Анатомия обмана

Одна улица, всего одна улица… У меня получится.

Собираю волю в кулак и заставляю себя бежать дальше. Я не могу опоздать. Если он уже уехал, я пропала. Всё пропало. Всё будет напрасным…

Поворачиваю в нужный переулок, едва не угодив под колёса отечественного автомобиля.

Хочу высказать водителю всё, что думаю о нём и о езде ночью без фар, но меня опережают.

— Девушка! Вы что? Вы как? — идентифицирую голос как крайне взволнованный. Мужчина. Не больше сорока лет.

— Какого хрена?! — всё же восклицаю я, спеша отойти от капота.

— Папа, а мы скоро? — слышу детский голос в салоне машины и несколько раз выдыхаю.

— Подожди, золото. У вас что-то случилось? Нужна помощь?

Я поправлю капюшон на голове и искренне произношу:

— Простите. Уезжайте, пожалуйста. Со мной всё хорошо.

Разворачиваюсь и бегу дальше.

Ошибка номер один: я только что напоролась на свидетеля и отвергла помощь.

Сколько ещё я совершу этих ошибок, прежде чем дойду до намеченной цели?

Рука адски дёргает. Не удивлюсь, если у меня перелом. Стараюсь бежать, придерживая себя за плечо, чтоб меньше беспокоить плечевой сустав и предплечье. Мысли несутся галопом. Адреналин бурлит.

«Давай, Аня, давай!» — мысленно подбадриваю себя, бросая своё тело вперёд снова и снова.

Вдалеке слышится стихающий звук мотора. Любитель отечественного автопрома не просто уехал — скрылся.

Здесь не должно быть камер, но я всё равно переживаю. Я не должна была ошибиться так быстро, не добравшись до пункта назначения.

Лёгкие горят огнём.

Останавливаюсь за два дома до нужного. Оглядываюсь.

Никого.

Он не мог ещё уехать. Я не могла опоздать.

Забыв о травме, касаюсь лба, задевая переносицу. Боль острой иголкой впивается в мозг, вызывая настоящие слёзы.

— Твою же мать… — стиснув зубы, ругаю саму себя, притопывая на месте.

Слышится тихий скрежет и механический звук. Я знаю, что это пришли в движение автоматические, плохо отрегулированные ворота. Им уже три года как нужно нормальное обслуживание и осмотр специалиста.

Сердце в груди замирает.

Пора.

Снимаю с головы капюшон и двигаюсь в сторону до боли знакомого дома. Перед глазами дрожит плохо асфальтированная дорога. Кровь стучит в ушах так громко, что, мне кажется, я перестаю слышать любые другие звуки.

Вдох. Выдох. Только вперёд.

Вижу выезжаю со двора Хонду. Ещё три года назад я в ней целовалась с любовью всей своей жизни. Помню как сейчас. Швы на сердце всё ещё ноют, но сейчас это не имеет никакого значения.

Моя игра — мои правила.

Наконец-то я попадаю под свет автомобильных фар. Не теряюсь. Судорожно всхлипываю так, что, должно быть, слышно в соседнем районе, и шарахаюсь с дороги. Под чей-то забор.

Смотрю под ноги, прислушиваясь к доносящийся звукам.

Щелчок двери. Топот тяжёлых ботинок. Перепуганный и взволнованный голос у меня за плечом:

— Девушка, вы в порядке?

Паника бьёт по разуму. Жёстко. Наотмашь.

Это не тот голос!

Медленно оборачиваюсь, не переставая всхлипывать, и демонстрирую всё своё "красивое" лицо.

Мне терять нечего. Я не должна пасовать. Ни за что!

— О боже…

Расчёт освещённости был удачным. Он прекрасно видит меня — видит то, что ему нужно видеть. Не стану записывать ошибкой номер два тот факт, что мне за светом фар не видно его самого. Я и не должна его видеть. На его месте должен был быть другой.

— Аня?

Я даже не знаю, кто из нас в шоке больше. Я, которая собиралась прыгать под колёса его отцу, а встретила любовь всей своей жизни, или он — увидев меня почти три года спустя в таком виде.

Не могу говорить. Все системы слетают в одно мгновение. В голове рой вопросов. Почему он вернулся? Почему за рулём папиной машины? Почему… именно сейчас?!

Напоминаю себе, что есть вещи важнее любви.

Киваю, позволяя сильным рукам обхватить свои плечи.

Макс держит их так крепко, что я, не в силах больше сдерживаться, стону от боли и морщусь.

Кажется, у меня всё же перелом.

— Больно? Больно, Аня? Где ещё болит?

Он пытается увести меня в сторону машины, но я буквально спотыкаюсь на каждом шагу. Будто ноги лучше меня знают, что продолжи я свой путь, дорога назад будет сожжена и обращена в пепел.

— Ты не можешь говорить? Что-то с челюстью? — не унимается мой бывший. — Сейчас я тебя усажу в машину и вызову скорую. Сейчас… сейчас… — он бормочет что-то ещё, но я его не слышу.

Наружу вырываются самые настоящие рыдания и истеричные всхлипы. Я не плачу — кричу от боли и рухнувших надежд, стыда и отголосков памяти. Мне тошно, что я должна пройти этот этап с ним. Тошно, что он меня такую сейчас видит. Тошно, что я снова вынуждена ему не просто лгать, а утопить во лжи, заставить жить ложью и быть её огромной частью.

…это должен был быть не он.

Не могу заставить себя сесть в машину. Очень совестливая и порядочная девочка внутри меня протестует и рыдает вместе со мной.

Не могу решиться. Не могу!

— Папа! Папа! Отец!!! — Макс орёт, отчего в соседнем доме, в тёмном окне загорается свет.

Не удивлюсь, если он перебудит своим криком тех, кого не разбудила своей истерикой я.

— Аня, ты можешь стоять? Милая, ну ты хоть на машину облокотись. — он бережно держит меня за талию и кричит мне это в лицо.

Я правда не могу ничего с собой поделать. Стоит ему убрать руки, как я заваливаюсь то вбок, то вперёд.

Дрожь сотрясает тело. В голове всё смешалось — чёрное и белое, плохое и хорошее. Перед глазами пелена слёз и сизого тумана.

Решившись, я шагаю в пропасть, что разверзлась у меня под ногами:

— Отчим… — шепчу окровавленными губами. — Там сестра…

— Что? Что ты сказала? — он не услышал. Или сделал вид, что не услышал.

— Сестра с отчимом. — повторяю громче, слыша приближающиеся шаги.

— Это ещё что такое?! — ревёт голос Николая Петровича. — Что стоишь? Быстро неси её во двор. Нужно умыть и осмотреть. Я скорую вызываю.

Именно таким мне и запомнился отец моего парня — властным, решительным и до жути холодным. И да, именно эту холодность я сегодня планировала обратить себе во благо.

— Ей больно! Я не могу её взять.

— Жмуров он может на выезде вертеть, а девчонку не может! Тьфу ты! Идти можешь, Анют?

Киваю. Делаю первый шаг в объятиях Макса и жмурюсь от сигналов тревоги, раздававшихся у меня в голове.

Я не смогу… С чего я взяла, что у меня всё получится?

Ухожу в себя. Абстрагируюсь от происходящего, пытаясь заглушить тревожную сирену в голове.

Уже поздно. Уже просто поздно. Не могу повернуть назад. Не имею права.

Позволяю себя умыть. Прямо во дворе из садового шланга. Кивком головы указываю на руку и помогаю снять Максиму с себя толстовку.

Я столько раз себе представляла, что он будет моим первым, что однажды разденет меня, прожигая взглядом карих глаз, полных обожания и страсти, а получилось… Вот так, собственно, и получилось.

— Это Валера, да? Твой отчим? Это он с тобой сделал? — задаёт вопрос за вопросом мужчина моей мечты.

Их двор нисколько не изменился. Здесь нет ни сада, ни огорода. Лишь небольшой клочок под мангал и беседку. Всё остальное место на участке занимает двухэтажный дом. Во дворе хорошее освещение, в виде точечных светильников на земле.

Знаю, что Макс сейчас видит меня всю, но не могу заставить себя смотреть ему в глаза.

Он возится с аптечкой и моей рукой, время от времени нервно возвращаясь к лицу и моему многострадальному носу.

— Почему ты молчишь, Ань? У тебя, должно быть, шок… Прости. Просто… он не должен был этого делать! Никто не должен был этого делать.

— Скорая в пути. — из дома выходит Николай Петрович, неся в руках пузатую бутылку с янтарной жидкостью внутри и махровый, клетчатый плед. — Выпей немного. Поможет. Собьёт шок.

Я смотрю на подтянутого и крепкого мужчину, изумляясь тому, что он всё ещё в должности полковника.

Кто же жертве домашнего насилия предлагает выпить? А экспертиза? А кровь на анализ, которая непременно укажет, что я под шафе? Решил содействовать мне по полной, даже не выслушав? Или ещё не в курсе?

— Сестра. — отрицательно качаю головой и игнорирую протянутую бутылку.

— Пап, там Милана… — замерев с окровавленной ватой в руке, Макс смотрит на отца, повернувшись ко мне спиной. — Это Валера. Нужно вызывать наряд.

— Поучи меня ещё, что и когда мне нужно делать. Сидим спокойно, скоро все приедут.

Теряю время. Когда это ещё полиция приедет и скорая? Отчим может проснуться к этому времени.

— Там моя сестра, вы не понимаете? Он может её убить!

Делаю показательный шаг в сторону открытых ворот. Мне всё равно, что накинутый мне на плечи плед падает на землю. Всё равно, что я стою среди двух мужчин, превосходящих меня по возрасту и социальному статусу, в одном лифчике и штанах. Так даже драматичнее, что играет мне на руку.

— Оставайся с ней. Я схожу. И пусть всё-таки выпьет. Ей предстоит долгая ночь… — с некой грустью в голосе отзывается Николай Петрович, наглым образом перехватив меня за болтающийся шнурок на спортивных штанах.

Тут же замираю, глядя вслед удаляющемуся мужчине, и чувствую, как мои плечи накрывают чем-то холодным. Пальцы задерживаются на моих плечах. Обжигают сквозь кожу куртки Макса. Дрожат. Нервируют.

— Как долго… Как долго это продолжается? — звучит нерешительный вопрос.

Я понимаю, к чему он ведёт. Только, кажется, все его слова о любви и прочие комплименты были ненастоящими.

Разве можно бросить любимого человека из-за разницы в возрасте и даже не посчитать, сколько ему сейчас лет?

— Какое это имеет значение, Макс? — хрипло отзываюсь я. — Мы расстались почти три года назад. И да, мне всё ещё нет восемнадцати.

— Я не об этом… Как давно?

— Как давно? Недавно. Как родилась его родная дочь, так и пошло-поехало. Последние годы вот… что-то обострилось.

— И когда мы гуляли? А ты молчала! Почему, Аня? — упрёк в его голосе мне совсем не нравится.

Забываюсь на мгновение. Говорю то, что думаю:

— Мы не гуляли, а встречались. Ходили в кино, кафе, ты провожал меня до дома, мы обсуждали книги, статьи, политику, новинки отечественного кинематографа, целовались и хотели быть друг с другом. Это потом ты с гордым видом объявил меня малолеткой, обиделся и уехал. Пока ты не знал, что мне пятнадцать, всё было хорошо!

Аня… Девчонка с глазами цвета льда, искристыми серо-голубыми озёрами, в которые можно было смотреть вечно.

Я помню день нашего знакомства. Мой приезд к отцу. Наша ссора. И она… Доказывающая старушке соседке, что добыла для неё на рынке последний кусок мяса, и если достопочтенной Нине Васильевне так хочется накрутить фарша и нажарить котлет, то пусть добавит гречки и сделает гречаники, ибо больше в мясном говядины не осталось.

Старушка тогда недовольно ворчала, что понаехали сюда всякие, теперь продукты опять надо по талонам вводить, а она…

— Ты зачем бабушку обижаешь, красавица? — даже не знаю, зачем решил вмешаться в разборки местных.

Стройная фигурка в белом, коротеньком сарафане вздрогнула.

Девчонка обернулась. Дерзкий взгляд впился у меня. Бровь вопросительно изогнулась, вторя движению уголков её губ.

— Ты зачем в чужой разговор лезешь? — ехидно поинтересовалась она. — Или хочешь бабе Нине за мясом съездить, красавец? Так не стесняйся. Поезжай. Я пока старикам хлеб разнесу.

… и понеслось-поехало.

Я сам не заметил, как мы начали пересекаться всё чаще и чаще. Не понял, с какого момента Аня вытеснила все конкурирующие с ней мысли из моей головы. Стала моим объектом интереса. Жить за городом кому-то, может быть, и в радость, но не молоденькой девушке. Не такой, как Аня.

Она… невероятная.

За год я ни разу не усомнился в её адекватности. Не мог даже предположить, что такой хороший, образованный и начитанный собеседник… ребёнок.

Ребёнок! Ну, а как ещё? Пятнадцать лет! Боже, я всё это время ходил под статьёй.

Ничего не выдавало в ней дитя. Работа официанткой в богом забытом придорожном кафе. Забеги по магазинам для пожилых соседей. Эрудированность… Да и будем честны, она и не выглядела на свой возраст. Даже на те семнадцать лет, о которых она обмолвилась лишь однажды, солгав мне при этом. Меня влекло к ней не так, как к остальным. Это не было похотью и страстью. Это было что-то другое, где важнее всего то, что это просто БЫЛО.

Мы и целовались-то всего пару раз… Но…

Кому я лгу? Зачем? Скажи она мне правду, я бы ждал такую, как она, и три года, и пять лет, столько, сколько бы потребовалось. Настолько девчонка забралась мне в мозг и сердце. Но Аня не признавалась до последнего. Даже её шестнадцатый день рождения организовывался под лозунгом — Анюта теперь совершеннолетняя. А на мне теперь клеймо на всю жизнь, что я чуть ли не педофил. И пусть между нами ничего интимного не было, но, кто знает, что могло бы быть, не услышь я впервые это обвинение от её матери.

— Чего скис? — выводит из пучины воспоминаний голос приставленного к нам следователя.

Прохоров отнюдь не горит желанием заниматься такой ерундой, как семейные разборки и домашнее насилие, но против моего отца не попрёшь — явился к нам в больницу как миленький.

— Мы, можно сказать, соседи. — хрипло выдыхаю я, глядя на кабинет гинеколога, куда отвели Аню. — Думаешь, отчим её… — голос надламывается.

— Я вообще не думаю. За меня будут думать факты и заключения специалистов, Максим.

На хера вообще такие люди идут в полицию? Ничего их не волнует и не цепляет… Хотя, наверное, так и должно быть, на всех жалелки и сострадания не хватит.

— …она же сказала, что ни в каких половых связях с отчимом не состояла. Чего ты так напрягся? Ты её вообще видел? Краля, которую вряд ли можно принять за малолетку.

Это Анька краля? С разбитым носом, синяком на скуле и рассечённой верхней губой, не говоря уже обо всём остальном — краля?

— Прохоров, ты бы лучше помолчал, если уж рот о фактах открыл. — стараюсь контролировать злость. — Ей семнадцать лет. Она по закону несовершеннолетняя, а ты сейчас прямым текстом даёшь оправдание мужикам, которых потянет на помоложе, ещё помоложе и ещё.

— А какой закон этим несовершеннолетним даёт право уже в свои пятнадцать бухать и детей рожать? — ухмыляется следователь, переступив с пятки на носок.

Злость подбирается к запредельной отметке.

Мне срать на всех тех, о ком говорит Прохоров. Пусть в пятнадцать, что хотят, то и делают! Они не должны быть шкалой и ориентиром при формировании мнения о подростках. Это всё не об Ане! Она не такая!

— Я попрошу у отца, чтоб тебя заменили. — говорю, сжав в карманах штанов кулаки. Желание врезать этому знатоку жизни в преклонном возрасте настолько велико, что я с трудом себя сдерживаю. — Ты понимаешь, что урод годами избивал своих детей? Если он не присунул несовершеннолетней свой хрен — это не снимает факта насилия. Он должен сесть и чем раньше, тем лучше.

Не знаю, что я мог бы наговорить ещё в порыве бессильной злости, но дверь неожиданно распахнулась.

Пунцовая и перепуганная Аня выглядывает в коридор. Видит меня и прячет взгляд.

«Неужели…» — даже мысленно не могу произнести страшное.

Вижу, как врач за её спиной отрицательно качает головой, и выдыхаю.

Спешу увести её в сторону, с неодобрением провожая взглядом Прохорова в кабинет доктора.

— Всё будет хорошо, Анют. — пытаюсь поддержать всхлипывающую в моих руках девушку. — Он ответит за всё, что тебе сделал. Не плачь. Надо ещё немного потерпеть. Следователь оформит твои показания, и всё. Поедем… — теряюсь. Я понятия не имею, есть ли Ане, куда поехать. — К отцу поедем. Ты отдохнёшь. Выспишься. Эта ночь просто закончится. Будет рассвет… Вот увидишь, он обязательно будет.

***

Николай Петрович был прав — ночь действительно кажется мне бесконечной. Больницы, освидетельствования, показания…

Мне не нравится следователь. Мужчина в возрасте с уставшим взглядом серых глаз и мерзкими усиками нисколько не располагает к себе.

Решаю быть с ним крайне осторожной. Прохоров Виталий Евгеньевич явно не испытывает ко мне тех же чувств, что Макс со своим отцом. Такого не разжалобить.

Меняю ход игры мгновенно:

— Виталий Евгеньевич, я устала. Мне дали столько обезболивающих, что я уже едва понимаю, кто я есть и что я вам говорила. — нагло вру, устало вздохнув.

Я и правда устала — это факт. Как и про обезболивающие. Ложь в том, что я всё прекрасно помню и осознаю. Просто не должна, иначе моё состояние вызовет подозрения.

Сбоку раздаётся голос Макса:

— Заключения ты уже получил. Давай мы поедем, а ты на днях подскочишь и всё оформишь? Ну сам видишь в каком она состоянии.

С трудом сохраняю выражение усталости и равнодушия на лице. Внутри всё замерло в напряжении.

— Видишь ли, Максим, несмотря на то что тебя здесь быть вообще не должно, я прошу заметить, что на днях, как ты говоришь, Поплавская Анна уже будет совершеннолетней. Пусть пишет и говорит. — чешет свои противные усы следователь.

Да, первое мнение ничуть не обманчиво. Такого просто так не проведёшь. Стоит быть настороже.

— Отчим пришёл с рейса, — обесцвеченным голосом докладываю я, — Отметил это дело.

Меня перебивают:

— Зверев Валерий Александрович? Вы о нём говорите?

Внутри вновь всё замирает. Раздражение поднимается смертоносной волной.

— У меня один отчим. — скриплю зубами. — Да, это Зверев Валерий Александрович.

— И?

Мне очень хочется ему врезать. Никогда не испытывала такого огромного желания, побить живого человека. Не то чтобы я испытывала желание, побить мёртвого…

— Поплавская? — давит треклятый Прохоров.

— И наотмечался. Мы поссорились. Он забрал мои деньги. Копилку. Я пришла к нему в комнату…

— Сами пришли в его комнату?

Зуд в ладошках становится невыносимым.

— Это не только его комната, но и моей матери. Спальня. Я забрала свою копилку. Столкнулась с ним в дверях. Он меня толкнул. Я ударилась о стеллаж лицом. Забрал деньги из разбитой копилки. Я попыталась убежать, но он догнал. Ударил по лицу. Я отлетела к дверям. Хотела сбежать. В общем, выбежала из дома, но услышала, как расплакалась Милана. Вернулась, но войти не успела. Он уже стоял на пороге. Стал прогонять. Больше не бил. Сестра не переставала плакать. Я очень за неё беспокоилась. Попыталась пройти в дом, но он не пропустил. Как-то так получилось, что моя рука осталась в дверях, а он… Он закрыл двери… Я убежала. Всё.

— О каких деньгах и копилке речь? — бесцветный, равнодушный голос коснулся сознания.

— Я работаю в придорожном кафе. Официанткой. — пожимаю плечами. — Откладывала на путешествие. Тысяч пятьдесят. Плюс, минус.

— Где хотели бы побывать?

— В Крыму! — против воли повышаю голос.

Нужно успокоиться. Нужно немедленно успокоиться. Я обязана взять себя в руки.

— Патриотично. — ухмыляется следователь, закуривая уже вторую сигарету подряд. — Зверева Елена Максимовна, ваша мать?

Киваю, морщась от едкого дыма крепких сигарет. Его кабинет в райотделе совсем небольшой. На два стола, два шкафа и настенный стеллаж. Окна закрыты. Дышать толком нечем.

— У вас разные фамилии?

Снова киваю. Думаю, это очевидно. Моя мама была Поплавской до замужества, а выйдя замуж за отчима, взяла его фамилию. Её же они и дали сестре — их общей дочери.

— Где она была в то время, когда у вас возник конфликт?

— На работе. Она работает посменно, кассиром в ночном мини-маркете на заправке, около объездной. — прикрыв глаза, отвечаю я.

Наверное, обезболивающее только-только начинает действовать. В сон клонит натуральным образом. Воздействие на сознание столь очевидно, как и сопящий рядом со столом следователя Макс.

— Подобные конфликты с отчимом происходят впервые?

— Нет. — отвечаю, не открывая глаз.

— Какую позицию во время них занимала ваша мать?

— Никакую. — в груди тупой болью отзывается обида. Горечь подкатывает к горлу. — Её никогда не было дома при наших, как вы выражаетесь, конфликтах.

— Но их последствия же…

— Не было никаких существенных последствий. Он впервые вышел из себя настолько. — сонно отвечаю я, опережая полную версию самого вопроса.

— Не могу не спросить, но всё же, была ли Зверева Елена Максимовна осведомлена о том, что происходит в её доме? Вы ей жаловались? Просили деньги на… на что-нибудь?

Усмехаюсь. С шумом сглатываю ком в горле и заставляю себя открыть глаза:

— Вы просто обязаны познакомиться с моей матерью.

Словно по заказу, позади слышится скрип двери.

Озадаченный взгляд усатого становится хмурым:

— Вы по какому вопросу?

Оборачиваюсь медленно, тут же представив лицо под обрушившиеся на меня удары.

— Ты что городишь, дрянь такая?! Когда это Валера вас хоть пальцем тронул?! Сука неблагодарная!

Болезненные вспышки доходят до мозга. Я уже не понимаю, что у меня болит, душа или тело.

Закрываю голову целой рукой и замираю. Удары всё не прекращаются. Краем глаза замечаю метнувшегося в сторону матери Макса.

«Мама… Мамочка, во что же он тебя превратил?» — панические мысли заглушают крики матери.

…как я устала. Скорее бы уже всё это закончилось.

Не понимаю, для чего Прохоров прессует Аню. Это кажется таким мерзким, что с трудом удаётся сдерживать злость.

Я ещё выскажу отцу. Всё выскажу. Кому он поручил это дело?

Слышится скрип двери.

Усилием воли заставляю себя разорвать зрительный контакт с Аниным следователем и перевожу взгляд на дверь.

— Вы по какому вопросу? — он успевает первым.

…а вот и мать года.

Совсем недавно я решил, что я ей благодарен. Ведь именно она тогда швырнула мне обвинение в педофилии в лицо, когда я в очередной раз заехал за Анюткой.

Я почему-то уверил себя, что она невольно оказала мне большую услугу. Эти наши хоть и не интимные, но безусловно романтические, отношения с её дочерью рано или поздно могли бы перейти в горизонтальную плоскость.

Хорош был бы младший лейтенант? Ещё и сын полковника — самого Лядова.

Елена Витальевна прёт напролом. Её безумный взгляд даже не пытается остановиться на мне или Прохорове. Она бросается к дочери так стремительно, что никто из нас не успевает среагировать.

Я и вовсе ожидал совершенно другого. Ждал, что она упадёт на колени перед дочерью. Обнимет её. Как-то утешит, по-матерински. В общем, я ждал слезливую сцену, а получил подлое избиение той, которую я сам же привёз в райотдел, пообещав, что теперь всё будет хорошо.

— Ты что городишь, дрянь такая?! Когда это Валера вас хоть пальцем тронул?! Сука неблагодарная! — взмах женской сумочки и та тут же летит в голову едва успевшей обернуться Аньке.

Женщине этого мало, она лупит собственную дочь по голове, как и чем придётся, пока я как последний кретин впадаю в самый настоящий ступор.

Так ведь не бывает. Так не должно быть. Это её дочь. Она мать. Мать всегда должна быть на стороне своего ребёнка!

Разве нет?

Бросаюсь вперёд, уверенно перехватив холодную руку с сумкой. Пальцы подрагивают, но женщина не спешит разоружаться. Тесню её к дверям, впервые в жизни чувствуя, что, как никогда, близок к тому, чтоб врезать женщине.

Пара подзатыльников. Дотащить за воротник свитера к двери. Выставить. Дать пинка под зад и захлопнуть дверь так, чтоб она больше никогда не открылась.

Желание — не более. На деле ограничиваюсь жёсткой хваткой и грубым выводом в коридор.

Она орёт. Я плохо разбираю, что она там кричит. Заложило уши. Вообще, ощущение, что это не Ане, а мне по голове и лицу прилетело. Теряюсь.

— …дрянь малолетняя. — всё же долетает до моего слуха.

Зверею.

— Ты сядешь вместе со своим уродом, поняла?!

Злость мутит разум. Эмоции берут верх. Хватка на её тонких запястьях становится сильнее. Мне до невозможного хочется причинить ей боль. Настолько сильно, что меня это пугает.

— Я позабочусь о том, чтоб эта выходка попала в протокол. — кое-как вернув себе остатки самообладания, я на чистом энтузиазме разжимаю руки.

Мать Ани пятится, будто призрака перед собой увидела. Наверное, в чём-то оно так и есть. Я уже и не вспомню, когда последний раз проявлял подобные вспышки агрессии. Должно быть, ещё в школе.

Возвращаюсь в кабинет. Прохоров уже колдует над Анькиным лицом, недовольно хмурясь. Аня морщится, но стоически переносит его экзекуции с перекисью и лейкопластырем.

— Швы целы. — констатирует следователь.

— Да плевать мне уже на эти швы. Можно я просто пойду… спать? — убитым голосом отзывается она, отчего у меня замирает сердце.

Что, блядь, вообще творится в этой семейке?!

Нахожу в себе силы улыбаться. Опускаюсь перед девчонкой на корточки и заставляю её посмотреть на меня. Пальцы, касающиеся её подбородка враз становятся мокрыми. Перекись или слёзы?

— Анют, ну как это неважно? — наконец-то чистейший лёд её глаз идёт на контакт. — Ты ведь очень красивая девушка. А швы разойдутся, накладывать новые… Это риски. Могут остаться шрамы. А зачем тебе шрамы? Через год, два, пять, десять ты, возможно, даже и не вспомнишь сегодняшний день. Так пусть напоминаний и не останется. Договорились? Будешь осторожной?

Поплавская смотрит на меня красными от слёз глазами и устало кривится. Переклеенная повязка на носу от самого Прохорова выглядит нелепо. Крест-накрест приклеенного тонкого пластыря ему, видимо, показалось мало. Поэтому он налепил ещё одну полоску посередине. Эдакая снежинка на снежном покрывале из бинта.

— Ты говоришь со мной, как с ребёнком. — слышу в её словах упрёк.

Мне совсем не нравится то, что она столько времени мне лгала о своём возрасте, водила за нос, а виноватым во всём выставляет меня. Возможно, мне это только кажется, и в её словах нет ничего подобного, но я интуитивно будто чувствую исходящую от неё обиду.

— А ребёнок, что, не человек? Я говорю с тобой, как с человеком, Ань. Не придумывай лишнего.

— Идите уже. Завтра заеду. — вклинивается недовольный Виталий Евгеньевич, показательно громыхая ящиками своего стола и раскладывая свой скромный арсенал аптечки по местам.

— Идём? — шепчу, сжав её ладонь.

Анюта кивает, и мы встаём.

Идём рядом. Я очень хочу её обнять, но боюсь. И как пацан, и как человек, который не хочет ей доставлять дополнительный дискомфорт. Фиксатор на её руке, перетянутый через шею, выглядит весьма серьёзно.

Не за талию же мне её вести, ну?

В коридоре, на наше счастье, не оказывается Аниной матери. Я воспринимаю это как маленькую победу. Поплавской сейчас совсем ни к чему с ней встречаться. Эта женщина не имеет никакого права называться матерью, после того как поступила с дочерью в кабинете следователя.

Быстро провожу Аню через дежурную часть и веду к крыльцу. Не знаю почему, но моя машина на подсознательном уровне воспринимается мной, как некая крепость, куда я должен доставить девчонку, чтоб до неё не добрались другие родственники.

Спешу. Не замечаю, как на парковке оказывается какая-то бабка с маленькой девочкой.

Бойкая старушка встаёт у нас на пути.

— Бабуль… — теряюсь я, остановившись вместе с Анютой.

— Рот закрой! — орёт та. — Ну ты и тварина мелкая, а! Довольна?! Миланочку забрала опека! Ты лишила девочку семьи! Сдохла бы ты лучше…

***

Макс несёт какую-то хрень. Утешает меня, как маленькую, а сам смотрит на меня таким взглядом, будто готов ради меня душу наизнанку вывернуть.

Конечно, я не знала, что мать поведёт себя подобным образом, но, будем честны, я не исключала вероятность такого исхода событий.

Она всегда встаёт на его сторону. Что бы он ни сделал, как бы себя не повёл, сколько бы боли ни причинил нашей семье, он, он, он… Всегда он. И только он.

Я обязана вытеснить этот момент из памяти. Эти побои не должны повлиять на дальнейший ход событий. Зверь должен исчезнуть.

Наконец-то мы выходим из этого треклятого кабинета, больше похожего на прокуренный склеп. Я чувствую себя неуютно, оглядываюсь по сторонам и волнуюсь.

Мамы нет… Неужели она просто взяла и ушла? Неужели не остыла?

Лядов идёт рядом. Его бесконечно дёргает. Он то заносит руку, намереваясь обнять меня за плечо, то примеряется в моему локтю, то скользит рукой по собственной куртке, немногим выше поясницы. Мне это нравится. Не знаю почему и не знаю, почему я вообще до сих пор, после всего произошедшего, могу о чём-то подобном думать, но эта нерешительность отзывается теплом в моей груди.

На пропускном пункте мне улыбается дежурный полицейский. Я плохо изучала должности и звания, но сейчас мне хочется, чтоб этот лысый, улыбчивый мужчина занял место Виталия Евгеньевича. Уверена, мы бы с ним сработались.

Выходим на улицу и я жадно вдыхаю воздух. Стараюсь вобрать его как можно больше, чтоб сбить с себя преследующий запах табака и надышаться.

Спускаемся с небольших ступенек и двигаемся к парковке, сохраняя молчание.

Я вижу машину отца Макса. Для меня она своеобразный маяк, направляющий корабли в открытом море. Причал, где я смогу хотя бы ненадолго побыть в тишине и спокойствии.

…а ещё я вижу машину деда, не то чтобы своего — отца моего отчима.

Внутри всё замирает. Я сбиваюсь с шага, замедляюсь, видя, как из этой машины выходит баба Поля, чуть не волоком таща за собой сонную Миланку.

Сердце пропускает удар. Его сжимают ледяные тиски паники и стыда.

Они закрывают нам путь к машине. Бабка крепко держит руку сестры, что пытается мне улыбаться.

— Бабуль… — мнётся мужчина моей мечты, явно не подозревая, с кем мы столкнулись

— Рот закрой! — безапелляционно выдаёт баб Поля. — Ну ты и тварина мелкая, а! Довольна?! Миланочку забрала опека! Ты лишила девочку семьи! Сдохла бы ты лучше…

А может, было бы и лучше, если бы я сдохла? Только кому? Явно не Милане.

— Немедленно уйдите отсюда! — рычит Макс, идя на бабку без тени сомнения. — Это давление на потерпевшую! Не прекратите эти попытки, будете привлечены ещё и за преследование! Вам доверили опеку над ребёнком? А вы что устроили?! Любящая бабушка в это время пирожки печёт к завтраку! Или что там бабушки пекут по утрам? Убирайтесь отсюда, пока можете уйти без последствий для себя и своей внучки!

Я отворачиваюсь. Мне больно видеть испуганное личико сестрёнки, которая так много всего уже понимает, но в упор не различает плохое хорошее, смотря на мир через призму нашей семьи. Она возненавидит меня… Я почему-то в этом даже не сомневаюсь. Через года она просто уже не вспомнит, что меня толкнуло в этот водоворот обмана, а я навсегда останусь той, кто отобрал у неё папу… Наверное, и маму, раз уж Милану передали её бабушке. Уж баба Поля постарается взрастить в ребёнке ненависть ко мне. Опыт есть — одного зверя она уже вырастила.

— Мой сын никогда не бил своих детей! Никогда! — бьёт себя кулаком в грудь бабка.

— Своих, может, и не бил. — жёстко отвечает Максим, тесня её к соседней машине. — Следствие разберётся. Уезжайте!

Миланка жмурится и топает ножкой. Я знаю, что сейчас будет плач и бросаюсь к машине Макса. Дёргаю ручку на двери так, что она чудом остаётся на месте. Пелена слёз стоит перед глазами, но я должна спрятаться. Я не должна слышать плачь своей сестры, видеть её слёзы… Не должна сталкиваться с последствиями своего обмана, видя, как они причиняют боль любимому и родному для меня человечку.

— Да открой же ты эту чёртову дверь! — истерично кричу, зажимая ухо здоровой рукой и вжимая голову в плечи. — Открой дверь! Открой! Открой!

— Аня! Аня! — сквозь собственный крик, едва разбираю голос Лядова.

Замолкаю, но рыдания подпирают горло и давят, давят, давят.

— Что сделать? Как помочь? — надрывно слышится его голос.

Он увлекает меня в объятия, крепко прижимая к себе и держа за спину.

Я глухо рычу, вдыхая запах его парфюма, коснувшегося обоняния. Мне вроде бы это совсем не нужно, но… Чёрт возьми, как же хочется в этих объятьях расстроиться. Остаться так и стоять. Всегда. Навечно. Насовсем. Как хочется, ему довериться. Рассказать правду. Как же больно, оттого что я останусь для него малолетней преступницей и обманщицей, если облажаюсь… Как же больно, оттого что эти объятия никогда не повторятся и длятся так долго сугубо из жалости и человеческого сострадания, а не…

Больно. Просто адово больно.

Отец будет недоволен.

Не знаю почему, но меня преследует чувство, что этот урод соскочит. Не могу оставаться не у дел. Конечно же, это не понравится папе, немногим меньше, чем это не нравится Прохорову.

Бабка эта теперь никому покоя не даёт. Придумала себе, что Аня издевалась над младшей сестрой и всячески унижала её. Умом я понимаю, что это бред, но кое-что не даёт покоя — рассказанный стишок у детского психолога.

«Зверь идёт, идёт, идёт.

Нас с тобой он не найдёт.

Мама с папой с ним играют,

Очень громко прогоняют.»

Стих тоже бредовый, но, по словам Миланы, это игра. Прятки от зверя. В шкафу.

Бабка настаивает на том, что Аня запирала младшую сестру в шкаф под видом игры, Милана настаивает, что они вместе играли… Ничего не понятно и, если честно, неинтересно, но Прохоров всё же заинтересовался.

— Может, она так сестру защищала? Запирала её в шкаф. Зверь из стиха — Зверев. Мне кажется, это очевидно.

— Поверь мне, Максим, в этом деле ничего не очевидно. У нас столько доказательств и улик на Зверева, но он упорно отрицает свою причастность к побоям.

— Ещё бы он признался. Столько лет ему это сходило с рук.

— А смысл? Всё против него. Он в любом случае сядет. Вопрос только по какой статье и не потянет ли он за собой Поплавскую.

— Поплавскую? — внутренне холодею я. — Что это значит? Уж не думаешь же ты, что она врёт?

— Я скажу больше, я думаю, что она очень многое недоговаривает. — расплывчато отзывается Прохор, протягивая мне руку для рукопожатия. — Давай. Я заеду в конце рабочего дня. Побеседую ещё с Поплавской.

Рефлекторно жму протянутую ладонь.

— Подожди, — задерживаю следователя, — А если это всё из-за его родной дочери? Сам посуди, ведь если он признает, что бил неродную дочь, то это автоматически откроет разбирательство о его обращении и с родной дочерью, а там цепочка выведет к матери, которая… Ну, ты сам видел. Малую этой горе-мамаше могут просто уже не отдать никогда.

— Тебе больше всех надо? — он ухмыляется, недобро прищурившись. — Мы разные инстанции, Максим. Опека сама разберётся. Мы можем повлиять только уже с решением суда, а до суда, с этими плясками, ещё ой как далеко. Ну, не похож мужик на того, кто может так избить ребёнка. Мутно всё. Характеристики на него опять же хорошие. А вот к Зверевой у меня очень однозначное отношение. Та ещё тварь. Не удивлюсь, если это она, а не он, лупит дочерей.

Всё. Зря я только поднимал эту тему. Виталия Евгеньевича несло в какие-то далёкие дали.

Всю дорогу думаю о словах следователя. Если бы отец так хорошо о нём не отзывался, я бы непременно послал этого следака далеко и надолго. Уж как ни крути, в работе полицейского очень важную роль играет опыт, а у Прохорова его в достатке.

Только мне что теперь делать с его выводами? Стих ещё этот дурацкий. Где в нём хоть какой-то смысл? Как спросить у Ани, что он значит? Не затронет ли это девчонку за больное?

Решаю, что спросить стоит, но по приезде к отцу, вся решительность сходит на нет.

Вижу её с деревянной лопаточкой в руках на отцовской кухне и сердце невольно сжимается.

Вчера она выглядела… гораздо лучше. Как бы дико это ни звучало, но это чистая правда. Незначительные ранки обзавелись ореолом синевы. Нос и скула разбухли. Вокруг брови тоже раздался синяк.

Нет, Прохор зря её в чём-то подозревает. Такое совершить мог только зверь. Не человек. Даже всевозможные версии следствия не могут оправдать этого урода. Даже если Анюте есть что скрывать от нас, ничто не могло послужить поводом для подобного обращения с ней.

— Пришёл? — глухо спрашивает она, будто и без моего ответа не понятно, здесь ли я.

Выхожу из-за холодильника и сдержанно улыбаюсь:

— А ты как меня увидела?

— В отражении кастрюли. — хмыкает она. — Яйца варила.

Киваю, обеспокоенно рассматривая однорукую хозяюшку.

— Ты уверена, что тебе стоит этим заниматься? Мы можем заказать что-то из еды. Я могу и сам приготовить. А отец, кстати, где?

Аня оборачивается. Мне с трудом удаётся не выказать жалости, когда её лицо оказывается практически на одном уровне с моим. Страшное зрелище.

— Не знаю, сказал ли тебе Николай Петрович… — сбивчиво бормочет она, тут же повернувшись ко мне спиной, — В общем, он предложил мне вроде как работу. Помощницы по хозяйству. Он сказал, так и для следствия будет лучше. Только нужно будет солгать. Ну, сказать, что я здесь работала до… до вчерашнего дня. Чтоб у вас из-за меня ещё больше проблем не было.

Я хмурюсь. Не сразу понимаю, о чём она говорит, но понемногу начинаю соображать. Человеческий фактор здесь на самом деле может доставить проблем и нам с отцом, и Анюте. То, что мы оставили её у себя после пережитого ужаса, сторона защиты может толковать в свою пользу. Вплоть до сговора.

…а сторона защиты у Зверевых будет.

***

Я это сделала. Я смогла. Даже несмотря на то что у меня болит каждый сантиметр тела, я чувствую себя… свободной. Совесть хоть и гложет, но это не мешает мне мысленно праздновать первую победу.

Зверь должен исчезнуть любой ценой.

— Анют, встала? — за коротким стуком в дверь раздаётся голос Николая Петровича.

Я отрываю взгляд от потолка и встаю с постели. На минуту замираю, чувствуя слабость в ногах и лёгкое головокружение.

— Да. Встала. — отзываюсь, облокотившись о стену.

Чужой дом… Подумать только, я у Максима дома. Снова. Точнее, у его отца, ведь последние годы он сам жил где-то в квартире, в соседнем городе, но всё же.

Какова ирония, да?

— Так, я вхожу. — ворчливо доложили мне из-за двери, после чего тут же вошли, смерив меня гневным взглядом. — Держи.

Я не успеваю опомниться, как в моей руке оказывается пластинка с таблетками, а перед лицом стакан с водой.

— Это что?

— Что-то обезболивающее. Химия. — усмехается полковник. — Я посмотрел отзывы на препарат, не очень он хорошо влияет на организм. Надо принимать до еды или после. Пей и идём, я омлет пожарил и колбаски на мангале забабахал.

Изумлённо выгнув бровь, я несколько раз моргаю, прежде чем кивнуть.

Мне не хочется принимать обезболивающие. Боль — единственная отрезвляющая в моём положении. Она всегда напоминает о моей цели и не даёт сойти с дистанции, позволив зверю одержать победу. Ещё мне не хочется есть, но мне очень хочется побродить по дому, где жил Макс с отцом. Возможно, даже удастся взглянуть на какой-то семейный фотоальбом или его награды…

Какая несусветная глупость! Я уже такое провернула, а всё ещё смею думать о Максиме, как о любимом человеке. Своём любимом человеке.

Николай Петрович подсказывает, что таблетки нужно принять две, и я его слушаюсь. Возвращаю ему пластину и жадно запиваю эту химию, как он выражается, водой.

Дело сделано.

— Молодец. А теперь за мной! — командным голосом вещает он. — А ты сама идти сможешь? — боевой дух моего собеседника тут же теряется. Он осматривает меня придирчивым взглядом, констатируя страшное: — Вчера ты получше выглядела. Может, ещё раз в больницу прокатимся?

Я задыхаюсь от возмущения. Не то чтобы я себя мнила красавицей, необязательно в это утро, а вообще, по утрам, но слышать и знать самой — разные вещи.

— Я в порядке. Сама дойду.

Пришлось немного задержаться.

Лишь оказавшись в ванной комнате, куда я отпросилась у желающего меня срочно накормить полковника, я смогла понять, что он имел в виду. Я посинела и опухла, как… как не знаю, кто! То, что вчера казалось царапиной, сегодня на моём лице превратилось в катастрофу.

«Страх божий! И как Максу на глаза такой показаться?» — думается мне, пока я пытаюсь умыться и сходить в туалет.

Приходится себя постоянно одёргивать. Слишком много места в моих мыслях занимает младший Лядов. Чувства всё ещё живы, но появился он в самый что ни на есть неподходящий момент. И я понятия не имею, что теперь со всем этим делать.

Закончив любоваться собой и заодно утренние процедуры, я иду на запах дымного мяса. Он витает в воздухе просторного, даже огромного, как по мне, дома.

Нахожу источник изумительного аромата на кухне. В большом тазике на кухонном столе возвышается гора аппетитных колбасок. Неподалёку над столом колдует Николай Петрович, с одобрением подглядывающий на меня, которая уже этот тазик мысленно в одно лицо умяла.

— Давайте я помогу. — с трудом отрываю взгляд от объекта своих желаний и подключаюсь к приготовлению, как выясняется, обеда.

Я, наивная душа, всерьёз полагала, что только утро. Но сильно я не огорчаюсь. Это ожидаемо. Я всё время больше бредила, вертелась и проваливалась в тревожные сновидения, чем отдыхала и полноценно спала.

Справившись с сервировкой, мы наконец-то садимся за стол.

— Как ты относишься ко лжи, Анют?

Вздрагиваю. Сердце замирает.

Неужели он обо всём догадался?

—…видишь ли, — как ни в чём не бывало продолжает он, — Нужно будет сказать, что ты у меня подрабатывала. Помощницей по хозяйству, например.

Сердце тревожно ноет и пускается вскачь.

— Зачем? — шёпотом интересуюсь я.

— Если говорить очень прямолинейно, Анют, то тебя здесь быть не должно. Ты по-прежнему несовершеннолетняя. В доме, где на данный момент живут двое мужчин. Оба при погонах. Добавляем сюда вчерашнее происшествие и можно крутить и вертеть эту ситуацию под любым углом и светом. Понимаешь?

Кажется, понимаю.

— Я могу просто уйти. — тихо отвечаю я. — Я не хочу, чтобы у вас были из-за меня проблемы.

— А куда ты пойдёшь, дитя? — грустно усмехается Николай Петрович, щедро накладывая мне в тарелку дымных колбасок. — Мы же с Максимом себя изведём, думая, как ты и где ты. Нет уж. Всё. Ты теперь под нашей защитой и наша ответственность, Анют. А помощница мне и в самом деле не помешает. Клининг приезжает два раза в месяц. Что-то убрать или помыть, будет мне очень в помощь. Опять же, может, старика чем побалуешь из вкусного. Помню, как жена моя картошку жарила… — лицо полковника тут же меняется. Он мечтательно прикрывает глаза и будто светится изнутри. — Ни у кого такой не пробовал. Корочка такая золотистая. Не горелая. Не сварившаяся в сковородке. Такая… знаешь, вредная и хрустящая.

Мои губы невольно трогает улыбка.

— Я могу попробовать, но не обещаю. — интригующе произношу я.

— Не сейчас. Вот как на поправку пойдёшь, как весь этот кошмар закончится, тогда тебе и все карты в руки. Сейчас эта работа… номинальная. Захочешь, потом отработаешь. Не захочешь, никто не станет на тебя обижаться. Все разумные люди.

Я холодею. О чём он говорит? Что я должна отрабатывать и каким образом?

— Отработаешь? — всё, на что меня хватает.

— Ну ты же девушка, Анют. — ещё больше нагоняет на меня страха отец моего любимого человека. — Деньги, что ты копила, изъяли. Там экспертиза, кровь, отпечатки. Ещё не понятно, когда отдадут. Телефон твой тоже изъяли, но уже по другим причинам. А девушке же нужны деньги… на всякое…такое. Вот я тебе авансом буду выделять какую-то денежную сумму. Не может же человек жить без денег. А ты чего так побледнела?

Господи, как бы под стул провалиться? Знал бы Николай Петрович, что я о нём подумала, ни в жизнь не стал бы мне ни в чём помогать.

Итак, «ошибка номер 2» — стоило оставить больше денег на электронном кошельке. Вряд ли тех пяти тысяч мне хватит банально на обезболивающие и всякие препараты для обработки швов и ран.

Жизнь холостяка, оказывается, сказывается на его холодильнике. Или это всё погоны?

Николай Петрович отъехал, а я, оставшись в чужом доме в полном одиночестве, пошла на разведку боем. Точнее, кухней.

Сдалась мне та жареная картошка? Нет, почистить её мне вполне удалось, как и вымыть. Даже нарезать. А вот задействованные приборы, разделочную доску и прочее помыть не удавалось, как я только не корячилась.

Уже жарится, слава богу. Стыдно, конечно, вроде хочу как лучше, а получается, что только работы мужчине добавляю.

В холодильнике находится обветренный кусок сыра и два лотка яиц. Не задумываясь, ставлю вариться яйца. Натираю на тёрке сыр, добываю молодой чеснок в огороде и… ещё пачкаю посуду, помыть которую я не в состоянии.

Должно быть, это что-то нервное. Даже параноидальное. Мне жизненно необходимо занять себя. Найти занятие, которое не бросит на меня тень подозрения. Что-то очень обыденное и несложное. Вот, пожалуйста, колдую над сковородкой. Даже не заметила, как нафаршировала яйца сыром с чесноком и убрала в холодильник.

— Майонеза, конечно, не хватает. — едва слышно шепчу я, борясь с тишиной пустого дома.

Внезапно взгляд выхватывает в отражении кастрюли, что я оставила остывать на плите, не рискуя одной рукой тащить её в раковину с кипятком, мужской силуэт. Образ дрожит.

— Пришёл? — лишь после того как мужчина провалился к стене большого, но такого пустого, холодильника, я убеждаюсь в своих подозрениях.

Макс двигается в мою сторону. Его голос звучит весело и непринуждённо:

— А как ты меня увидела?

Отвечаю честно:

— В отражении кастрюли. Яйца варила.

— Ты уверена, что тебе стоит этим заниматься? Мы можем заказать что-то из еды. Я могу и сам приготовить. А отец, кстати, где? — голос раздаётся слишком близко.

Я вынуждена обернуться.

— Не знаю, сказал ли тебе Николай Петрович… — сбивчиво начинаю, тут же повернувшись обратно. Вспоминаю, как выгляжу, и чувствую, что щёки пылают адским огнём. Кое-как беру себя в руки и продолжаю: — В общем, он предложил мне вроде как работу. Помощницы по хозяйству. Он сказал, так и для следствия будет лучше. Только нужно будет солгать. Ну, сказать, что я здесь работала до… до вчерашнего дня. Чтоб у вас из-за меня ещё больше проблем не было.

Мужчина всей моей жизни хмурится. Я не хочу ему лгать, оттого перевожу разговор в другое русло:

— Картошка почти готова. Ещё я там яйца с сыром и чесноком сделала. Только майонеза не было. Если ты голоден… — кровь снова приливает к щекам.

Подумать только, я готовила для Лядовых и сейчас буду кормить Макса своей стряпнёй.

— Ничего себе ты ловкая. — мне кажется, что нотки сомнения пробираются в его голос.

— Не такая уж и ловкая. Тем, у кого имеются две работающие руки, придётся мыть после меня посуду. Я как-то сначала об этом совсем не подумала…

— А я хваловал отца на посудомоечную машину. Он всё был уверен, что она ему без надобности.

Вот ещё. Из-за моей глупости и недальновидности покупать ненужную человеку вещь? Как Макс вообще это всё совместил?

На моё счастье или беду, раздаются приближающиеся шаги.

Поразительно, что я совсем не слышала в доме этого ужасного скрипа ворот. Звукоизоляция?

— Запах изумительный, Анют, но, боюсь, твои труды нас не дождутся. Если ты, конечно, прислушается к моему совету.

Николай Петрович входит в кухню широкими шагами. Я благодарна за комплимент своей картошке, потому что вижу неподдельное любопытство на его лице. Ну и ещё трепещущие крылья носа.

— Почему я должна не прислушаться к вашему совету? — искренне изумляюсь я.

Стараюсь не выказывать беспокойства, но тело подводит. Ладони и лоб мигом становятся мокрыми. Злюсь сама на себя, не сводя взгляда с человека, принёсшего непонятные вести.

— В общем, там твоя мама одумалась. Ради тебя или Миланки, для дела неважно. Но это шанс. Хороший шанс заручиться её поддержкой и открыть ей глаза на того, с кем она продолжает жить. Если она присоединится к твоим показаниям, Анют… — полковник говорит что-то ещё, а я его не слышу. В ушах вновь воет тревожная сирена.

Это же… это же мама.

— И что вы хотите? — не слыша ничего вокруг, я спрашиваю о самом главном. Старательно контролирую тембр голоса, чтоб в него не пробрались тревожные нотки и отголоски намечающейся паники.

— У Прохорова остались некоторые вопросы. Тяжёлые вопросы, Анют. — вздыхает Николай Петрович, кося растерянным взглядом в сторону плиты.

Картошка! Да чтоб меня!

Снимаю с огня сковородку. Ставлю её на другую конфорку. Откладываю в сторону деревянную лопаточку, а сама наблюдаю за мужчинами в отражении рядом стоящей кастрюли. Макс подаёт отцу какие-то знаки, которые я не могу разгадать. Отец отвечает ему небрежным взмахом руки.

Всё-таки гаденько немного. Не ожидала, что за моей спиной, как в буквальном, так и в переносном смысле, будут переговариваться или даже договариваться о чём-то.

— Вы предлагаете на допрос позвать мать? — дрогнувшим голосом интересуюсь я, медленно оборачиваясь. — Или пригласить их всех сюда?

— Сюда не стоит. — протестует любовь всей моей жизни. — Никто пока не знает, где ты. Пусть на какое-то время это так и остаётся.

— Да. Возможно, именно поэтому твоя мама бьёт тревогу. Где ты и что с тобой… Ей же ничего не известно.

Сжимаю здоровую руку в кулак и заставляю себя терпеть до последнего.

— Моя мать бьёт не только тревогу. — ехидно усмехаюсь, медленно расслабляя руку. Приятное покалывание в пальцах от ушедшего онемения остужает пыл. — Вы можете мне гарантировать, что не повторится ничего из того, что уже было? Причём тоже на допросе вроде как и при том же следователе?

— Боже, — выдыхает Максим, — Что у тебя дома происходило? Давай и на неё напишем заявление? Она мигом заткнётся!

Любовь к матери всё ещё жива. Я ощущаю её по волне негодования и злости, расплескавшейся внутри меня после слов младшего Лядова.

— Выбирай выражения! Ты говоришь о моей матери!

Мужчины переглядываются. Обмениваются вопросительными взглядами.

— Анют, мы тебя услышали. — примирительно произносит Николай Петрович.

Мужчина поднимает руки, будто признаёт поражение, и шагает к столу.

— Присаживайся. Сейчас будем пробовать твою картошечку, пока я пол слюной не закапал. — продолжает болтать полковник, обходя кухонный стол и выдвинутый стул.

— Услышали. — отчаянно киваю, вновь сжимая кулак. — Услышали, но не поняли. Я поеду. Пусть будет мать. Пусть будет хоть всё семейство Зверевых. Я поеду. На самом деле поеду. Если это поможет ускорить весь этот процесс и на этом настаиваете вы, Николай Петрович, то я обязательно поеду. Очень хочется, если ни определённости, то хотя бы своих честно заработанных денег и телефон. И вся ответственность будет на вас двоих. Так и знайте, если мне опять перепадёт, то виноват будет не тот, кто нанесёт удары, а именно вы.

Мужчины снова переглядываются, а я не сдерживаюсь и закатываю глаза. Должно быть, это что-то из области фантастики — семейных уз и зова крови. Мне кажется, они общаются этими взглядами. Ментально как-то.

— Но картошку вы попробуете, — командным тоном произношу я, кивая в сторону Макса, — А Макс пока посуду помоет.

…поразительно, но двое полицейских меня послушались и уже через десять минут мы на машине Николай Петровича выезжали на трассу, ведущую в город.

— Прости, Ань, мы не подумали об одежде. — кося на мою толстовку, Макс рвано выдыхает, глядя на пятна крови.

Это сейчас такие мелочи. Что мне сейчас до пришедшего в негодность спортивного костюма, если вся моя жизнь пришла в негодность?

— Николай Петрович, — не хочу завязывать разговор с Максимом, переключаюсь на его отца, — Ну, как картошка?

— А не обидишься?

Пожимаю плечами. Я, вообще-то, старалась, но обижаться, скорее всего, не стану. Под конец готовки я её чуть не спалила.

— Я ещё попробую. — уверенно отзываюсь я, вызвав смех своего собеседника.

— Целеустремлённая, значит?

— Скорее уж упорная.

Вновь оказываюсь наедине со своими мыслями. Я знала, что без этого раунда, моя игра не будет окончена никогда, но, признаться, я не уверена, что готова к нему сейчас.

Не верю, что мать так быстро одумалась. Не верю, что она вообще на это способна. Я ужасный человек. Просто отвратительный. Не верить самому близкому и дорогому человеку, который только может быть — дно дна.

Наверное, я задремала или ушла слишком глубоко в себя, потому что из какой-то параллельной реальности меня вывел хлопок дверей.

Приехали.

Макс помогает мне выбраться из машины. Только вот я не вижу в упор торца здания. Мы остановились у каких-то мусорных баков и рядом с тёмной, с облупившейся краской, дверью двухэтажного здания.

Пока иду, считаю окна и прикидываю направление. Очень быстро прихожу к выводу, что это что-то вроде запасного входа в тот же райотдел.

Не ошибаюсь. Меня ведут хоть и незнакомыми коридорами, но в той же стилистике и цветовой гамме, что и виденные мной коридоры с центрального входа.

— Мы будем рядом, Анют. — только сейчас я чувствую самый чистейший ужас.

Наивная и глупая, я отчего-то решила, что они будут со мной. Рядом. Не за стеной или стеклом, а именно рядом.

Распахнувшаяся сбоку дверь не даёт мне поддаться панике и вырваться наружу мольбам об участии хотя бы одного из Лядовых.

Как я вообще могла всё это затеять, думая, что хоть с чем-то в состоянии справиться самостоятельно? Да мне страшно до одури!

— Входи, Поплавская.

Ненавистный мной Прохоров выглядывает из-за полуоткрытой двери.

— Ты справишься. — шепчет Макс, отступая от меня.

Мне остаётся только сделать шаг вперёд. Именно так я и поступаю, напоминания себе, что возврата уже нет. Я сожгла почти все мосты, что могли бы привести меня обратной дорогой, а те, что не сожгла, выжгу сейчас дотла. Я обязана.

Вхожу в светлый кабинет. Меня неприятно удивляет, что очень похож на комнату для настоящих допросов. Как в фильмах. Металлический стол. Металлические стулья с плоскими сиденьями. И… зеркало во всю правую стену.

— Ань…

Мама… Сердце останавливается. Она выглядит уставшей и измотанной. Под глазами залегли тени, а губы упрямо поджаты. Растрёпанный, такой привычный мне, пучок тёмных волос на голове.

— Надеюсь, вас можно оставить наедине на пару минут? — ухмыляется следователь.

— Как же стыдно… — мать прячет лицо в ладонях, и я почти верю раскаянию, звучащему в её голове.

Но стоит дверям закрыться за Виталием Евгеньевичем, как все мои сожаления и стыд улетучиваются в один короткий вопрос:

— Девочка моя, зачем ты это делаешь?

Она не понимает…

Я не верю, что она не понимает. Не хочу в это верить.

— Ты знаешь, зачем. — сдержанно произношу я, поправляя фиксатор на шее.

Сажусь рядом с ней, упрямо глядя в стену напротив. Если честно, мне даже плевать, слушает ли кто-то сейчас наш разговор. Я не выдам себя ни словом.

— Не знаю. — всхлипывает в ладони мать. — Это же неправда, он никогда вас не бил. Что мне сделать, чтоб остановить всё это?

На миг она открывает лицо, ища мой взгляд заплаканными глазами, а я безжалостно произношу единственно верное:

— Сказать правду, мама. Просто скажи правду.

В какой-то момент я понимаю, что теряюсь. Просто путаюсь в датах, годах, побоях и обстоятельствах, когда отчим Ани её избивал. Я не мог себе представить, что слышать подобное будет так тяжело.

— Она врёт. — выдыхает отец, не сводя пристального взгляда с комнаты за стеклом.

— Кто?

Я уже ничему не удивлюсь. Прохор так насел на Аню, будто это она кого-то избивала годами.

— Вообще, обе. Но сейчас я имел в виду мать Анюты. С Аней всё понятно, она пытается её выгораживать.

Разворачиваюсь к отцу, вопросительно подняв брови:

— И с чего такие выводы.

Он хмыкает.

— Помнишь, Прохор заходил к нам в самом начале, когда озвучивал результаты экспертизы, оставив мать и дочь наедине?

Киваю, прекрасно помня, настороживший даже меня разговор.

Как там говорит папа обо мне? Пороху не нюхавший юнец?

— Зверева постоянно говорит с уточнениями. Это не прямой обман, Максим, но тревожный звоночек. Она десятки раз повторила: «Он не бьёт своих детей», «Он не мог этого сделать с Аней» и прочее, прочее, прочее… Знаешь, это как скрытый сигнал, что с кем-то другим он мог так поступить и кого-то другого он мог избить. Обычно такие женщины кричат, что их мужчины не обидят и мухи. Они более категоричны и непоколебимы, а эта… Что-то там есть.

— А Аня в чём мать выгораживает?

— Когда она думала, что они наедине и их никто не слышит, она попросила мать сказать правду. То есть, мать всё-таки была в курсе, каким способом её муж воспитывал неродную дочь. Но упорно продолжает это отрицать, давая показания.

Я не впечатлён.

— Я тоже это заметил. Но мы не сможем заставить девчонку потопить собственную мать. Пусть идёт как идёт.

Отец со мной согласен.

Звереву недолго ходить без судимости. Результаты экспертиз против него. Кровь на деньгах Анина. На них же его отпечатки. Его анализ крови показал, что человек крепко выпил и вполне мог бы соскочить под состояние опьянения и аффекта, если бы это был единичный случай в их семье. Телефон Анюты чист. Хотя я вообще не понимаю, что там хотел найти Прохоров. Он отчитался, что никакой активности в заявленные часы не было. Не было и сомнительных поисковых запросов.

Меня до зубного скрежета злит этот следователь. Я всё чаще ловлю себя на мысли, что он не мразь за решётку хочет посадить, любителя распускать руки на тех, кто не в состоянии дать сдачи, а уличить Аньку в обмане.

— Он всегда был таким конченым? — вырывается у меня, слыша его очередной вопрос.

— Ваша мать утверждает, что Зверев Валерий Александрович любил вас с сестрой одинаково. Равноценно вкладывался и равноценно занимался вашим воспитанием. Основным источником дохода в вашей семье был именно он. Не проще ли ему было бы вас куда-то сплавить, при такой неприязни, как вы утверждаете? Школа-интернат. Родственники по отцовской линии. — абсолютную херню несёт он.

— Девчонку сейчас рванёт. — хмыкает отец.

Перевожу взгляд на Аню. Грудь часто вздымается. Зрачки расширены. Глаза как блюдца. Незаштопанная бровь изогнута. Лицо стремительно краснеет.

— Виталий Евгеньевич, — цедит девчонка, — А вы от стула жопу открываете? Всегда здесь сидите и записываете то, что вам говорят все, кто к вам приходит?! — голос звенит злостью и высокомерием. — Кто меня обеспечивал? Я ушла из школы с девятого класса, получив аттестат. Сразу же устроилась работать в кафе, где и работаю по сей день! С тех пор и до этого самого дня я обеспечиваю себя сама! Воспитание? Вам мало ваших бумажек с освидетельствованием его воспитаний? Так давайте, тащите несколько пачек бумаги, я тоже вам расскажу массу всего интересного! А лучше сразу ноутбук! У вас же нормальный райотдел? Или до сих пор всё от руки и на тяп-ляп фиксируете?!

Горжусь этой девочкой. Вроде высказала всё следователю она, а горд я.

— Анечка, но ведь ты же сама так захотела. — лепечет её мать. — Ты ведь и шла туда на летнюю подработку.

— Мама! — рявкает Поплавская, отчего её длинные волосы взлетают вверх, вторя положению тела девушки, что вскакивает с места. — Я так тебя люблю! Так люблю тебя, мама! Но ты этого не понимаешь! Даже сейчас не понимаешь!

Фурия, вихрь, а не девчонка. Даже Прохор в шоке.

— Не ревнует ли она мать к отчиму и новой сестре? — бормочет отец, отвлекая меня от завораживающего зрелища.

— Ну таким способом вряд ли можно… — осекаюсь. До меня доходит, что отец имеет в виду.

— Если он сядет, то очень даже можно.

— Пап, ты чего? — смотрю на своего старика, сомневаясь в его благоразумии.

— Да ничего. Мысли вслух. — отмахивается он.

Я успокаиваюсь.

Всецело верю Ане. Мне плевать, кто и в чём сомневается.

Она любит свою сестру. Она вся побитая рвалась её спасать всего одну ночь назад. Она с ней играет. Проводит время. Милана улыбалась, увидев свою старшую сестру на парковке утром, когда мы выходили из райотдела и повстречались с её очень “приятной” бабкой.

Ревность к матери? Так и для этого она что-то припозднилась. Зверева в браке с отчимом Ани больше шести лет. Неужели бы не вырвалась наружу эта ревность за все предшествующие года?

Сомнительные мотивы.

— Кхм… — кашлянув в кулак, я перевожу на отца требовательный взгляд. — Почему ты и Прохоров вообще пытаетесь найти Анины мотивы? Не Зверева, а Анины. Что происходит?

— Я? — изумляется. — Я вообще ничего не ищу. Рассуждал вслух. Мне это помогает. Слуховая память и восприятие такое. То, что слышу твёрже того, что я вижу.

***

Она не понимает. По-прежнему не понимает. Не помнит ничего, что он творил годами.

Как спасать маму, свою семью, если самый близкий человек в неадеквате? Я столько всего уже рассказала усатому при матери, а она ни на миг не засомневалась, ничего не поняла, ни о чём не догадалась.

Мне чертовски больно и обидно, но ничего из этих чувств не должно просочиться наружу.

Злит меня следователь? Умышленно выводит из себя? Просто издевается? Ну и пожалуйста! Злиться и огрызаться я имею право — это нормально, учитывая сложившиеся обстоятельства.

Обеспечивал меня отчим. Ага. Воспитанием он моим занимался. Смешно, не могу, дайте поржать хоть спокойно, а не это всё. Мать моя утверждает, понимаешь ли. Шикарно. Мало того что она сидит, хлопает заплаканными глазами и ничего, НИЧЕГО не понимает и не слышит, не хочет думать, она ещё и врёт!

Взрываюсь в одно мгновение:

— Виталий Евгеньевич, а вы от стула жопу открываете? Всегда здесь сидите и записываете то, что вам говорят все, кто к вам приходит?! — усы следователя пришли в движение. У нормальных людей вверх ползут брови, а у него — усы. — Кто меня обеспечивал? Я ушла из школы с девятого класса, получив аттестат. Сразу же устроилась работать в кафе, где и работаю по сей день! С тех пор и до этого самого дня я обеспечиваю себя сама! Воспитание? Вам мало ваших бумажек с освидетельствованием его воспитаний? Так давайте, тащите несколько пачек бумаги, я тоже вам расскажу массу всего интересного! А лучше сразу ноутбук! У вас же нормальный райотдел? Или до сих пор всё от руки и на тяп-ляп фиксируете?!

— Анечка, но ведь ты же сама так захотела. — то ли оправдывается, то ли продолжает защищать этого урода мать. — Ты ведь и шла туда на летнюю подработку.

Я шла! Да, я шла в кафе подработать на лето, чтоб у меня были деньги. Хоть какие-то. Хоть на что-то, за что не придётся отчитываться ни мне, ни матери. И осталась я в кафе работать, потому что поняла, что могу эти деньги зарабатывать, а тянуть мою учёбу просто никому не упёрлось.

Конечно, я мечтала, что поступлю в какой-то колледж подальше отсюда и смогу так же работать и не загибаться, но… Уехать оказалось не так просто. Не просто корни — удавка на шее.

— Мама, я так тебя люблю! Так люблю тебя, мама! Но ты этого не понимаешь! Даже сейчас не понимаешь! — очередная попытка, подсказать матери верное направление, вырывается наружу.

В допросной становится тихо. Виталий Евгеньевич чешет свои усы, мама с настороженностью смотрит на меня, а я не могу заставить себя занять прежнее место.

— Но я тебя тоже очень люблю, Анечка… — мать подаёт голос, медленно поднимаясь на ноги.

Я не спешу бросаться в её объятия, хоть и какая-то неведомая сила меня в них толкает.

— И его, да? — хрипло отзываюсь я, отступив на шаг назад.

— Конечно. — растерянно выдыхает она. — Это просто какое-то недоразумение. Мы же одна семья…

Не раскисаю. Не позволяю себе перейти на крик снова. Сжимаю руку в кулак и тихо произношу:

— Это так трогательно, мама. — усмехаюсь. — Пусть пьёт, бьёт, а ты его будешь любить больше меня. Он оценит. Уверена. — шумно сглатываю, повернувшись к следователю, и чётко задаю вопрос: — Виталий Евгеньевич, а мою мать можно тоже на какое-то психическое освидетельствование отправить? Или обязать к часам с психологом? Мне кажется, она больна, как раз по этой части.

Перевожу взгляд на ту, что с каждым годом всё больше становилась матерью и всё меньше мамой, и замолкаю.

Сосредоточенное и привлекательное лицо застыло передо мной. Безумный взгляд сканирует меня от кончиков волос до носков моих кроссовок. Она хмурится. Приоткрывает губы, но сказать не решается.

Вот она — эта магия родственных уз, что отчётливо мной наблюдалась в семье Лядовых. Я без слов понимаю, что процесс пошёл — она начинает догадываться, зачем я превращаю наши жизни в ад.

— Есть что-то ещё? Я хочу уйти. — опускаю глаза в пол и разжимаю кулак.

Понемногу успокаиваюсь.

Боюсь торопиться с выводами, но, кажется, этот раунд за мной. Если мама хоть на мгновение засомневалась, я уже победила, какой бы ни был конечный счёт. Толчок я дала, остальное за ней. Не хочу быть зверем, не хочу уподобляться ему. Мама должна сама всё понять и сделать выбор. САМА. Я не стану давить и постоянно оставлять подсказки.

— Аня, подожди. — мать отмирает. — Как же ты? Где ты…

— Со мной всё хорошо.

— Я не знала, что тебе нужно… принесла кое-что из вещей. Они у следователя в кабинете…

Мне вещи?

Не знаю, как на это реагировать.

Это всё? Мать уже всё решила? Я пошла на хрен из дома? С глаз долой, из сердца вон? Или как? Забота? А не лучше ли было её проявить, встав на защиту своего ребёнка, а не этого урода?

— Спасибо. Ты очень любезна. — всё, на что меня хватает.

— В принципе, мы закончили. — подаёт голос усатый. — Идёмте. Я верну вам ваши личные вещи, денежные средства и заберёте баулы из моего кабинета.

Прохоров встаёт из-за стола, забывая на нём бледно-голубую папку. Сверхважную и такую необходимую, за которой он выходил из допросной, оставив меня наедине с той, что в прошлую нашу встречу отлупила меня. Ага, такую необходимую, что он ни разу в неё не заглянул. Уловка, которую я разгадала лишь позже.

Теперь я точно уверена, что мне не верит не только усатый, но и кто-то из Лядовых.

…или же мне не верит вообще никто.

Таращусь на две огромные сумки, расстёгнутые наполовину, и не решаюсь что-нибудь с ними сделать.

Мне всё вернули: деньги, телефон, даже сумки, которые мне собрала мать. Почти всё… Ещё бы кто-то вернул мне нормальную жизнь и мою семью.

— Ань, можно? — выводит из мысленного потока голос Макса.

Сама виновата. Нужно было закрыть за собой дверь, а не плестись, как болванчик к сумкам, которые мужчина всей моей жизни оставил рядом с кроватью.

Смотрю на него минуту. Молчу, рассматривая мужчину со всех сторон, без стеснения и стыда. Да и были ли они когда-то, эти стыд и стеснение? Он мне в душу запал, когда кусок мяса привёз бабе Нине… Вышел из машины, взглянул на меня из-под тёмных, солнцезащитных очков своими карими глазами, подмигнул, растянув губы в небрежную улыбку, и… я пропала.

— Ань? — зовёт он, тепло улыбаясь.

С трудом сдерживаю стон. Киваю.

Как так получилось, что вся моя жизнь наперекосяк? Хотела быть с Максом, жить с ним под одной крышей, дышать им, жить им — пожалуйста. Всё сбылось, но каким-то извращённым образом. Совсем не так, как я хотела.

— Входи, конечно. Это твой дом.

— Но комната твоя. — всё так же улыбается он, переступая порог. — Ты же понимаешь, что это ничего не значит? — кивает на сумки у моих ног.

— Не понимаю. Она меня просто выставила из дома.

— После случившегося, вполне очевидно, что ты домой не вернёшься, а ходить в чём-то нужно. Это ведь забота. Не грузись.

Хах. Вот ты какой, Лядов младший? Видишь в людях только хорошее? И почему же я тебе не верю?

— После случившегося было бы вполне очевидно поступить иначе — выставить эту мразь, а не меня. — ухмыляюсь, искоса наблюдая за растерянностью Макса. — Видимо, очевидное... это просто не про меня. Забей. Я справлюсь. Я не стану разбирать вещи, Макс. Завтра попробую найти и снять себе комнату. Деньги у меня опять есть, так что не вижу причин доставлять вам неудобства.

— Не понял? — он выглядит искренне изумлённым. — Зачем это всё? Ты можешь жить здесь столько, сколько тебе нужно. Ты никому не доставляешь неудобств. К тому же… — он враз светлеет, широко улыбаясь, — Ну куда же ты пойдёшь в свой день рождения?

Хочу сказать хоть часть правды, но язык не поворачивается. Всему виной треклятая искренность Максима. Как ему такому сказать, что Лядовым пора выйти из игры? Как признаться, что я столько лгала за прошедшие сутки, что такого количества лжи не наберётся и за все мои почти восемнадцать лет? Как обвинить его с отцом в недоверии, если я об их подозрениях, по идее, и знать не должна?

Много лжи. Слишком много обмана для одних суток.

— А если я скажу, что ничего не забыла? — рвано выдыхаю, отводя взгляд в сторону. Я нуждаюсь в правде. Хотя бы её части, чтоб не растерять себя, в бою со зверем. — Стоит ли так издеваться над чувствами маленькой девочки? — невольно губы трогает язвительная ухмылка.

Конечно, маленькая. Ну а какая ещё? Как кому-то можно доказать, что возраст — просто цифра? Да, она обязывает. Да, бывает уголовно наказуемой. Да, на законных основаниях ограничена. Да, нелепа и мала… Но это цифра. Просто цифра. Она ничего не может рассказать о моей душе, о моих чувствах и желаниях. Она не характеризует меня как человека.

Я всё понимаю. Сама. Сама всё понимаю, а в груди щемит с каждым разом, как я мысленно возвращаюсь к нему в объятия. Я всё испортила. Наверное, стоило сразу сказать, сколько мне лет и… посмотреть, как любовь всей моей жизни уходит, не подарив мне ни одного похода в кино, забега в кафе, долгих разговоров в его машине у моей калитки…

— Аня, это не смешно. — нервно выпаливает Лядов.

— А кто смеётся?

Оборачиваюсь к нему, перехватываю его взгляд и с дрожью в голосе выдыхаю:

— Что? Малолетка не должна любить? Это тоже неправильно и уголовно наказуемо, Макс?

— Мне двадцать шесть лет, Аня. — обескураженно шепчет он, отступая к распахнутым дверям.

Пятится, будто загнанный зверь, отнюдь не из семейства хищников.

— А мне завтра восемнадцать. Всё? Обмен очевидным закончился?

— Восемь лет…

— Ты сейчас про срок или про нашу разницу в возрасте? — ухмылка искажает моё лицо. Я не могу ничего с собой поделать. Внутри всё дрожит, будто я уже целую вечность болтаюсь над пропастью на каком-то уступе или канате. — Я люблю. И мне не стыдно. — пожимаю плечами, видя его испуганный взгляд, и спешу отвернуться.

Довольно на сегодня откровений. Да и не хочу видеть, как он уходит. Снова.

И почему мне кажется, что его уход вновь окажется побегом… от меня?

Хочу отвлечься и лезу в сумки. Мне банально не хватает зубной пасты и щётки. У Лядовых я стесняюсь спросить или попросить, каким бы глупым это ни было.

Я знаю, что наглость — второе счастье, но не моё, не в моём случае. В моём случае, Макс Лядов — моё второе счастье. Первое — моя семья.

В боковом кармашке находится коробка с парфюмированным мылом, мой шампунь и моя зубная щётка. Я не знаю, радоваться мне находке или огорчаться.

Снова ухожу в себя, перебирая руками добытые предметы, и незаметно для себя ковыряю полуобломанными ногтями коробочку. Она раскрывается. Деньги и кусочек мыла выскальзывают мне на колени.

Что это?

Не веря своим глазам, я разворачиваю две пятитысячные купюры, сложенные раз в пять, и долго на них смотрю.

«Как это понимать? Ты всё ещё любишь меня и заботишься обо мне, мама?» — думаю, глядя немигающим взглядом на десять тысяч, что были спрятаны в коробочке с мылом и две огромные сумки в моих ногах.

***

— Куда ты собрался на ночь глядя? — отец требует ответов, которых у меня нет.

Мне некуда толком идти, но я обязан покинуть этот дом.

— Сниму номер в гостинице. — говорю первое, что приходит на ум.

— Что происходит, Максим?

Я и сам уже ничего не понимаю.

Около недели назад я, кажется, и думать забыл о девочке с глазами цвета льда. Все мои мысли занимала Марина Вязеченко — моя девушка, невеста, почти жена. Точнее, наш разрыв.

Если бы можно было на расставания оставлять отзывы и баллы, я бы поставил нам высшую оценку. Два взрослых человека сели за стол, поговорили и пришли к общему решению.

С Мариной было легко. Моментами охеренно настолько, что кровь довольно редко приливала к мозгу. Моментами непонятно. Моментами яростно… Но здесь я сам виноват. Не стоило ввязываться в отношения с моделью. Встречи, фотосессии, съёмки, реклама… И вокруг всегда толпы мужчин — от стилиста, до пузатых кошельков, находящих её на каждом пафосном приёме.

Как говорил отец: «Не по Сеньке шапка».

То, что изначально привлекало на физиологическом уровне, со временем переросло в нечто большее, и я сам не заметил, как начал ревновать, пытаться оставить её рядом с собой и дома — в моей квартире, где мы прожили полгода. А потом… Предложение. Такое же, как и наши отношения — яростное, спонтанное и лёгкое. И следом за ним неутешительный диагноз…

Я бесплоден.

Странный факт, я совсем не думал о детях до похода в клинику, куда Маринка меня и затянула, а после результатов обследования я только о них и думаю. Постоянно. Беспрерывно. Возвращаюсь к мыслям о детях каждый раз, как вижу на улице молодую маму с коляской, как проезжаю мимо скейт-парка, где любит тусоваться молодёжь, глядя на… Аню.

Почему родителям Поплавской когда-то дали зачать и родить ребёнка, а нам с Мариной нет? Мы адекватны. Не пьём толком. Не курим. Занимаемся спортом. Не ссоримся и не приемлем решения конфликтов применением физической силы. Уверен, останься из нас в живых кто-то один, с нашим ребёнком не случилось бы ничего, что произошло с Аней.

— Ты меня вообще слышишь? — отец недовольно хмурится.

Он стоит посреди коридора, закрывая собой мне путь к двери, и всерьёз обеспокоен. Как и я.

Я не хочу волновать старика. Но и жить в этом доме я не могу. Не имею права!

— Слышу. — выдыхаю, привалившись к стене плечом.

Странная ситуация. Нелепая. Я взрослый мужик, двадцати шести годиков, а отец так гипнотизирует мои ключи от машины, которую только сегодня удалось забрать из ремонта, будто я малолетний пиздюк или пьяным собрался за руль.

— Не буду спрашивать, почему не останешься. Спрошу, почему не домой поедешь?

— Не уверен, что Марина уже съехала. Нам лишний раз пересекаться не стоит.

— Кофе будешь?

Не могу сдержать улыбку. Отец в своём репертуаре. Меня всегда поражала его способность, вмещать в себя сурового полковника, отдавшего треть жизни Следственному Комитету, и нерешительного, порой даже стеснительного мужчины, с растерянным взглядом маленького ребёнка.

— Заодно, может, расскажешь, что вы с Мариной не поделили.

Я бы и рад, но не могу. Потому что чувствую, что сейчас не готов к подобному разговору. Потому что, зная своего отца и его отношение к моей невесте — бывшей невесте, для меня не секрет, что я от него услышу. Например: «Это вертихвостка-то твоя детей так хочет, что не смогла с тобой дальше быть? Вот уж не подумал бы.». Знаю. Я и сам так подумал, видя, какой образ жизни нужен и привычен моей невесте, но… как оказалось, я совсем не знал ни её, ни её желаний.

Нет ничего критичного в желании иметь ребёнка и создать полноценную семью. Марина права, нам вместе дальше только мучиться. Больше привязываться. Сложнее расставаться… Я бы мог, наверное, заверить её, что пройду сто-пятьсот обследований, лечений и прочего, но не стал. Не стал и предлагать, рассмотреть вероятность усыновления в будущем, когда она поймёт, что время пришло.

Сам не понимаю, я загоняюсь из-за своего диагноза или из-за расставания с Мариной? Мне кажется, до слов Ани, я о Марине и не вспоминал, в отличие от бесплодия.

— Не сегодня, отец. В другой раз. — кладу руку ему на плечо и максимально серьёзно прошу: — Приглядывай за малой.

Папа смотрит на меня своим коронным, как Маринка его называет Лядовским взглядом — смесь недовольства и пренебрежения, и неожиданно начинает смеяться:

— Максим, считай, около трёх лет прошло. Не? Взрослая уже барышня. Опять бежишь-? — сквозь хохот, добивает меня самый близкий человек. — Хоть до послезавтра останься. У тебя отпуск, у меня пенсия маячит, у девчонки день рождения. Восемнадцать лет, Максим. Послезавтра поедешь.

— Бегу? А что я ей могу дать? Лет пять иллюзии отношений, пока она так же не захочет семью и детей — своих детей?

Отчаянно трясу головой и шарахаюсь в сторону.

Что-то со мной не то. О каких отношениях я думаю? Она же… ребёнок.

— Идём. — не особо церемонясь, отец перехватывает меня за руку и ведёт на кухню. — Покажу сейчас, что я придумал. Торт Анютке заказал. Цветы не смог. Не помнишь, какие она цветы любит?

Я едва не спотыкаюсь на ровном месте, пронзённый ошеломляющим открытием — я никогда ей не дарил цветы! Книги, сладости и мягкие игрушки дарил. Наверное, я на подсознательном уровне знал, что она… маленькая. Или это Маринка, привыкшая к вниманию и красивым ухаживаниям, меня приучила спускать треть зарплаты простого опера на букеты, а раньше я и не дарил цветов никому?

— А как думаешь, торт это не слишком… по-детски? Восемнадцать лет всё-таки. — как ни в чём не бывало продолжает сыпать вопросами отец, подводя меня к своему ноутбуку. — Сейчас покажу… Дарить что-то будем? Если да, то это на тебе. Я не по этой части.

Я точно всё ещё в настоящей реальности?