Аметист для Дракона

Тайла

Стучу в массивную дверь покоев императора. Ответа нет, но я чувствую его за дверью.

– Войди, – звучит его голос, чуть приглушённый деревом.

Я открываю дверь. Лин оборачивается. Он смотрит на меня в свадебном облачении. В глазах мелькает пламя, от которого я покрываюсь мурашками, а к щекам приливает жар.

– Тайла, ты… – он подходит, тянется ко мне, но я отступаю на один маленький шаг.

– Перед тем как выйти, – говорю спокойно, и протягиваю ему письмо, – взгляни на это.

Он берёт бумагу, не отводя от меня глаз, и лишь потом опускает взгляд. Читает. Бегло. Его глаза пробегают по тексту снова и снова. В его позе ничего не меняется, только на лицо ложится тень.

– Когда?

– Только что. Официальной почтой.

– Значит, давит, – констатирует Лин, сворачивая письмо. – Хочет, чтобы ты дрогнула в последний момент.

– Он идёт сюда, – говорю я.

Лин кивает, и сжигает письмо в своей ладони драконьим пламенем. Стряхивает пепел на пол.

– Зачем показала? – спрашивает он. – Могла скрыть. Не портить утро.

– Потому что ты – мой император, – отвечаю я. – И я не собираюсь прятать от тебя вражеские депеши. Даже если они адресованы лично мне.

Лин делает шаг ко мне и поднимает моё лицо за подбородок. В жесте столько безграничной нежности, что я отвожу взгляд.

– Доверяешь, – произносит он тихо, как констатацию факта.

Я киваю, но щёки вспыхивают с новой силой.

Уголок его рта трогает улыбка.

– Тогда будем готовы к раннему визиту, – говорит Лин и берёт меня за руку. – Идём, мой Аметист. Наш народ заждался свою аль-Рани.

– Сначала, мне нужно кое-что сделать, – я виновато забираю свою руку из его тёплых пальцев. Делать это почему-то не хочется.

Лин приподнимает одну бровь.

– Я быстро. Обещаю.

И я сбегаю от него… и от своих реакций. Быстро, но с достоинством уходя по коридору.

Кухни дворца гудят, как потревоженный улей. Я нахожу Элиру у огромного котла, куда она с серьёзным видом бросает горсти трав. Увидев меня, кухарки застывают. Элира же, заметив меня, срывается с места и бежит ко мне широко расставив руки.

Она обнимает меня за ноги – куда достаёт своим небольшим ростом. Кухарки шикают на неё, ругаются, но я останавливаю их жестом.

– Госпожа аль-Рани, вы пришли ко мне? – звонкий детский голосок и искренность заставляют улыбнуться.

Я киваю.

– Как дела с твоим огнём?  

Элира тут же смущённо отводит взгляд.

– Вчера… угли в печи сами разгорелись. Очень сильно. В результате праздничный пирог сгорел.

Вот поэтому я и возилась с тем осколком, пытаясь настроить связь с пещерой. Сделать его якорем, а не просто красивым камнем.

– Я принесла тебе подарок, – говорю я, доставая из кармана в складках ткани, амулет, над которым возилась полночи. – Носи его всегда. Не снимай. Он поможет тебе чувствовать, где заканчивается твоя сила и начинается просто жар.

Я надеваю самодельный кулон ей на шею. Камень ложится на грудь. Его пульсация становится ровнее. Элира касается его кончиками пальцев.

– Тёплый, – шепчет она. – И он… гудит.

– Это твой помощник и страж, – говорю я. – А теперь слушай внимательно. Сегодня на пиру… тебя могут позвать. Или о тебе спросят. Я хочу, чтобы ты вышла и показала всем, что твоя сила – не дикий пожар, а контролируемый огонь в ладошке. Помнишь, как тогда в повозке? Сможешь?

Она смотрит на камень, потом на меня. В её глазах появляется взрослая для маленького ребёнка решимость. Элира кивает.

– Смогу. Я потренируюсь.

– Умница, – я встаю, погладив её по волосам.

Она снова порывисто и крепко обнимает меня, а потом отскакивает и делает неловкий, но старательный поклон.

– Спасибо, аль-Рани!

Я выхожу с кухни, чувствуя её взгляд спиной. И встречаю прищуренный взгляд алых глаз.

– Интересный манёвр, мой Аметист. Теперь нам точно пора.

Я киваю, и мы спешим в Малый зал предков.

Жрец, похожий на испуганную птицу, тараторит слова обряда, едва успевая переводить дыхание. Мы обмениваемся клятвами и оружием, вместо колец. На мою голову надевают диадему – лёгкий обруч из белого золота с драгоценными камнями.

– Объявляю вас мужем и женой, Императором и аль-Рани Сайвела, – тараторит жрец.

Поцелуй не запланирован, но Лин нарушает это правило, притягивая меня к себе.

Его губы касаются моих, а пальцы зарываются в волосах. Я тону в этом прикосновении, теряя контроль над телом. Внутри рождается пожар. Он растекается по мышцам концентрируясь в области сердца и внизу живота. Есть в этом что-то дикое, животное, но такое сладкое, что колени на миг слабеют.

– Я хотел сделать это каждую секунду, начиная с той пещеры, моя императрица. Наконец-то ты моя.

Зал для пиршеств ослепляет. Шёлковые драпировки цвета заката и ночи. Воздух сладок от розовой воды и тяжёл от запаха жареного мяса. Мы сидим на возвышении, на широкой тахте. За столиком из чёрного дерева и перламутра.

Все внизу. Мы наверху.

Моё сердце колотится. Но не от страха. А от того, что его бедро касается моего. И от того, что позже…

– Дыши, мой Аметист, – говорит Лин так тихо, что слышу только я. – Они смотрят.

– Я дышу, – шепчу в ответ, не переставая улыбаться в зал. – Просто… жарко.

– Это не от жары, – в его голосе проскальзывает мягкая усмешка. – И это взаимно.

От этих слов по спине бегут мурашки. Я украдкой смотрю на него. Как он подносит кубок к губам, а глазами делает едва заметный жест в сторону Старейшины Раная, который поднимается с места.

Ранай поднимает кубок. Его тост медленный, как стекающий мёд:

– Вознесём же чаши за новую аль-Рани! За прекрасный цветок, принесённый ветром с далёких плодородных северных земель. Мы, старцы, с восхищением взираем на её хрупкую красоту и неукротимый дух. Да найдёт она в нашей суровой, солёной почве Сайвела ту силу, что позволит пустить корни. И да уберегут её древние боги нашей земли от всех заморских невзгод и вредоносных влияний.

Будь я прошлой собой, я бы искренне поблагодарила Раная за подобное пожелание. Но ныняшняя я вижу все подтексты, яд и намёки.

«Хрупкая красота» – бесполезна. «Неукротимый дух» – опасна.  «Солёная почва» – бесплодна для чужаков. «Заморские невзгоды» – я и есть эта невзгода. Это не тост, а публичное обвинение в угрозе.

Тишина в зале становится гуще.

Лин наклоняется ко мне, будто поправляя складку моих одежд.

– Хочешь, я ему язык прижгу? – шепчет он так нежно, будто говорит о любви. – Одним взглядом. Обещаю, никто не заметит.

Я сжимаю губы, чтобы не рассмеяться. Ведь тогда Ранай посчитает, что я смеюсь над его тостом. Чуть заметно качаю головой, поднимая свой кубок для ответа. Говорю громко и сладко:

– Благодарю вас, мудрейший Ранай, за такую… отцовскую заботу. Вы абсолютно правы – почва Сайвела солёная. Именно поэтому она убивает сорняки, но взращивает самые стойкие и ценные растения. Те, что умеют пить не дождевую воду, а самую суть земли.

Я делаю крошечную паузу, встречая его взгляд.

– Я не боюсь суровости. Я восхищаюсь ею. И верю, что мой северный корень, привыкший пробивать лёд, найдёт общий язык с вашей каменной мудростью. Выпьем же за встречу корня и камня. За новую прочность.

Отпиваю сок, которым мне заменил вино муж. Слышу гул одобрения. Молодые офицеры, преданные Лину, поднимают свои кубки чуть выше. Ранай медленно кивает. Его глаза щурятся, оценивая ответный удар. Первая дуэль окончена. Вничью.

Лин откидывается на подушки. Его рука лежит рядом с моей на коленях. Мизинцем касаясь моего. Нежно и ненавязчиво, и от этого сердце спотыкается.

– Блестяще, – улыбается он. – «Корень и камень». Я запомню. У тебя талант на живые метафоры, которые ранят.

– Это не метафоры, – тихо отвечаю я. – Это предупреждение.

– Ещё лучше.

Праздник продолжается. Все шумят и трапезничают. Я позволяю себе немного расслабиться.

К нашему возвышению с достоинством и некоторой дерзостью подходит дама. Она уже не молода, но сверкает драгоценными камнями как шкатулка. А на губах её застыла ядовитая учтивость.

– Ваше Величество аль-Рани, позвольте этой леди, что зовут Шагрила, выразить свой восторг! Вы в наших скромных тканях – зрелище, от которого захватывает дух! Это так… смело – отказаться от пышных тринских фасонов в пользу нашей простой элегантности. Должно быть, в Трине теперь скучают по своей главной жемчужине. Ах, какие ужасные слухи ходят о некоторых старинных домах… Но вы, конечно, теперь выше этого. Наш драгоценный фазан в клетке!

«Фазан в клетке» – пленница, украшение. «Скучают по жемчужине» – твой дом в руинах. «Выше этого» – ты выскочка, забывшая родню.

Пока она льёт свой сироп, Лин наливает мне в кубок гранатовый сок.

– Скучно, – говорит он под шум её голоса. – Её муж проиграл мне в кости два рудника в прошлом году. Она злится. Не на меня, на него. А вымещает на тебе.

– Значит, можно ударить по нему через неё? – спрашиваю я, тоже не глядя на него.

– Уже. Три месяца назад. Он теперь платит мне процент с добычи.

Её речь заканчивается. Я поднимаю бокал.

– Леди Шагрила, вы льстите мне, сравнивая с фазаном. В Трине, знаете ли, фазанов держат для красоты. А волчиц – для охраны дома.

Я наклоняюсь вперёд, делая вид, что разглядываю нитку жемчуга на её шее.

– Что до тканей… Искусство портного в умении скроить платье так, чтобы в нём можно было и на пир пойти, и кинжал спрятать. Ваше ожерелье восхитительно. Такая чистота жемчуга! Напоминает работу мастера Ираима из квартала ювелиров. Он, бедняга, всегда говорил, что истинная ценность – не в блеске, а в том, чтобы бусина не скатилась с нити в самый неподоходящий момент.

Её улыбка застывает. Я не только называю себя волчицей, а не птицей. Но и намекаю, что её драгоценности – работа простого ремесленника. А её положение «нить» – шатко.

Она отступает с лёгким шуршанием шёлка.

Лин хмыкает.

– «Бусина не скатилась с ними». Жестоко. Я почти её пожалел.

– Врёшь, – говорю я, и на миг наша улыбка становится настоящей. Понимающей.

– Вру, – соглашается он. Его пальцы сплетаются с моими под столом. – Ты великолепна.

Вроде в моём стакане не вино, но почему так жарко?

Я краснею, обмахиваясь рукой. Но не забираю свою руку.

Следом поднимается молодой человек. Он смотрит на нас с некоторым вызовом и уверенностью в своём… превосходстве?

– Элан, – говорит Лин. – Отпрыск знатного, но опального рода.

Элан выходит вперёд, но не с тостом. А с подношением.

– Великая аль-Рани, позвольте этому магу преподнести дар! – он щёлкает пальцами.

Воздух между нами расцветает и замирает хрустальным цветком. Сотканный из инея и лунного света. Искусно. Дорого. Демонстрация настоящей, утончённой магии Сайвела против моей дикой силы.

– А вот этого я не ожидал, – тихо говорит Лин, и его пальцы слегка сжимают мои. – Ищет расположение. Или пытается доказать, что их магия утончённее твоей. Хочешь, я отвечу?

– Нет необходимости.

Я не делаю ни жеста. Просто смотрю на цветок.

Моя магия отзывается легко. Хрустальный иней превращается в розу из красного льда с огнём в сердцевине. Я беру её в руку.

– Очаровательно, – говорю тихо, но в гробовой тишине зала это звучит громко. – Твой дар теперь часть моего сада. И, надеюсь, преданность твоего дома – часть фундамента нашего нового Сайвела?

Элан бледнеет как полотно. Затем склоняется в глубоком, почти земном поклоне. Его магия не просто превзойдена. Она публично присвоена и переделана. Ответ ясен.

Он возвращается на место, не поднимая глаз.

Зал замирает.

Лин отпускает мою руку и начинает негромко хлопать. Медленно, чётко. За ним подхватывают другие. И это публичная капитуляция старой магии перед новой.

Под мерный стук он наклоняется ко мне. Его дыхание касается уха.

– Ты только что сделала их своими вассалами. Всех. Без единого приказа, – в его голосе есть что-то новое. Почти… благоговение. – Ты рождена для этого трона, Тайла. Я это знал. Но видеть воочию…

– Лин, – перебиваю шёпотом, чувствуя, как алеют щёки. – Хватит.

Он отводит взгляд, но его плечо по-прежнему касается моего.

В этот момент, когда музыка должна была снова зазвучать, а напряжение рассыпаться, огромные двустворчатые двери зала с грохотом распахиваются.

В проёме, залитая солнечным светом стоит она.

Изабелла.

Тайла

Музыка обрывается. Разговоры затихают. Все застывают, устремив взгляды на Святую из Трины.

Она входит одна. В простых белых одеждах паломницы, без украшений. Босая. Волосы золотым сиянием рассыпаны по плечам. На лице – выражение кроткой, всепрощающей скорби и всемирной любви.

Именно с этим выражением лица она когда-то уговаривала меня простить Дорна «за минутную слабость».

За её спиной, в коридоре, виднеются тени – много теней. И слышен глухой, ритмичный гул. Словно множество людей что-то бормочет в унисон.

Изабелла делает шаг вперёд. Её чистый, звонкий голос разрезает ошеломлённую тишину:

– Во имя Света Милосердной и ради спасения! Я пришла не как враг, а как сестра. Чтобы вернуть заблудшую душу до того, как её поглотит тьма!

Стража и преданные Лину гости поднимаются с мест, руки на эфесах. Лин не шелохнулся, но воздух вокруг него густой.  

Изабелла игнорирует всех. Она поднимает руку и указывает прямо на меня. Её палец напоминает оголённое оружие, а не перст. Карающий клинок.

– Эта женщина носит в себе скверну! Её магия – не дар, а проклятие, вырвавшееся из самых глубин! Она уже отравила одну душу – бедную девочку-служанку! И теперь хочет отравить всю вашу империю! Я привела с собой тех, чьи сердца чисты, кто готов молиться за её спасение! Или… – её голос дрожит от якобы сдерживаемых слёз, – за её изгнание, если спасение невозможно.

Гул за её спиной нарастает. Молитва, повторяемая сотней ртов.

Лин встаёт. Медленно. Его движение плавное, но в нём столько силы, что некоторые гости пригибают головы.

– Кто… – его голос тихий, но каждый слышит, – пустил эту бродячую проповедницу в мой дворец?

Его мышцы напряжены. Взгляд метнулся к капитану стражи. Её представление явно не входило в его планы.  

Изабелла улыбается. Её улыбка полна скорби и торжества.

– Меня пустил народ, Император. Народ, который боится. Народ, который ищет спасения. Он за воротами. И он не уйдёт.

Зал взрывается хаосом криков. Лин хватает меня за руку. Его пальцы ледяные.

– Тайла.

В его глазах – буря. Волнение. И страх. Не за империю, а за меня.

Я кладу свою руку поверх его, слегка сжимаю.

– Позволь мне выиграть эту битву, – говорю тихо, только для него.

Он смотрит мне в глаза. Сомнение борется с яростью, но пальцы разжимаются. Он отпускает меня, кивая. Его поза говорит яснее слов: он даёт мне поле, но стоит наготове, чтобы превратить его в бойню, если что-то пойдёт не так.

Я поднимаюсь со своего места. Медленно. Каждое движение отточено, плавно, будто я не встаю, а вырастаю из трона. Уголки губ чуть приподняты. Лёгкий, едва заметный жест пальцем – и слуги, ожидающие только этого, выносят небольшой столик из тёмного дерева. На нём нет ни мяса, ни фруктов. Только кувшин с водой, простая глиняная чашка и на деревянной дощечке – ломоть чёрствого, грубого хлеба.

Изабелла замирает. Её взгляд скользит по столу, по хлебу. В её глазах мелькает неподдельное непонимание, быстро сменяющееся холодной настороженностью.

– Прошу Святую Деву присоединиться к нашему празднику, – говорю я, и мой голос звенит тихо, но ясно в наступившей тишине. – Я осведомлена, что вы соблюдаете строгий пост и не прикасаетесь к мирской пище. Потому приказала приготовить то, что соответствует вашим… аскетичным обетам.

Тихий, но точный удар. Пусть гадает, что ещё я для неё подготовила.

Изабелла выпрямляется, её лицо снова становится кротким.

– Я пришла не для того, чтобы пировать…

Я поднимаю руку, перебивая её. Жест императрицы, не терпящий возражений.

– Тогда для чего же? – спрашиваю я.

Из голоса исчезает последняя сладость. Остаётся только сталь.  

– Неужели Святая Дева Трины явилась на пир в честь коронации правительницы соседней империи, чтобы публично обвинить аль-Рани, законную супругу Императора-Дракона, в скверне?

Теперь все взгляды устремлены на меня. Все смотрят с уважением. Даже старейшина Ранай наклоняет голову в еле заметном одобрительном кивке.

– Или, может, ваша цель – сорвать церемонию возведения на престол? – Я делаю крошечную паузу, давая словам осесть. – Позвольте уточнить, о какой девочке-служанке вы говорили в своей обвинительной речи, Святая Изабелла?

Все головы в зале поворачиваются к ней.

– О той, что пострадала от вашей скверны! Бедное погибающее дитя, которого пожирает ваша тёмная сила!

– Насколько мне известно, – говорю я, и все взгляды снова прилипают ко мне. – Девочка-поварёнок пребывает в добром здравии. В ребёнке проснулся дар. Никакой катастрофы.

– Вы скрываете правду за сладкими речами! – Изабелла повышает голос, и часть гостей поворачивают свои головы к ней.

– То есть, вы обвиняете Императрицу Сайвела во лжи? Прилюдно?

Изабелла открывает и закрывает рот.

Да, подобные обвинения… караются смертью. И не важно паломник ты или сам Епископ.

Я киваю.

– Раз Святая Дева сомневается в искренности Императрицы, я проявлю понимание. Пусть свидетельство будет явлено.

Я подаю незаметный знак, и в зал выходит Элира. Она смущена, но чётко выполняет репетированное: поклон, приветствие.

Изабелла сжимает зубы, когда Элира демонстрирует пробудившуюся огненную магию. Она зажигает в ладошке маленький огненный шарик.

– Это же… магия!

– Она вернулась? Настоящая?

– Смотрите, ребёнок контролирует пламя!

Зал охает. А потом взрывается аплодисментами. Не мне – Элире.

Воздух наполняется запахами ликования и надежды.

На Лина смотрят с благоговением. На меня – с надеждой, смешанной со страхом. На Изабеллу… с зарождающимся недоверием.  

– Я не знала, – говорю я, – что Церковь Света так открыто вмешивается в дела короны и сеет панику ложными обвинениями. Если это новая политика, мой долг предупредить соседние державы. Возможно, их тоже беспокоит… растущий аппетит духовных лиц к светской власти.

В зале раздаётся подавленный вздох. Это уже не спор. Это обвинение в узурпации, в разжигании войны между церковью и троном.

Я подхожу к Элире и киваю девочке. Она расплывается в улыбке, кланяется мне и чинно скрывается в толпе. Умница.

Изабелла вздрагивает. В её глазах вспыхивает знакомое чёрное пламя, но она сжимает челюсти.

– Я… всего лишь привезла дар для новой аль-Рани Сайвела, – звучит её голос, сдавленный и хриплый. – Испытание Веры. Если вы чисты, артефакт признает это. И тогда я публично отрекусь от своих опасений. И…

– И покинете Сайвел немедленно, – заканчиваю я за неё, тоном командира, не оставляя места для манёвра.

Она кивает. На её лице – предвкушение охотника, уверенного, что зверь попал в силки.

– Если вы готовы, прошу за мной. Народ ждёт.

Но я не иду за ней. Я смотрю на Лина и он понимает меня без слов.

Драконья магия сгущает воздух. Все застывают на местах, боясь даже моргнуть. Изабелла – тоже.

Только теперь, я прохожу мимо стола с чёрствым хлебом, через зал, полный замерших гостей. Моя осанка безупречна. Каждый шаг – уверенный. Плечи расправлены, подбородок чуть приподнят. Я иду не как обвиняемая. Я иду как правительница, снисходящая до того, чтобы развеять глупые слухи.

Как только я выхожу из зала первой, магия ослабевает и отпускает гостей. И они лавиной устремляются за мной. Но никто не решается выйти вперёд.

Площадь перед дворцом залита солнцем и народом. И посреди этого моря – оно. Чёрный каменный алтарь «Испытание Веры». Моё сердце на миг сжимается холодом. В прошлой жизни меч Дорна, «очищенный» здесь, стал орудием моих пыток и плена. Артефакт можно отравить. Зарядить демонической силой, маскирующейся под свет. Тогда мне не поверили.

Теперь я знаю. И я готова.

– Это и есть ваша проверка? – спрашиваю я, не отводя взгляда от камня.

Она подходит ближе, пытаясь поймать мой взгляд, чтобы увидеть страх. Но видит нечто иное, и застывает, хмурясь.

Не понимает, бравада мои действия или же я действительно не боюсь. Пусть гадает. Скоро всё разрешится.

– Да, – выдавливает она, и в её голосе впервые слышится неуверенность.

Я вздыхаю, будто всё это меня бесконечно утомляет.

– Начинайте свою церемонию.

Подхожу к артефакту. Делаю шаг на первую ступень.

Камень под ногами холодный, почти живой.

Изабелла начинает читать молитву. Её голос высокий, пронзительный. Ей вторят её рыцари, создавая гнетущий гул. Толпа замирает.

Я на секунду закрываю глаза. Концентрируюсь. Со стороны кажется, что молюсь.

Из недр артефакта поднимается знакомая, липкая, тёмная сила. Та самая, чёрная сила что вырывалась из Дорна в день моей смерти. Она тянется ко мне, щупальцами холода и отчаяния, пытаясь обвить, просочиться внутрь, найти слабину.

В прошлый раз я не знала, как с этим бороться. Теперь знаю. Моя магия – это воля. И я представляю её не как стену, а как чистый, проникающий свет. Как воду, смывающую грязь без усилия.

Тёмные щупальца касаются моего силового поля… и брызгают в стороны. Втягиваются обратно. Но я не отпускаю. Следую за ними, своей силой проникая в самую сердцевину артефакта. В то ядовитое чёрное ядро, что Изабелла в него вложила.

На её счёт у меня есть подозрения. Её поведение похоже на хитрого демона.

Мужчины, падающие к её ногам по щелчку пальцев. Становящиеся её рабами. Её постоянный контроль и нахождение рядом с ними в определённые промежутки времени, чтобы влияние не ослабло. Всё это напоминает прочтённый некогда трактат о демонах. Там были описаны несколько видов, и один из них подходил Изабелле – суккуб.

Внутри артефакта что-то щёлкает. Потом хрустит, с треском ломаясь.

Изабелла захлёбывается на середине молитвы.

Из трещин в чёрном камне бьёт свет. Не аметистовый. Не зловещий. Чистый, золотой, почти солнечный. Он заливает площадь, моё лицо, мои одежды. Тёплый. Живой.

Лёд пронзает меня изнутри. Это ошибка… Ловушка. Это не может быть правдой – иначе я не та, кем себя считала всё это время.

Народ ахает. Ропот изумления, переходящий в восторженный шёпот, катится по толпе.

– Знак… – кричит кто-то. – Артефакт светится!

– Он признал её?

– Но Святая Дева говорила, что он светится только для чистых…

– А для неё он когда-нибудь так светился?

Последняя фраза, сорвавшаяся с губ пожилой женщины, повисает в воздухе. Изабелла слышит её и бледнеет.

Она смотрит на свет, льющийся из её же «испорченного» артефакта, и я вижу в её глазах не просто шок. Я вижу ужас того, чья главная ложь только что была публично разоблачена. Этот свет – доказательство. Если артефакт светится так для меня, значит, он никогда не светился так для неё. Она – фальшивка. А я…

– Наша Императрица настоящая Святая Дева? Тогда кто же она? – шепчутся в толпе.

Я медленно спускаюсь с постамента. Свет следует за мной, мягким сиянием очерчивая контуры тела, пока я не схожу на землю.  Тогда он медленно гаснет, оставляя в камне лишь тёплую, золотистую внутреннюю подсветку.

Останавливаюсь перед Изабеллой. Теперь она должна смотреть на меня снизу вверх.

– Испытание окончено, – говорю я громко и чётко. – Вердикт вынесен.  

Она молчит. Её губы дрожат. Она проиграла не просто дуэль. Она потеряла ореол святой на глазах у сотен людей.  

И теперь ей придётся не сладко.

– Обманщица! – кричит кто-то с края толпы. Голос полон боли. – Ты говорила, моя дочь одержима! Велела изгнать её, а она просто болела!

– И мою сестру!  

Шёпот сомнения перерастает в ропот возмущения. А ропот – в глухой, нарастающий гул гнева.

Первый камень пролетает мимо, ударяясь о плиты позади Изабеллы. Второй попадает ей в плечо. Она вздрагивает, но не уклоняется. Её глаза горят почти чёрным, бездонным презрением.

Моя рука поднимается сама собой. Щит из аметистового света встаёт между Изабеллой и толпой, принимая на себя град камней и гнилых фруктов.

Это не милосердие. Пусть все видят, как «скверна» защищает из «святую» от их же ярости. И пусть Изабелла ненавидит меня за этот жест больше, чем за любое поражение.

– Не думай, что выиграла, – шипит она, и её голос теряет всякое подобие человеческого. – Мне не нужна твоя защита! Ты думаешь, он любит тебя? Дракон? Он видит в тебе инструмент. Как и я. Только я хоть честна в этом.

– Ты не святая, – отвечаю я так же тихо, чтобы слышала только она. – Ты суккуб. Паразит, питающийся чужими желаниями. Верно?

Её лицо искажает гримаса, на миг срывая все маски. В чёрных глазах не удивление, а ликование.

– О, милая. Если бы ты знала, чьи именно желания я воплощала все эти годы. И для кого готовила этот мир…

Тайла

– Скоро он придёт, – Изабелла делает маленький шаг назад. – И когда он спросит твоё самое сокровенное желание… будь осторожна в ответе. Ибо он исполнит его так, что ты будешь молить о пощаде.

Воздух вокруг неё густеет. Вьётся чёрными щупальцами.

Драконья магия Лина опускается на плечи пудовым грузом. Она цепляет меня, Старейшин и пару солдат. Изабелла морщится и припадает на одно колено. Как и остальные, кого зацепило. Взгляд Беллы сверкает в сторону Лина с такой лютой злобой, что становится не по себе.

Я быстро готовлю защитное заклинание. Но использовать его не успеваю. Изабелла… исчезает.

Гашу щит. Он развеивается аметистовыми сполохами. Я опускаю руку.

Старейшины и воины поднимаются с колен. На висках капли пота. Лица измученные.

На площади воцаряется гробовая тишина, нарушаемая лишь сдавленными рыданиями тех, кого обманула лжесвятая.

Почему же в прошлом я не предположила, кто она на самом деле? Неужели и на меня она воздействовала?

Нет. Во всём, что было тогда – виновата я сама. Слепая любовь к Дорну подвела меня к краю пропасти.

Ко мне подходит Лин. Его рука ложится мне на спину. Осторожно, даже ласково.

Я вздрагиваю. Сердце уносится в галоп.

Почему я так на него реагирую? Неужели он и правда небезразличен мне?

– Что она сказала? – его голос низкий, бархатный.

Кожа на руках тут же покрывается мурашками.

Нет, в этот раз всё иначе. Лин не такой как Дорн. Мне нечего бояться рядом с ним.

Я смотрю на то место, где только что стояла Изабелла. А потом поворачиваюсь и смотрю в алые глаза.

– Оставила предупреждение, – отвечаю. – Но теперь мы будем готовы.

Лин кивает, не задавая больше вопросов. Для них будет время позже. Когда мы сможем остаться наедине.

Его ладонь согревает кожу горячее солнца. Жар проникает глубже, к сердцу и… оно тает. Лёд, сковывавший меня изнутри, плавится. Он замечает мою реакцию и мягко убирает руку, улыбаясь при этом так, что щёки горят.

– Идём к гостям, моя Императрица, – Лин протягивает мне руку ладонью вверх. Его голос ласковый до мурашек. – Праздник ещё не закончился.

Я не могу сдержать лёгкую улыбку, когда вкладываю свою ладонь в его. Пальцы Лина держат крепко, но заботливо. Настолько ласково, что я теряюсь в ощущениях.

Дорн никогда не держал меня так, чтобы сердце трепетало.

В этой жизни всё не так. Повторения не будет. Я могу доверять ему. Теперь он мой император. Мой… муж. А я его аль-Рани.

Мы возвращаемся на наше возвышение, и пир, после минутной оцепеневшей тишины, снова наполняется гулом. Теперь это другой звук – приглушённый, взволнованный, полный шёпота.

Все следят за нами.

Лин садится. Его поза по-прежнему расслаблена, но я чувствую, как напряжены мышцы его бедра, касающегося моего. Он находит мою руку под столом своей и переплетает наши пальцы. Не церемониально. Крепко. Жарко. Обещающе.

По моему телу проходит волна жара. Лицо горит, и я опускаю глаза.

Церемониймейстер, человек с лицом цвета пергамента, ударяет посохом о пол. Звук заставляет всех смолкнуть.

– Время даров, – объявляет он.

Люди выходят в центр зала по старшинству и статусу. Первые – старейшины. Не Совет, а региональные лорды. Их дары безопасны, дороги и скучны: слитки редких металлов, сосуды с благовониями, гобелены.

Старейшина Ренай подходит с двумя слугами, несущими дар. Они кланяются.

– Этот старейшина приветствует аль-Рани в стенах Сайвела, – говорит Ренай.

Его слуги открывают длинный футляр из сандалового дерева. Внутри, на чёрном шёлке, лежит опахало из длинный, ослепительно белых страусиных перьев. Ручка инкрустирована лазуритом.

– И преподносит дар, достойный её нового статуса. Чтобы освежал в зной и отгонял докучливых мошек.

Лин наклоняется, его дыхание обжигает висок:

– Страусы водятся только в его оазисе. Их перья – знак хозяина воды среди песков.

То есть, Ренай намекает мне: «Я контролирую жизнь в этой жаре. Могу дать прохладу или оставить под солнцем».

Слуги подносят опахало к нам. Я касаюсь пера, принимая дар.

– Благодарю, старейшина. Искусная работа. Особенно ценю практичность. Ведь даже во дворце случаются невыносимо жаркие дни. И мошки бывают назойливы.

Тем самым даю ему понять, что я готова к борьбе с «жарой и мошками» в лице старейшин даже в собственном доме.

Ренай кланяется и уходит. Лицо его остаётся непроницаемым. Но в глазах, кажется, я уловила лёгкое… одобрение.

Следом идут военные. Генерал Арен, командующий гарнизоном столицы. Человек-скала, лицо в шрамах. Он кладёт на подушку в руках слуг не ларец, а меч в простых, потёртых ножнах. Кланяется не мое, а Лину, но говорит громко:

– Этот солдат преподносит клинок своей первой кампании под знамёнами Сына Угасающего Солнца. Он пил кровь врагов Империи. Пусть теперь служит защите того, что дорого его повелителю.

В зале – одобрительный ропот. Это сильный ход.

Лин принимает дар. Его голос разносится по залу:

– Острое лезвие и верная рука – лучшие дары для трона. Я принимаю твою верность, Арен. Как и моя супруга.

Слуги подносят меч нам.

Я касаюсь рукояти. Сталь холодна, но в ней есть отзвук. Эхо сражений.

Этот подарок не угроза, а клятва верности. Нам. Но и напоминание: их мир держится на стали.

Киваю генералу, и он отступает. В его взгляде – зарождающееся уважение к союзнице его правителя.

Потом женщины. Леди Шира, молодая вдова из знатного, но беднеющего рода. Она преподносит изящную шкатулку.

– Эта вдова, – её голос мелодичен и чуть дрожит, – дарит аль-Рани работу своих рук.

В шкатулке – пара изумительных серебряных серёг в форме крошечных, изящных… волчиц. Они сверкают, оскалившись.

Лин замирает. Его пальцы чуть сжимаются.

Волк – мой символ. Символ рода. Но подарен не моими людьми, а его подданной. Либо дань уважения моей семье, либо… напоминание, что я здесь – под чужим гербом. И что даже мои символы они могут отлить в своей форме.

Я беру одну серьгу.

– Искусная работа, леди Шира. Мастер уловил самую суть волчицы – не только острые клыки, но и изящество линий. Надеюсь, в вашем доме ценят и то, и другое.

Я вижу клыки и форму, и принимаю вызов.

Девушка краснеет и отступает с глубоким поклоном.

Затем подходит Мастер Кай, глава гильдии магов-артефакторов. Человек с умными, птичьими глазами. Он несёт небольшой кристалл дымчатого кварца на серебряной цепочке.

– Эта гильдия, – говорит он, избегая личных местоимений, – дарит оберег. Он нейтрализует посторонние магические влияния. Надежная защита от… чуждых энергий.

Он смотрит прямо на меня. На мой аметист. В зале становится тише. Это уже почти прямое обвинение: твоя магия – «чуждое влияние». Тебе нужен наш оберег, чтобы её контролировать и защищаться от неё.

Лин выпускает мою руку.

– Смело, – шепчет он так тихо, что слышу только я. – Он проверяет границы. Твою и мою. Отказ оскорбит гильдию. Принятие – признание, что в тебе есть нечто, от чего нужно защищаться.

Я смотрю на кристалл. На Кая. Потом медленно прикасаюсь пальцами к своему кулону. Он тёплый. Дар я не беру. Отвечаю спокойно:

– Благодарю гильдию за заботу. Мой личный оберег, – слегка касаюсь кулона, – уже отлично справляется с отсечением любых вредоносных влияний. И, как я сегодня показала, способен очищать даже то, что давно считалось испорченным. Возможно, вашим мастерам стоит изучить этот принцип. Для развития своего искусства.

Я не отвергаю, но ставлю под сомнение его необходимость. И намекаю на отсталость их методов.

Кай бледнеет, потом вдруг улыбается, с явным интересом. Он кладёт кристалл обратно на бархат и отступает с поклоном, более глубоким, чем предыдущий. Ответ получен. Жёсткий, но в рамках этикета.

И вот, когда последний дар – изящный кинжал от дочери одного из военачальников – принят с должной благодарностью, музыка меняется. Струнные замолкают. Вступают низкие, бархатные звуки удов и ритмичный стук дафов.

Лин встаёт и протягивает мне руку. В его алых глазах тихое повеление, смешанное с обещанием. Моё сердце делает кувырок в районе горла. Я кладу ладонь на его – и кожу пронзает слабый электрический разряд. Мурашки бегут по всему телу.

Он ведёт меня в центр зала, и пространство расступается. Я чувствую на себе сотни взглядов, но вижу только его.

– Расслабься, – шепчет он, и его рука ложится мне на талию. Шёлк моей одежды – ничто против жара его ладони. – Отдайся музыке. И мне.

Пытаюсь дышать ровно, но его близость – отдельная, всепоглощающая стихия. Я чувствую каждую мышцу его руки, каждое движение его груди. Он ведёт уверенно, и я следую, будто мы делали это всегда.

С первым поворотом моя магия, ещё тонкая после сегодняшних испытаний, вздрагивает и тянется к нему. Я чувствую, как его сила – тёмная, глубокая, пахнущая пеплом и древним камнем – отвечает. Не захватывает мою… сплетается с ней.

Я задыхаюсь от ощущений. Его рука на моей спине – проводник, по которому растекается жидкое золото его силы. Моя собственная магия отвечает вспышками под кожей. Трепет, дикий и неконтролируемый, бьёт где-то в самом низу живота.

От наших следов остаются легкие сизые отсветы. С каждым шагом, с каждым прикосновением они светятся ярче, сливаются. И вот уже под нами не мрамор, а карта Сайвела, выжженная на полу призрачным синим пламенем. Контуры гор, рек, пустынь – всё проступает в огненных линиях.

– Смотри, – его губы касаются моего уха, голос гудит у меня в костях.

Я отрываю взгляд от пылающей карты и замираю. Над нашими головами вьются и сплетаются два светящихся силуэта. Один – огромный, извилистый, с крыльями из черного дыма и глазами из алых углей: дракон. Другой – не форма, а чистая энергия, пульсирующий, фиолетовый всполох, похожий на расколотый аметист, излучающий острые, режущие лучи. Они не борются. Они танцуют. Дракон обвивает кристаллическую вспышку, а та пронзает его форму, не причиняя вреда, лишь заставляя светиться изнутри.

Это мы. Наши сущности. Наши магии.

Всякая неловкость улетучивается. Теперь я не следую за ним. Мы движемся как одно целое. Моё дыхание сбито, сердце колотится в такт барабанам и его шагам. В его глазах я вижу отражение пляшущих фиолетовых молний.

Музыка достигает кульминации и обрывается на низкой, долгой ноте.

Мы замираем. Пламя под ногами гаснет, оставив лишь легкий запах озона. Светящиеся силуэты над нами растворяются в воздухе последними искрами.

Тишина. А потом зал взрывается не аплодисментами, а глубоким, гулом – смесью благоговения, страха и восторга. Они видели не танец. Они видели знамение.

Лин не отпускает мою талию. Его пальцы впиваются в шёлк. Он тяжело дышит. Я чувствую, как бьётся его сердце – так же бешено, как моё.

– Видишь? – он выдыхает слово, полное какого-то торжествующего трепета. – Мы созданы друг для друга.

Я могу только кивнуть, язык онемел. В горле сухо. Всё тело звенит, как натянутая струна, которую тронули. Трепещет.

Двери в зал открываются. В проеме – капитан дворцовой стражи. С маской вымученного спокойствия на лице. Он делает шаг вперед, и его голос, привыкший командовать, теперь звучит неестественно громко в наступившей тишине, где слышно лишь потрескивание факелов:

– Ваше Императорское Величество. Ваше Величество аль-Рани.

Он делает глубокий вдох.

– У дворцовых ворот… гость. Он требует… просит аудиенции. Для принесения поздравлений.

Сердце замирает. Лин медленно, словно против воли, поворачивает голову к капитану. Его пальцы снова сжимают мои.

– Имя? – спрашивает Лин.

Капитан сглатывает. Отводит взгляд на мгновение, потом снова встречается глазами с Лином.

– Его Королевское Высочество, – говорит капитан, и каждое слово падает в тишину, как камень в водную гладь, – Кронпринц Дорн Трина.

Время останавливается.

Зал не дышит.

Линн не двигается. Но я по его руке пробегает дрожь сдерживаемой ярости чистейшей драконьей магии. Той, что способна испепелить город.

А я…

Ледяная волна поднимается от самых пят, сковывает живот, сжимает горло.

Дорн здесь.