья, если по лесу ночному нужно пройти. От оборотня в обморок падает, от Полоза в виде змеином так визжит, что вся нечисть лесная прячется. Потом глухоту к бабуле лечить приходит, пугая деревенских. 

По крови мы сестры, но не похожи ничем. Где я смолчу, постеснявшись, Агнеша раненой медведицей вперед несется. На базарные дни только с ней хожу – в половину всегда торгуется, а почитай и больше. 

Агна хохотушка и пофлиртовать всегда не прочь, да и на нее молодцы головы сворачивают. Ростом высокая, пшеничная коса по спине змеится, глаза голубыми чистыми озерами блестят. Кожа белая, будто у княжны какой. А фигурка – глаз не оторвать.

Не разглядел князь Нави сестрицу мою, вот кто огонь и мед-то. Всего раз со мной сестрица на встречу с Полозом ходила. Хватило раза того, чтоб с Навью дел боле не имела. 

Как в рост вошла Агна, сваты порог наш обивают, но бабуля – ключ студеный. Отдам девку, говорит, только как ума наберется, а что маки красные расцвели, так ерунда все. У дочек соседки они расцветать стали, когда от вершка три горшка еще были, так что теперь.

– Дык…при Леське все говорить-то? – басит неловко ерзающий на скамье Алешка, отвлекая меня от своих мыслей. Не могу сказать, что те невеселые, хоть уже и дразнится кто “Седой макушкой”. Не всем же на роду написано замуж выходить и детишек нянчить. 

Вот час бабули придет, и я на ее место стану. Имя свое в русалочьем озере в дар отдам. Сперва матушкой, а потом и бабушкой Ведой нарекут.

– Я помру, с ней дело придется иметь. Корешок свой при других девках доставать не стесняешься, а тут и слова при него сказать не можешь? – бабуля усмехается, перебирает свисающие с ее волос звенящие кольца. 

Я даже из полутьмы вижу как у Алешки открывается рот, будто пару ворон хочет заглотить. Волос у сына гончара долог, да ум короток! Тут и ведать не нужно ничего. В деревне-то слухи муравьями по хатам разбегаются. А тут с утра еще дочка мельника приходила. Зареванная, наполовину ощипанную курицу к груди прижимает. 

Бабуля ругалась сильно. На моей памяти даже воспылавшему чреслами ко мне Полозу так не грозилась. Обещала сына гончара заживо сгноить, в подпол к кикиморе подсадить или бродить по лесам неделями отправить.

– Не работает, родимый? Будто зелена вина на празднествах хлебнул? 

Я узнаю этот притворно-участливый голос. После него обычно бабуля с тебя словами лоскуты кожи будто снимает. Понимаю, что попадет не мне, но от лиха подальше кутаюсь в плащ, забиваюсь в самый дальний угол.

Через пару минут дверь нашего домика скрипит, будто бранится. Алешка улепетывает со всех ног, а бабушка орет ему вслед такие слова, за которые бы мыльный корень нас с Агнешой есть заставила.

– Камни змеиные принесла? Тебя за смертью только посылать, Лиска! Неужто не ведаешь, что лунный свет с тем, что из Нави принесено, делает?!

Родичи меня Лесяславой нарекли. Матушка в лесу густом родила, лопухи первыми пеленками моими были. Только давно уж сперва до “Леси” сокращали, потом до “Лиси”.

Спервоначалу потому что рыжая да ловкая. Да только как первый раз маковый цвет на юбке расцвел, испугалась я шибко. А как сердце рукой холодной сжало, как с жизнью девичьей простилась уже, так лисой тотчас и обернулась.
_______________________________________________________________________

Агния появляется необычно тихо, садится, потупив взор, ближе к печке. Уверена, что позднее возвращение сестрицы от глаз бабули не скрылось, но та молчит, только губы поджимает.

Мне бы высказала все уже, а с сестрой поспорь поди! Ты ей слово, она тебе – три. Как стукнуло восемнадцать, так вовсе будто разума лишилась: никто мне не указ, и все. Последний раз так ссорились с бабушкой, что аж крынки летали. 

– Кто до свадьбы милуется, тому с брюхом потом одной миловаться приходиться, – все-таки цедит сквозь зубы бабуля. Тут ведовать не надо, и так видно, что сестрица раскраснелась вся и глаза блестят. К Егору бегала, куда же еще.

– Не доведет тебя, девка, норов твой до добра! – морщинистые пальцы ловко ощипывают лепестки с подсолнечника, ссыпают в невысокий кузовок.

– А чем тебе сын кузнеца в родичах не годится? – Агна перекидывает на спину русую косу, передергивает широкими плечами, – Помнится, серп посеребренный хотела, приценивалась, головой качала.

– Дык сватов-то я, девонька, что-то в избе не вижу. Где сваты-то? Ау! Аль видеть еще хуже стала?

Кузовок с громким стуком ставится в ряд с другими. Я втягиваю голову в плечи, будто сейчас отчитывают меня.

– Девица чистотой своей брать должна, невинностью. А ты ржешь как кобылица, стоит кому из парней чуть что сказать.

К скромности Агну призывает бабуля долго уже. Я с мальчишками играла по малолетству, по деревьям лазила да ножи в круг земляной бросала. Ровно до того момента, как матери их переполошились, что не стоит сыновьям с отродьем леса дел иметь. 

Агнеша всегда девой в беде была, которую от змея или ирода поганого спасают могучие богатыри. Горсточки смородины, земляники лесной всегда с горделивым видом принимала. Кто больше всего угодил, мог рассчитывать по грибы с ней сходить, рядом у костра посидеть. Все знали, что она сестра мне родная, но мальчишек от нее никто не гнал.

Возможно, дело еще в том, что по болоту лазать или вход в Навь искать я придумывала. А еще что будет, если в улей пчелиный палкой ткнуть или в берлогу медвежью залезть. В детстве была куда храбрее, чем теперь. Спорила – пух да перья летали, а теперь…

Толку спорить, если кто волосы мои видит, глаза зеленые, то сразу губы поджимает. Что ни говори, как себя не поставь, люди не любят. В глаза редко кто что высказывает – бабушку боятся. Но всегда как иду куда, шепотки за спиной.

Вот и скольжу по деревеньке нашей тенью, волосы не по статусу под платок прячу. Глаза в землю пускаю, не ворчали чтобы про озера колдовские. Мало помогает от сплетен за спиной, но в глаза хоть улыбаться стали. Лучше уж так, чем шарахаются как от прокаженной.

– Мне помереть кто даст или нет?! – бабушка с силой захлопывает расписной сундучок, который отец с города привез еще до моего рождения. Вздрагиваю, но решаю не лезть, нервно перебирая вьющиеся под пальцами рыжие пряди собственных волос.

– Лиска, я тебе что про камни лунные говорила?!

Вопрос не требует ответа, да и попадает мне за дела сестрицы не первый раз. Пришла бы Агнеша засветло с посиделок, бабушка поворчала бы только чуть. А сейчас смотрит на меня зло, глаза темные щурит.

– Не должно им света лунного касаться, – пищу чуть слышно, стараясь слиться с бревенчатой стеной. Как бы не перекинуться в рыжую плутовку вновь со страху. За эти камни бабуля амулет заговоренный князю Нави делала год почитай.

– Плащ прохудился аль ты луну с солнцем путаешь? 

Агна юркает на печку, только пятки мелькают. По нарочито медленному сопению понятно, что не спит, но вид изо всех сил делает.

– Завтра сама засвеченные части отобьешь. И если я хоть царапину на камешке одном увижу… – бабуля машет рукой, будто разговаривать что со мной, что с сестрицей бесполезно.

Колышется плат, когда выходит бабушка из светлицы. В свою комнатушку не пускает никого. Говорит, что малы и глупы мы еще. Скажет тоже! В двадцать у каждой второй ребенок уже в деревеньке нашей, а то и два. До старости что ли не будет в ведомство свое посвящать? Агна боится сил природы, наговоров, отваров, а мне “время еще не пришло”.

Одним глазком только в ворожбу бабули заглядываю, да приплясываю от нетерпения. Когда время придет-то?! Веде на замену себе готовить кого надо. Не после смерти же приходить учить будет.

Плечи холодит, и я вздрагиваю. Еще этого не хватало! Вот кого боюсь из нечисти, так мертвяков. Неправильно это, чтобы после смерти своей человек покоя не находил.

– Лесяслава! Ты гадать будешь завтра аль нет? Тебе до праздника еще помочь мне надо и камни все исправить! Сколько раз говорила тебе про мертвяков не думать на ночь?! Тьфу на вас! Я, девки, еще вас переживу! Не дождетесь!

Улыбаюсь и встаю с лавки. Если бабуля начала хорохориться, то значит сильно уже не злится. Хорошо. А с Агнешой поговорить нужно будет на празднике, попросить немного хоть старших слушать.

На заговор окон и дверей от нечисти умения моего хватает. Пока на печку сестрице под бок поднялась, Агна и правда уже спала, в одеяло почти с головой закутавшись.

Закрываю глаза, стараясь ни о чем не думать. Завтра с утра дел домашних куча, а потом еще в баньку надо сходить перед праздником.
______________________________________________________________
Бабушка

Встать с рассветом приходится: траву, на которой роса еще блестит, для отваров бабушке собрать, а потом кур покормить.

Невыспавшаяся Агна сонно щурится, ворчит, но идет все-таки греть оставшуюся со вчерашнего дня ячневую кашу. 

Судя по шепоту из комнаты бабушки, ту лучше пока не беспокоить. 

Мы с Агной косимся на чуть колышущийся плат, закрывающий вход в комнату веды, но решаемся позавтракать вдвоем.

Каша чуть горьковата. Торопилась сестрица вчера к Егору – то ли плохое зерно не отобрала, то ли переварила, то ли кинула из травок что не то. Отравиться не боюсь: бабушка вчера бы Агнеше еще голову оторвала, первую ложку попробовав. 

Горечь смягчает мед с ломтем хлеба и торопливо прихлебываемый иван-чай. Я, как всегда, после еды чищу и мою посуду. Что-то мне сказывается, правда, что не пригодится в жизни обещание сестрицы “когда у тебя жених появится, я также помогать буду”. 

Избаловали мы с бабулей Агнешу. Главное, чтобы в своем доме сестрица так не ленилась. Это же ни в какие ворота!

Кусочки лунного камня отлетают скоро. Главное не царапать, когда резец срывается. В баньку как раз сейчас – к концу работы вся в пыли.

Закрываю лицо руками и бормочу едва слышно. Не было ни разу на бабушкиной даже памяти, чтобы Полоз за частицами предметов из Нави приходил, если те тела человека коснутся. Но примета среди честных людей гуляет, что свое может князь потребовать. Горе тебе, если что от золотого змея утаишь! 

Что камни – это обмен на услуги, не будет значения иметь. Камни – это одно, а пыль каменная – совершенно другое. У жителей Нави правда своя, тем более у высокородных. Поспорить еще можно кто в свою пользу все обернуть способен! Как по мне, так змеи честнее людей. По крайней мере некоторых.

В бане ополаскиваю волосы отваром ромашки и череды. Жую дубовую веточку, чтоб зубы вычистить и дыхание свежее было. Напарившись, выпиваю кружку кваса, рубаху длинную надеваю, да на печку – сохнуть.

Начало осени хоть и теплое, но ветер студеный. Бабушка быстро на ноги поднимет, коли захвораешь. Болеть только не хочется.  

Сестрице снилось вчера что-то, видимо, бормотала все во сне, ворочалась. Пару раз с печи меня чуть не спихнула, как брыкалась. Глаза сами собой у меня закрываются, руки обнимают скомканное одеяло.

Сегодня мне не снится светлоокий высокий мужчина. Мы не бегаем с ним за руку по лугам, не купаемся в студеном озере. Его улыбка не согревает мне сердце. Я не слышу похожего на вздох ветра ласкового “Лисичка”, не алею щеками, когда ночная греза оставляет на моих пальцах пылкий поцелуй.

Холодный камень студит и без того ледяные руки. Вокруг – всепоглощающая тьма, в которой шевелятся уродливые тени. Они не являют свои лица, не выходят на свет, но я слышу их шепот. Тихий смешок, шорох за спиной. На щеке что-то расцветает болью, отдавая железом, солью, сталью.

Такого ужаса я не ощущала никогда. Даже когда в мою щиколотку вцепился решивший поиграть с глупой девчонкой водяной. Я – внучка веды. Всегда знала, что нечисть меня пугать будет только, но вредить серьезно – никогда.

Сейчас же сердце сжимается, бухает болью о грудь. Не сидится тебе в клетке ребер, глупое? 

Все во мне кричит: “Беги! Спасайся!” Чувствую лишь холод камня под пальцами. Стены сжимаются, а шепот становится громче, навязчивее, злее. Я в таком ужасе, что просто не могу понять, что за слова в этом будто змеином, шелестящем голосе.

Срываю о каменную кладку ногти, давлюсь собственным дыханием. Сейчас я отдала бы все, чтобы закончить пытку и умереть.

Бах! Одновременно распахивается дверь в нашу избу, и я встаю с пола, потирая ушибленный бок. Как не убилась, полетев с печки? Но сейчас и такому пробуждению рада. 

Перед тем, как от сна очнуться, осознаю, что не только я хочу выбраться из каменной темницы. Кто-то также царапает камни. Только с другой стороны.

Агна изумленно смотрит на меня. Я, охая и постанывая, будто бабуля в сезон дождей, беру со стола кувшин с водой, и выпиваю половину.

– Леся! Хватит спать! Гадание пропустишь! Ты не оделась еще?! – сестра всплескивает руками, роется в своем сундучке.

Мало понимая что делаю, позволяю одеть себя, будто тряпичную куклу.

– Ну хватит спать на ходу! Костры горят! Девчонки уже скоро хороводы водить и петь начнут! Пошли, пошли, пошли! 

Едва бабуля наговор нашептать успевает надо мной, чтоб платье Агнино по фигуре село. Тащит меня за руку из дома сестра. Лишь головой бабуля качает.

Сейчас уже вечер поздний?! Вот это я поспала! 
_____________________________________________________________
Агна

Деревня пылает огнями в опустившихся на землю сумерках. У каждой избы три факела-шеста в землю вбитые стоят. Слева из черного дерева –  дар духам и мертвым родичам, в Нави темной и мрачной обитаемым. 

Средний из дуба крепкого  – Яви, людям да гадам земным, на урожай заговоренный. Правый – божествам добрым, помощникам в делах земных, чтобы спору между людьми не было, род людской множился, да зараза какая не пришла.

Над входом в избу веточка полыни повешена от нечистой силы. Говаривают, что раз в несколько лет и Полоз сам на праздник жалует. Оборачивается юношей пригожим, за девушками ухлестывает, через костры прыгает, да бои кулачные устраивает с нашими парнями. Но не может никто из Нави запаха полыни переносить. Та нечистую силу отгоняет, от сглаза бережет. Глядь – обернулся ухажер змейкой золотистой, юркой, и следа его не осталось.

К центру деревни ведут арки, украшенные колосьями пшеницы. Некоторые из них кровью свиной окрашены, чтобы богов умилостивить. Есть старинная легенда – кто на гадании колос алый вытащит, тот смерти в лицо заглянет. 

Старушки сказывали, что молва о трех девушках ходила, кто колос тот на беду свою, гадая, получил. 

Первую медведь в лесу задрал. Аккурат через неделю после гадания. Говорят, отпечаток на лбу несчастной был, ее же кровью насенный, на колосок похожий.

Вторая  ведой стать должна была, последний раз судьбу свою на празднике тянула. А как в силу вступила, так пошла упырей на урочище старинном упокоить. Тело ее нашли недалеко от погоста. Изломанное, высушенное.

Третья в княжича влюбилась, когда встретились в окрестных лесах. Тот девку ладой называл, к груди прижимал и жениться обещал, коли та сына ему родит. А пришла пора, так про слова свои забыл. Уехал, на другой женился.

Бросилась несчастная в воду. Камнем на дно ушли. Пруд где утопилась до сих пор Пелагеевым зовут. 

Давно это было. Почитай больше столетия никто колос алый не вынимал. Девушки смотрят по-другому теперь на гадание: пышное жито, золотом отдает, да зерна в нем много – жених богатый да пригожий попадется. Тощенькое и плохенькое: не стоит в этом году замуж идти – суженый непутевый будет.

В песне обрядовой легенду вспоминают, чтобы богов задобрить. Так отцы и деды наши делали, так и мы, почитая их обычаи, делаем.

– Выбирай судьбу, девица в ночь огня и ворожбы, – доносится до нас с Агной слаженное девичье пение.

Мое запястье оказывается в плену пальцев рук сестрицы. Кто-то из девушек торопливо надевает мне на голову железный венец. Он – круг жизни и смерти, символ перерождения, бесконечности, невинности.

Не успеваю даже удивиться, когда Агнеша толкает меня в круг девушек, исчезая в стоявшей у горящих костров толпе. 

Круг расступается, дает мне место, чтобы сделать своей частью. Каждый житель наших мест знает обрядовую песню. Если встала в круг, то обязана петь. Хочется провалиться сквозь землю, когда на тебя смотрит вся деревня. 

Кажется, что сейчас шепотки начнутся опять, смешки за спиной. Смотри-ка, эта рыжая гадать на суженого еще вздумала! С ее волосами-то и глазами зелеными, змеиными!

Наш круг и костер в отдалении от остальных, недалеко от дома мельника, самый ближний к пруду. Дядька Иван поглядывает из-за забора, хмыкает в усы.

– Тихо плещется водица, в ожидании судьбы, – послушно приседаю и встаю. Делаю мягкое движение руками, похожее на волну. Сложно круг при таком движении не разорвать, но обрядовый танец лет с трех все повторяют. Научилась уже. 

– Проплывает мимо колос, к нему руку протяни, – круг распадается, все делают шаг влево, вставая друг за другом. 

Неспешно девушки направляются к пруду, замирают на берегу, вглядываясь в темными воды. Можно подумать, что можно увидеть что-то в такой темноте. Луна будто забыла про мир людей, скрывшись в облаках.

– И свой рок неуловимо ты с гаданием прими.

Зачем я вообще гадать решилась?! Как маки расцвели, так хожу сюда, дурочка. О золотом колосе мечтаю, что от зерен будет чуть ли не лопаться? Нет! Зачем тогда? Я же хочу на место бабули встать. Отринуть от себя слухи, что дочка Лешего и князю Нави служу. Языки злые чтоб в сердце иглами острыми не вонзались. Уважаемой и почитаемой в деревне Ведой стать хочу. 

Именно в эту ночь я чувствую себя обычной девушкой. Не кутаюсь в плащ, глаз не прячу. Никто гнать из обряда не будет. Невинна и не просватана если, право перед богами гадать у тебя есть. 

Именно в эту ночь я смотрю как парни флиртуют с девушками и улыбаюсь. Пусть не принимает никто меня в круг друзей, даже знакомых. Мне и посмотреть на людей, порадоваться за них уже хорошо.

– Коли колос цвета злата, значит жить тебе богато.

Зачем я пою вместе со всеми? Хочу хоть так почувствовать слова “род”, “деревня”, “община”. Хочу хоть прикоснуться к чувству того, что я также важна в этом обряде, как и любая девушка.

Завтра снова под капюшоном волосы прятать, но сейчас ветер сорвал с волос ленту. Чуть вьющиеся пряди взлетают от дыхания Стрибога, не желают лежать примерно, показывают свой дикий нрав. Так и одговаривают к бунту хозяйку. Отточенным до автоматизма движением хватаю взбесившиеся рыжие прядки. Быстро перебирая пальцами заплетаю косу.

– Коль обычный колосок, женишок-то невысок.

Не только я отвлеклась от песни, заплетая волосы. Лента моя улетела куда-то, поэтому приходится вытягивать нить из рукава. Ох, даст мне по ушам с утра Агнеша: ее наряд-то, да и лента ее была. Но с косой, переброшенной через плечо, я чувствую себя более уверенно.

– Ну а коли колос алый – знак проклятия небывалый.

Выглянувшая из-за облаков луна означает, что скоро все гадающие ответ на дела сердечные получат. Или нет. Я более чем уверена, что хожу сюда зря. Не пойду на следующий год! Позориться только, другим снова о том, что даже самый ощипанный колосок не приплыл, рассказывать.

Луна на мгновение вспыхивает, будто солнце. Я заслоняюсь рукой от взбесившегося ночного светила.

Ярко-красная вспышка вызывает в рядах девушек смятение. Лунный диск отдает цветом пролитой крови. Кто-то кричит, что нужно позвать веду.

Я знаю, что зловещее предзнаменование темных небес для меня еще до того как опускаю глаза, подцепляю приплывший ко мне колосок.

Среди испуганных девушек голос лишь одной напоминает о том, что ждет хозяйку того, что, как все думали, существует лишь в легендах.

– Предстоит тебе, девица, кровью алою умыться.

Крепко сжимаю в руке колосок. Грубое жито колет пальцы. Вместо холодной воды, по пальцам стекает теплая кровь.
_______________________________________________
Стрибог - бог ветра