Ангел

Это случилось осенью. Холодной поздней осенью. Почти все листья уже опали и начали гнить, распространяя вокруг терпкий осенний запах сырости.

Я помню — в тот день резко похолодало. Так резко, что казалось — вот-вот пойдёт снег. Но снега не было. Впрочем, не было и дождя. Ничего не было, кроме пронизывающего до самых лёгких ветра.

Дым от моей сигареты поднимался вверх, к небу, и медленно растворялся в его серости. Я наблюдала за этим процессом, делая затяжку за затяжкой. Рядом сновали знакомые и незнакомые люди — они спешили в университет, на занятия. Мне не было до них никакого дела — точно так же, как им было плевать на меня.

Как часто это случается, верно? Мир, полный людей, которым плевать на тебя.

— Эй, Ника! — крикнул кто-то. — Ты идёшь?

Я пожала плечами, выкинула сигарету и достала ещё одну.

— Так тебе место не занимать? — опять спросил кто-то.

— Не, не надо, — ответила я, еле ворочая языком.

За пять секунд почти вся улица опустела.

Я стояла и пыталась вспомнить, что у нас сейчас по расписанию. Вспомнить не могла. Да и какая, в сущности, разница?

— Я думал, ты не куришь.

Голос ворвался в мои мысли и резко опустил с серых небес на чёрную землю.

— А, привет, Руслан.

— Виделись, — усмехнулся он, глядя на меня внимательными тёмными глазами. — Что с тобой, Вера?

Какой хороший вопрос…

Я проигнорировала его, пустив дым в лицо собеседнику. Руслан поморщился, но не отошёл.

— Тебе это, — он кивнул на сигарету, зажатую в пальцах, — не идёт. Слишком вульгарно.

— Ну да, — я рассмеялась, — а ты считаешь меня примерной девочкой и отличницей, верно?

Знал бы он, на что иногда бывают способны примерные девочки… Вульгарность — малый грех по сравнению с тем, что я сделала.

— Не в этом дело. Просто…

— Ладно, — перебила я Руслана, отбрасывая сигарету в сторону, и продолжила, взглянув ему в глаза: — Пойдём.

— Куда?

Конечно, он всё ещё ничего не понимал. Я ведь примерная девочка…

— На пару пойдём?

— Нет. К тебе.

Несколько мучительно долгих секунд Руслан молчал.

— Куда? — переспросил шёпотом, глядя на меня так, словно сомневался в собственном рассудке.

— К тебе, — повторила я терпеливо. — В прошлом году на новогодней вечеринке ты говорил, что хочешь меня. Или передумал?

В глазах его по-прежнему было непонимание.

— Я не знал, что ты слышала…

Я не слышала — мне рассказали. Но это было неважно.

— Пойдём? — вновь спросила я, протягивая ему руку. Руслан взял её, притянул меня к себе, вглядываясь в глаза.

Я знала, что он не может увидеть там ничего, кроме пронизывающего ветра, поэтому повторила ещё раз:

— Пойдём.

Руслан кивнул, сжимая мою ладонь.

А ветер всё усиливался… Он был уже настолько холодным, что пальцы той руки, которую не держал Руслан, казалось, скоро покроются коркой льда.

Когда же пойдёт снег?..

Я всегда воспринимала Руслана как очень светлого человека, но квартира у него оказалась мрачная, тёмная. И картины на стенах вызывали какую-то непонятную тоску.

Зачем он вообще их повесил…

Руслан провёл меня на кухню, усадил на табурет и… полез за чашками.

— Я сейчас чаю сделаю. Или кофе? Ты что любишь?

Я усмехнулась и облизнула пересохшие губы. Да, пить хотелось, но…

— Ничего.

Он обернулся, застыв посреди кухни с двумя кружками в руках.

— В смысле?

— Я же не за кофе сюда пришла. — Я встала и провела ладонью по его груди. — Посмотри на меня, Руслан. Ты думаешь, я в состоянии пить кофе? Пожалуйста, пожалуйста, ты ведь сам этого хотел… И теперь я здесь.

Руслан покачал головой.

— Я хотел не этого. Я не хочу, чтобы это было жертвой с твоей стороны. Давай лучше пока посидим, попьём кофе, ты расскажешь, что случилось…

— Ничего! — закричала я, стукнув его по твёрдой, как камень, груди. — Ничего не случилось! И не разыгрывай из себя благородство, чёрт возьми! Подумай о себе, а не обо мне!

Я по глазам видела — он не мог.

— Я подумал. Давай… потом.

Я чуть не рассмеялась.

— Потом? — прошептала, обвивая руками его шею и прижимаясь всем телом. — Нет, Руслан… Сейчас… Ты ведь по-прежнему хочешь, правда? — Я скользнула губами по губам. — Я чувствую, хочешь… Только сейчас, сейчас или никогда… Я никогда больше не приду, Руслан, если ты…

Он не дослушал, целуя меня крепче.

— Ты ведьма. Змея. Змея-искусительница…

Ох, если бы…

— Завтра ты пожалеешь…

Я усмехнулась прямо в незнакомые губы.

— Это будет завтра.

Мне было, с чем сравнивать.

Хотя сравнивать не хотелось. Но, наверное, так бывает всегда, когда делаешь что-то наперекор, назло… Чтобы доказать тому, кому ты не нужен, что ты можешь быть нужен кому-то ещё.

Как будто такие вещи вообще необходимо доказывать…

Головой понимаешь, что нет. Но не можешь ничего с собой поделать, ведь ведёт тебя не голова.

Тебя ведёт боль.

И я, ведомая этой болью, раскрывала губы, подставляла грудь под незнакомые ладони, сжимала бёдра вокруг чужого тела, пытаясь сделать его своим.

Руслан был нежен и осторожен поначалу. Медленно двигался, останавливался, вглядываясь в мои глаза, что-то нежно шептал. Но мне хотелось иначе. И я выгибалась под ним, я громко стонала, я двигалась навстречу сама — пока в итоге он не потерял голову от желания.

Резко, страстно, порочно. Мне было нужно именно так.

Я получила то, что хотела.

А потом тихо плакала в подушку, когда Руслан уснул, отвернувшись от меня к окну.

Утром меня разбудила распахнувшаяся с тихим стуком форточка.

Я открыла глаза. Ветер дул в окно, и шторы надувались, как парус. В комнате постепенно холодало, но под одеялом пока было тепло.

Я села, ожидая увидеть за окном точно такой же, как вчера, день. Но за окном всё было иначе — за окном был снег.

Он падал медленно-медленно. Ему некуда было торопиться.

— Красиво…

Я обернулась. Я думала, Руслан смотрит в окно — но он смотрел на меня.

— Ты похож на воробья… — сказала я вдруг.

— Что? — протянул он удивлённо.

— Такой же взъерошенный… Волосы во все стороны торчат…

Руслан улыбнулся.

— Не знал, что у воробьёв есть волосы.

Я засмеялась и вновь повернулась к окну. Снег… Как же хорошо.

Кто бы знал, что мне станет легче не от этой случайной связи, нет. А просто от снега…

— Жалеешь? — спросил Руслан и провёл ладонью по моей обнажённой спине. По коже побежали мурашки.

Жалела ли я? Наверное, нет. Но, если бы у меня был шанс вернуться в прошедший день, я бы сделала всё совсем иначе…

— Нет, — прошептала я, откинула одеяло и встала с постели. Оглянувшись, посмотрела на Руслана.

Мне было интересно увидеть выражение его лица. И, увидев, я вдруг вспомнила прошедшую ночь.

Несмотря ни на что, мне было хорошо. Плохо — и хорошо.

Одновременно.

— Ты всё-таки ведьма… Хоть бы оделась, что ли… — сказал Руслан тихо, по-прежнему глядя на меня тёмными глазами, которые, казалось, в тот миг потемнели ещё больше.

Я улыбнулась, подхватила с пола второпях брошенную вчера одежду, развернулась и пошла к двери.

— Ты куда? — Руслан вскочил с кровати и понёсся за мной. Схватил за руку и прижал к себе. — Не уходи, Вера…

— Я не собираюсь уходить, — протянула я удивлённо. — Я просто хотела умыться, одеться и… — Я на секунду запнулась, но всё же продолжила: — И приготовить завтрак.

Я никогда не готовила завтраки тому, другому.

Пусть хотя бы Руслан узнает, что я умею это делать.

— Хорошо. Тогда иди в ванную… А потом я… После тебя.

— Можем вместе, — шепнула я ему на ухо и, отстранившись, несколько секунд любовалась на абсолютно шальную улыбку, которая появилась на  лице Руслана.

Теперь я понимала, как выглядела моя улыбка, когда он говорил, что приедет вечером.

Когда тебя любят — это, оказывается, приятно…

Завтрак я действительно сделала. Яичницу и бутерброды, себе чай, а Руслану кофе.

Как же странно — последние три года я завтракала в одиночестве, а теперь вдруг ощутила рядом тепло чьей-то души. Пусть чужой и ненужной, но всё-таки…

— Я испортил тебе Новый год? — спросил вдруг Руслан, и я от неожиданности вздрогнула.

— Какой Новый год?

— Прошлый. Когда мы все собрались на вечеринке у Андрея. И я… сказал, что хочу тебя.

С тихим звяканьем я поставила чашку на стол.

— Испортил? Нет, что ты.

— Ты испугалась?

Дался ему этот Новый год. По правде говоря, я давно не думала о тех словах Руслана… точнее, я не думала о них до вчерашнего утра.

— Нет. Я немного обиделась.

Его лицо вытянулось от удивления.

— Обиделась? Но на что?

Я пожала плечами.

— Я думала, ты так шутишь. Издеваешься просто-напросто.

Девчонки, которые передавали мне тот глупый диалог Руслана с парочкой наших однокурсников, тоже так думали. А может, хотели, чтобы я разделяла их мнение.

— Нет, я не…

— Я знаю, — я махнула рукой. — Я потом поняла, что ты…

— Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, да?

— Да.

И всё равно. Даже когда я поняла, что Руслан тогда не шутил, никак не могла поверить до конца.

А потом мне стало уже не до него…

И вообще ни до кого.

Раствориться в другом человеке проще простого. Мы сами идём на это, сами позволяем себе это, а потом страдаем, растеряв себя на пути к чувствам, которых, как оказалось, нет и не было.

Интересно, а что там было? Страсть? Жадность? Собственничество?

Как много слов, оказывается, противоположны единственному и неповторимому слову «любовь»…

— Я пойду, — сказала я, вздохнув, и встала из-за стола. Руслан поднялся одновременно со мной, преградив мне путь.

А потом обнял.

— Не уходи, Вера. Не нужно…

Я тоже много раз просила его не уходить. Но он всегда уходил…

— Хорошо, — прошептала я, чувствуя, как Руслан с силой сжимает пальцы на моих бёдрах. И вспыхнула, ощущая жар между ног и понимая, что именно сейчас будет… — Я не уйду… не уйду…

Зачем я погладила его по волосам? Зачем подставила губы? Зачем тягуче простонала что-то невнятное, когда Руслан подхватил меня на руки и понёс в спальню?

Мне нужно было уйти, но вместо этого я отчаянно отдавалась человеку, которого не любила, а он раз за разом брал меня, словно на что-то надеялся…

Или, может быть, верил?

Как трудно иногда бывает разделить два этих странных слова.

— Переезжай ко мне, — сказал Руслан через час, когда у нас обоих немного выровнялось дыхание.

Я застыла, лежа на его груди и не понимая, что именно он произнёс.

Переезжать?..

— Вера?

Я приподнялась на постели и тихо спросила:

— Почему ты всегда называл меня только Верой? Я ведь говорила ещё на первом курсе, что я — Ника.

— Вероника.

— Полное имя — да. Просто все с детства называли меня Никой, и никак иначе.

Руслан усмехнулся.

— А я вот решил отличаться от остальных.

— Зачем?

Он пожал плечами и поинтересовался вместо ответа:

— Переедешь?

Я покачала головой.

А потом зачем-то сказала:

— Я не люблю тебя, Руслан.

Он поморщился и тоже сел на постели. Обхватил мои плечи руками и заговорил, заглядывая в глаза:

— Я знаю, что не любишь. Я не прошу любить меня. Я прошу переехать.

— Но это… — Я запнулась. — Это же обман…

— В чём? Я знаю, что ты не любишь меня, Вера. Где здесь обман?

Я молчала. Действительно, где?

Наверное, если бы в моей жизни не было его, я молчала бы и дальше. Но он был.

— Обман в том, что ты всё равно будешь надеяться на любовь. Даже если станешь говорить иное… Мы всегда надеемся на ответные чувства. Даже если знаем, что они невозможны…

Я думала, Руслан расстроится, но он улыбнулся.

— В надежде нет ничего плохого. Она дарит нам крылья. Как… ангелам.

— Ангелам?.. — переспросила я глупо, глядя на его светлую, как лунный луч, улыбку.

Руслан дотронулся кончиками пальцев до моих волос и кивнул.

— Ангелам. Ты — мой ангел, Вера. Переедешь?

Господи, откуда это желание ответить «да»? Малодушное желание…

Зачем давать человеку ложную надежду? Крылья… Их можно и обломать, если очень постараться.

Я знаю. Я уже падала со своих небес.

— Я… подумаю.

Руслан улыбнулся шире — я всё-таки дала ему ложную надежду… — и опрокинул меня обратно на постель.

— У тебя ещё есть силы? — прошептал он.

Вместо ответа я прильнула к нему, целуя в губы, которые за сутки уже стали знакомыми.

Силы… Разве на это нужны силы — купаться в чужой любви, как в солнечном свете?

Нет, нет. Совсем не нужны.

Это был самый длинный день в моей жизни. В минуте будто стало не шестьдесят секунд, а двести.

Белый солнечный свет, отражаясь от снега, заглядывал к нам в окно. Он не менялся в течение всего дня, и казалось, что наша планета замерла, перестала двигаться вокруг солнца.

Но часы тикали.

Вокруг была тишина. Я слышала только дыхание Руслана. А моё сердце билось где-то в виске.

— Ты помнишь, как мы встретились? — спросил он ближе к вечеру, когда свет за окном почти померк.

Я покачала головой.

— Это было первого сентября на первом курсе. Неужели ты не помнишь? Нам тогда выдавали студаки. Тебе выдавали прямо передо мной. А когда назвали мою фамилию, я встал, сделал несколько шагов и упал на ровном месте… Вся аудитория хохотала. Помнишь?

Теперь я действительно вспомнила.

— Да, — я улыбнулась.

— Удивительно… прошло целых пять лет.

Целых? Мне казалось — всего лишь.

— А упал я тогда, потому что думал о тебе. Ты знаешь, у тебя такие глаза…

Мне стало смешно.

— Какие?

— Они будто вмещают в себя всё небо…

— Голубые просто.

— Не в этом дело. Голубые они у многих, а у тебя… Небо в твоих глазах кажется одновременно неприступным и беззащитным, ранимым… Его хочется защитить от бед и горестей. Но то, как ты держишь голову, и особенно твои волосы… Знаешь, в детстве я представлял такой же кудрявой Медузу Горгону.

Я фыркнула.

— Такой изысканный комплимент мне ещё никто не делал.

Руслан намотал прядь моих волос себе на палец и продолжил:

— Твои волосы кажутся живыми, Вера. Как змеи… Они искушают. Небо в твоих глазах говорит: я ангел, не смей думать обо мне. А волосы шепчут: нет, не такой уж я и ангел, думай, думай, думай обо мне.

— Значит, я на самом деле демон.

— Может быть, — Руслан скользнул губами по моей щеке. — Ты переменчива и противоречива, как небо и ветер… как солнце и земля… как жизнь… — Прижался к виску, целуя, одной рукой обнимая меня за плечи, а другой… Другая рука делала то, чего мне сейчас хотелось больше всего. — Мой ангел, моя Вера. В твоих глазах свет, но то, как этот свет действует на меня… Ангелы не могут вызывать такие чувства, понимаешь?

Я плавилась, я горела и сгорала в собственном огне. Выгибалась, мечтая, чтобы сильнее, резче, быстрее…

И Руслан подарил мне очередное удовольствие. Какое по счёту? Я давно перестала его вести.

И когда пожар внутри меня почти потух, я, потянувшись, словно кошка, встряхнула волосами.

Змеями…

— Нет… не понимаю… Какие чувства? Покажи…

Наши руки переплелись. В глазах Руслана я видела огонь и беззащитность…

— Демон, — прошептал он, и я засмеялась.

Это слово подходило мне гораздо больше, чем «ангел». Гораздо больше…

Все падшие ангелы становятся демонами, потеряв крылья, которые держали их на небесах.

Поздно вечером я ушла. Мне было нужно вернуться домой. Хотя бы для того, чтобы подумать, как я и обещала Руслану.

Тишина… гнетущая тишина, в которой я жила с восемнадцати лет — с тех пор, как родители развелись и завели каждый собственную семью, — вдруг начала тяготить. Могильным камнем ложилась на грудь, свинцовой цепью — на шею.

Жила же раньше так. Почему вдруг стало невыносимо? Почему вдруг стало плохо? Почему начало казаться, что в каждом углу скопилось горе, у которого есть глаза и руки — и оно смотрит на меня своими глазами, хватает своими руками и тащит, тащит… в уныние.

За три месяца до развода родителей я узнала, что они, оказывается, последние десять лет жили вместе только ради меня и ждали, пока я вырасту. У папы уже давно была другая семья, и его новая «жена» ждала ребёнка. А мама… несколько лет втихаря встречалась с мужчиной, к которому и перебежала сразу после развода. Принимать в своём доме ещё и её взрослую дочь он не захотел.

«Ну ты же большая девочка, Никуся… — сказала тогда мама. — Ты ведь хочешь жить одна, правда?»

Хотела ли я? Нет.

Они просто не оставили мне выбора.

Уж лучше бы развелись, когда мне было восемь. Узнать в восемнадцать лет, что вся твоя жизнь, всё твоё детство — один сплошной обман… Это очень больно. Это слишком больно.

Но с тех пор прошло три года, и я давно перестала звонить им обоим. Сама, первая. Мама вспоминала обо мне раз в неделю, папа — и того реже.

И я привыкла к тишине… Точнее, мне казалось, что привыкла.

Как же нам иногда хочется, чтобы нас любили!

Но что делать, если никто не любит?..

Никто.

Кроме Руслана.

В понедельник я встретила его в одном из институтских коридоров. Он сразу взял меня за руку.

Я посмотрела на наши ладони: его была теплой и смуглой, моя — белой и холодной, словно принадлежала трупу.

— Переезжай ко мне, — повторил Руслан.

Где-то рядом кто-то рассмеялся. И этот звук был настолько чужд происходящему в моей душе, что я вздрогнула.

— Не обманывай себя, — прошептала я. — Мне всё равно. Но ты… Ты будешь счастлив, если я просто буду рядом?

Руслан сильнее сжал мою руку.

— Счастье — расплывчатое понятие. Переезжай, не думай ни о чем. Уйдёшь, когда захочешь. Я обещаю, что отпущу тебя.

Мне вдруг захотелось крикнуть: нет! Не надо! Не отпускай меня. Держи, держи изо всех сил! Меня уже отпускали… Все — мать, отец, он…

А ты — держи. Держи! Кто-то ведь должен держать…

Чтобы мне было, за кого держаться.

— Хорошо. Я перееду.

Его улыбкой можно было топить лёд и поворачивать реки вспять.

Никто и никогда не улыбался мне настолько радостно.

Как жаль, что первый снег всегда быстро тает. Час назад он ещё лежал, а теперь вместо него на улицах были огромные лужи — словно грязные моря посреди асфальта.

Пока я собиралась, Руслан ждал на улице. Стоял возле одной из луж и разговаривал с кем-то по телефону. Поза его была напряжённой.

Я взяла с собой очень мало вещей. Не потому, что не собиралась задерживаться надолго, нет. Просто мне не хотелось ничего брать. Все вещи были так или иначе связаны с прошлым, а прошлое причиняло мне боль.

Единственное, что я по-настоящему хотела взять с собой — это Агнешку, мою кошку. Но она умерла год назад, а новое животное я так и не завела. Сначала не хотела, а потом оказалось, что у него аллергия на кошек.

Увидев единственную коробку с вещами, которую я сама легко вынесла из дома, Руслан очень удивился.

— Это всё?..

— Да, — я кивнула. Улыбнулась его поражённому взгляду и объяснила: — Не хочу тащить прошлое за собой.

Теперь взгляд наполнился пониманием. А ещё — сочувствием, от которого мне вдруг стало неловко.

Хотя Руслан совсем ничего не знал обо мне. Откуда вдруг сочувствие? Нет, конечно, он знал, что я живу одна, что родители в разводе. Но это ведь просто факт и больше ничего. Руслан не знал, как первый месяц после того, как уехала мама, я плакала в подушку по ночам. Не знал, как сходила с ума от тишины. Не знал, как я надеялась, что она вернётся.

И про него Руслан тоже не знал. И никогда не узнает.

— Пойдём? — спросила я, вручая ему коробку. Он кивнул, забрал её, и мы пошли прочь от места, которое я когда-то называла своим домом.

Я ни разу не оглянулась. Зачем?

— А что за картины у тебя на стенах? — спросила я, как только мы вошли в квартиру Руслана.

Странно, что я вспомнила об этом только сейчас. Меня ведь с самого начала напрягали эти мрачные полотна.

— Мои.

От удивления я запуталась в тапочках.

— Твои?..

Руслан кивнул и взъерошил волосы.

— Ага. Не нравятся?

В его голосе была такая беззащитность, что сказать правду не получилось. Я ей просто-напросто подавилась.

— Почему? Очень… интересные.

Руслан усмехнулся.

— Да уж. Вот и отцу тоже мои картины не нравятся.

Я закусила губу и осторожно спросила:

— А он… сам художник? Или...

— Художник, и довольно известный. Игорь Жуков. Слышала, может?

Я покачала головой.

— Мне не слишком нравятся работы современных художников. Они какие-то… недушевные.

— Понимаю. Но душевными-то денег не заработать, Вер. Вот и мой отец говорит, что я занимаюсь ерундой. Что рисовать надо не для себя, а для потенциальной аудитории.

— То бишь не для души, а для денег?

— Именно.

— А ты учился этому?

— Я художественную школу закончил. Отец настаивал, чтобы я и дальше шёл по его стопам, но я не захотел делать рисование своей профессией.

— Почему?

— Просто видел отношение отца к творчеству. Слишком… материальное, на мой взгляд. И не захотел становиться таким же материалистом. Рисование для меня прежде всего удовольствие, другой мир, куда можно спрятаться от этого.

Я молчала, рассматривая картины.

Спрятаться? Вот в этом? Тёмные цвета, гнетущие тени, уныние, тоска.

— Мне кажется, твой мир даже мрачнее нашего.

Руслан улыбнулся светлой, мягкой улыбкой, которая шла настолько вразрез с его картинами, что казалась какой-то неземной.

— Так только кажется, Вера. Посмотри внимательнее, глубже. Неужели ты не видишь? Тени настолько темны только по сравнению со светом. Сами по себе они — ничто. Видишь?

И тут я будто прозрела.

Свет… Он пробивался сквозь тёмные стволы деревьев, сквозь тучи на небе, сквозь всё, делая остальной мир ещё чернее, а себя — ярче.

— Только в сравнении можно понять, насколько темны тени. Только рядом со светом. Я… называю это надеждой. Каждый раз, когда мне казалось, что всё плохо и в мире нет ничего, ради чего стоило бы жить… Каждый раз, когда я впадал в какое-то волчье отчаяние, когда я доходил до самого дна своей души, в итоге всё оказывалось не так уж и плохо. Появлялся свет надежды. Надежды на то, что когда-нибудь… когда-нибудь всё обязательно будет хорошо.

— Ну да, — я мягко улыбнулась, глядя на Руслана. — Надежда умирает последней.

— Думаю, что это не так. Надежда никогда не умирает.

Я промолчала. Я знала — иногда всё же умирает.

Моя — умерла.

Я подошла к одной из картин и провела ладонью по деревянной раме.

— У тебя не было выставок?

— Нет. Отец говорит, что на эту ерунду никто не пойдёт смотреть. Называет мои картины шизофренической тоской. Утверждает, что их надо сжечь, а мне самому промыть мозги от юношеского романтизма.

Наверное, будь в моей жизни всё по-другому, я бы возмутилась. Но… я знала, что на самом деле подобное отношение со стороны отца — это не так уж и плохо.

Равнодушие гораздо хуже.

— А ты не хотел бы устроить выставку? Показать свои работы не только друзьям и знакомым, но и другим людям.

Руслан взъерошил волосы, и я почувствовала, как в груди стало очень тепло. Мне нравилась эта его привычка.

— Не знаю. Просто… не знаю. Вера…

— Да?

— Я могу написать твой портрет?

Я слегка удивилась. На стенах не было портретов, только пейзажи, но… почему бы и нет?

— Конечно, Руслан. Конечно.

Он начал писать меня на следующий день.

Началось всё с широкой улыбки и внезапного:

— Раздевайся!

Я в это время пыталась сосредоточиться на написании диплома, поэтому не сразу поняла, о чём говорит Руслан.

— Раздевайся! — повторил он и махнул перед моим носом карандашом.

— А… это обязательно? Почему не в одежде?

— У меня есть идея. Для этого одежда не нужна.

— Звучит весьма двусмысленно, — я засмеялась. — Ну хорошо, разденусь.

— Догола.

— Что, и трусы?

— А как же! — мне опять показали карандаш. — Ангелов в трусах не бывает.

Я решила не уточнять, что совсем не ангел, — картина-то Руслана, значит, ему виднее.

Он усадил меня на диван, потом долго ходил вокруг и о чём-то думал. В конце концов заставил меня сесть в определённую позу — ноги скрестить, руками закрыть грудь, голову откинуть назад и смотреть на него.

И, конечно, распустить волосы-змеи.

Сидеть в такой позе долго я не могла. Но долго и не понадобилось — Руслан набросал эскиз за два часа.

— Я потом его проработаю и перенесу на полотно, — сказал он воодушевлённо, собирая карандаши. — Тебе больше не понадобится позировать.

— Хорошо, — кивнула я, пытаясь надеть на замёрзшую ступню носок. Руслан остановился, посмотрел на этот процесс странно жарким взглядом, а затем отбросил в сторону очередной карандаш, перехватил мою ногу, стянул с неё носок и… начал целовать пальцы.

Мягко, нежно, но страстно и отчаянно он любил меня там, среди кисточек, красок и карандашей, после того, как нарисовал эскиз к картине, которую позже назовут гениальной.

Я увидела её спустя две недели.

Руслан изобразил меня ангелом. Сидящим на камне ангелом с окровавленными крыльями, белым лицом и сияющими глазами.

Ангел смерти с лицом жизни…

Он словно перенёс частицу моей души на полотно, как Бэзил перенёс душу Дориана Грея.

— Может быть, если убить твою картину, умру и я? — улыбалась я, любуясь своими нарисованными волосами. И правда же, настоящие змеи…

— Не думаю. Дориан Грей умер, потому что у него была чёрная душа. А ты светлая.

— Не такая уж и светлая… — пробормотала я, как мне показалось, себе под нос. Но Руслан услышал.

— Такая. Поверь мне. Такая.

Я не верила.

Я знала: когда мы любим, то смотрим на объект своей любви через призму собственных чувств. Именно они раскрашивают нашу любовь в яркие краски и заставляют воспринимать всё радужным, сияющим, светлым…

Я была падшим ангелом. А они, увы, не светлы.

— А где твоя мама? — спросила я Руслана через несколько дней после того как «Ангел» занял почётное место на стене в гостиной.

Удивительно, но я, проучившись вместе с Русланом пять лет, не помнила, что стало с его матерью. Рассказывая о своих картинах, он говорил лишь об отце.

— Мама… — Руслан грустно улыбнулся, и я сразу поняла, что он скажет в следующий миг. — Умерла. Хочешь, покажу её тебе?

Я кивнула.

— Конечно.

Он показал. Но не фотографию — два портрета.

Один из них хранился в ящике письменного стола в гостиной, и автором его был отец Руслана. На портрете была изображена очень милая смеющаяся женщина в красном платье. Вокруг переливался сияющей зеленью лес, и казалось, что он смеётся вместе с ней.

К тому времени Руслан уже познакомил меня с работами отца, и я понимала, до какой степени эта картина не похожа на все остальные…

— Это он нарисовал незадолго до её смерти. Мама тогда уже не была такой. Рак меняет людей, и она стала… непохожей на себя. Отец нарисовал и положил сюда.

— А почему не повесил?

— Я не знаю, — Руслан пожал плечами.

Зато я, кажется, знала.

Я ведь тоже не захотела брать с собой в эту квартиру своё прошлое. Хотя вещи — это всё же не люди.

Второй портрет, сделанный самим Русланом, был всего лишь карандашным наброском улыбающегося лица. Быстрый и лёгкий, но очень живой и настоящий.

— Ты похож на неё.

— Я знаю, — Руслан провёл кончиками пальцев по краю рисунка. — Отец тоже так говорит. Особенно когда бывает мной недоволен. Мол, ты такой же мечтатель, как и она. Знаешь… — Он вдруг засмеялся. — Это ведь отец у меня художник. А рисовать тем не менее научила мама.

— Да?

— Ага. Хотя она сама никогда этому не училась, рисовала так, для души. И мы с ней вместе… Весь дом разрисовывали. Особенно перед Новым годом. Рисовали на стёклах Деда Мороза, Снегурочку и символ наступающего года.

Руслан говорил с большой нежностью и теплотой в голосе, но я слышала в нём тоску. Неизбывную, щемящую, вечную тоску, с которой ничего нельзя поделать. Только смириться.

— А давай сделаем так в этом году?

— Как?..

Руслан будто очнулся после долгого сна и не сразу понял, о чём я говорю.

— Разрисуем весь дом. Ну или хотя бы стёкла…

Несколько секунд он молча смотрел на меня. Потом улыбнулся — и, клянусь, в этой улыбке был свет миллионов звёзд.

— Давай!

Я тоже улыбнулась, а затем обняла его.

Наша с Русланом тоска… она была очень разной. Да, мы оба тосковали по матери, которой больше не было рядом. Только его мама осталась в душе Руслана светом и теплом, моя же…

Моя мне только снилась. А потом я просыпалась и понимала, что мамы у меня нет.

Нет… и никогда не было.

Той же ночью Руслан задал осторожный вопрос:

— Вера… а почему ты жила одна?

Он выбрал самый подходящий момент. Разнеженная, убаюканная его любовью, я не смогла не ответить.

— У моих родителей другие семьи. У обоих.

Руслан задумчиво погладил меня по голове.

— Я не понимаю…

— Тут нечего понимать. — Я легла на его грудь и закрыла глаза. — Так бывает. Они оставили меня в прошлом, а сами ушли в будущее. И в их будущем мне места не нашлось.

— Почему?

Кажется, он действительно не понимал.

— Как твой отец закрыл портрет твоей мамы в ящике стола. Как я не взяла сюда свои вещи. Так и они оставили меня. Я была плодом их совместной жизни. Они слишком долго терпели её… И вспоминать больше не хотят.

Руслан молчал так долго, что я даже почти уснула.

— Вера… но ведь ты — не вещь и не портрет. Ты живая.

— В этом и беда, — я улыбнулась. — С вещами всё гораздо проще.

Они не напоминают о себе регулярными телефонными звонками.

— Ты… скучаешь по ним?

Я ответила, не колеблясь:

— Нет.

Больше Руслан ничего не спрашивал, и я вскоре уснула, уставшая после его нежной, но яростной любви.

На самом деле я скучала. Только не по родителям.

По себе.

Несколько дней спустя пошёл такой снегопад, что улицы стали белыми, чистыми и пушистыми буквально за пару часов. И, глядя на это, я вдруг вспомнила, что скоро Новый год.

— А чем рисуют на стёклах?

Руслан улыбнулся и ласково поцеловал меня в нос. Я понимала, что ему, наверное, смешон мой вопрос, но я действительно не знала.

— Вообще есть специальные краски для стекла. Но ты не о них, я понял. Мы с тобой будем рисовать гуашью.

— Гуашью…

Я покатала это слово на языке. У него был вкус детства. Сладких карамелек, шарлотки с яблоками, шоколадных конфет и медовых пряников. Всё это когда-то давно у меня было на Новый год.

— Кстати, а гуаши-то и нет… Я же только маслом и акрилом рисую.

— Давай сходим, купим, — оживилась я. — Тем более такой снегопад!

Руслан согласился, и через полчаса мы уже вышагивали по заснеженным улицам.

Под ногами мягко хрустело, вокруг кружились снежинки, и небо было безмятежно-белым, как молоко. И казалось, что в мире не может случиться ничего плохого. Просто не может — и всё…

— А давай сделаем ангелов?

— Что?..

Руслан, широко улыбаясь, смотрел на меня. Его смуглая кожа и тёмные волосы, торчащие из-под шапки, очень сильно выделялись на фоне белого мира вокруг нас.

— Ты никогда не делала ангелов? Когда падаешь в снег и машешь руками, как крыльями. Давай, это здорово!

И он, не дожидаясь моего ответа, потащил меня прочь с дороги, в сквер. Я, смеясь, бежала за ним. Какая-то женщина с коляской посмотрела нам вслед и мечтательно улыбнулась — наверное, приняла за влюблённую парочку.

Руслан остановился возле одного из сугробов, снял с себя сумку, кинул её на ближайшую лавочку и воскликнул:

— Чур, я первый! — а потом прыгнул спиной в снег и замахал руками. — Давай, Вера, теперь ты!

— Если я прыгну, кто будет тебя фотографировать?

— Ерунда! Иди ко мне!

Меня кольнуло болью. «Иди ко мне»… Именно так я говорила, когда хотела почувствовать его внутри себя…

И я прыгнула в снег, больше не колеблясь. Прыгнула и замахала руками, задыхаясь от нахлынувших воспоминаний и стараясь вернуть то беззаботное состояние, с которым мы вышли из дома.

Наверное, у меня бы ничего не получилось. Но рядом был Руслан. И он, словно почувствовав моё настроение, перевернулся, прижал меня к земле и сладко, долго поцеловал.

Потом мы катались по снегу, стирая собственные нарисованные крылья и смеясь, пока я не замёрзла и не попросила пощады.

Только в сердце было тепло.

Как странно, что так тепло нам бывает только от чужой любви. Но никогда — от своей собственной.

Гуашь мы в тот день всё-таки купили. И ещё через пару дней запланировали Великое Разрисовывание Окон, как назвал его Руслан. И добавил, что всё должно писаться непременно с больших букв.

Однажды утром на стёклах появились эскизы, нарисованные кусочком детского мыла. На кухне — маленькая ёлочка, в гостиной — большая ёлка и символ наступающего года, в спальне — Дед Мороз и Снегурочка и в третьей комнате, которую Руслан называл студией (там он рисовал), — гора подарков и всякие зайчики, лисички, котики и мышки.

Мне тоже очень хотелось что-нибудь нарисовать, но я безумно боялась испортить творение Руслана. У меня никогда не было ни малейшего таланта.

И когда он дал мне в руки кисточку, я слегка испугалась.

— Нет-нет, я не сумею…

— Сумеешь! — ответил Руслан твёрдо. — Я помогу.

Он показывал мне, как правильно брать краску и раскрашивать, подбирал цвета, и через некоторое время я поняла, что получаю истинное удовольствие от процесса.

— Удивительно, — протянула я, почесав кончик носа, и чертыхнулась, поняв, что измазала его в краске. — Я всегда думала: чтобы наслаждаться чем-либо, надо это самое «что-либо» уметь. А сейчас я понимаю — не обязательно.

— Ты что, Вера! — Руслан засмеялся. — Ведь никто не рождается с умением делать «что-либо», как ты сказала. Всему нужно учиться! И обучение — это тоже удовольствие. Хочешь, я научу тебя рисовать?

— Меня уже пытались когда-то давно. Мама водила на курсы рисования, когда я была в первом классе. Ничего хорошего из этого не вышло.

— Но и ничего плохого.

Я улыбнулась.

— Да, и ничего плохого.

— Так давай я попробую ещё раз? Пожалуйста.

Мне казалось, что это напрасная трата времени и сил. Тем более что нам нужно было сосредоточиться на грядущих госэкзаменах и написании диплома.

Но я почему-то не смогла ему отказать.

— Хорошо. Давай попробуем.

После того как мы разрисовали окна, я то и дело замечала, как под ними останавливаются дети и, открыв рты, смотрят вверх. Наблюдать за их реакцией было очень забавно. Кто-то просто молча смотрел вытаращенными глазами, кто-то начинал смеяться и прыгать, кто-то — показывал пальцем и кричал: «Мам, пап, глядите!»

Но в любом случае это всё было очень радостно.

А потом пришёл он.

Этого человека я увидела в окно. Нет, даже не так. Я его почувствовала. Ощутила, что нечто тёмное стоит внизу и смотрит на нас.

Руслан в это время был в институте, сдавал зачёт, по которому у меня был автомат. Руслан обещал прийти через пару часов, и у меня возникло малодушное желание не открывать дверь, когда в неё позвонили.

Но это было бы нечестно по отношению к Руслану. Поэтому я открыла.

У его отца тоже были тёмные волосы, глаза и кожа. Но Руслан оказался на него совершенно не похож. Вместо доброй и широкой улыбки — мрачность, вместо сияющих глаз — чёрные провалы, вместо надежды — безнадёжность.

— Вы кто? — спросил мужчина, удивлённо меня разглядывая. Я понимала почему: Руслан никогда не приводил к себе домой девушек. Кроме того, я выглядела так, что сразу становилось понятно — я здесь живу.

Временные гостьи не ходят по квартире в пижаме с зайчиками.

— Меня зовут Вера. Я… девушка вашего сына.

— А, — мужчина усмехнулся. — Всё время забываю, что он уже большой мальчик. А я Игорь Михайлович. Без предупреждения, извините. Хотел, понимаешь, сюрприз сделать…

Я кивнула и отступила в сторону, пропуская его внутрь. И только тогда неожиданно осознала, что, представляясь, назвалась не Никой, как делала всю жизнь, а Верой.

Эта мысль настолько меня поразила, что несколько секунд я стояла возле входной двери и не двигалась, пытаясь понять, как и почему так получилось.

Между тем Игорь Михайлович переобулся в домашние тапочки и, оглядев меня с ног до головы, поинтересовался:

— Чаем угостишь?

Быстро он на «ты» перешёл.

— Конечно.

Мне не нравился этот человек, и я никак не могла понять почему. Ставила чайник, доставала из шкафчика конфеты и печенье, разливала по чашкам заварку, а сама думала об этом.

Игорь Михайлович, кажется, тоже о чём-то думал — я видела по взгляду.

— А полное твоё имя, случайно, не Вероника? — вдруг протянул он, отхлёбывая чай.

Я кивнула, и он хмыкнул.

— Тогда всё ясно.

— Что вам ясно?

Наверное, это прозвучало грубо. Но я почему-то разозлилась, услышав это «тогда всё ясно», сказанное снисходительно-циничным тоном.

— Мне ясно, что Руслан растёт. Учится ставить цели и… — Игорь Михайлович вновь обвёл меня взглядом. — И добиваться их.

Я закусила губу. Значит, он знает, что Руслан влюблён в меня и влюблён безответно. И теперь решил, что сын наконец получил то, что хотел.

Поставил цель и добился.

— А ты симпатичная. Даже красивая, я бы сказал. Хочешь замуж за моего сына?

Я ответила, почти не задумываясь:

— Нет.

Игорь Михайлович удивился. Причём настолько, что чуть не разлил чай.

— Почему же? Тебе разве не нравится эта квартира?

— Нравится.

— Ну и?

— А при чём тут квартира?

Кажется, мы говорили на разных языках.

— Она достанется Руслану. Я почти круглый год живу в Париже. И не скуплюсь на содержание сына, как ты видишь, — он кивнул то ли на стены, то ли на холодильник. — Разве плохо?

— Хорошо.

— Ну и?

Я не могла понять, что именно он от меня хочет.

Наверное, было бы проще ответить: «Я не люблю вашего сына», но я не могла.

Почему-то. Не могла. Даже не понимала почему…

— Я…

Я по-прежнему не знала, что ответить.

— Руслан не предлагал, — вдруг вырвалось у меня. И, кажется, этот ответ собеседнику пришёлся по душе — Игорь Михайлович сразу расслабился и махнул рукой.

— Предложит. Институт как закончите, так и предложит. А ты, — он взял конфету из вазочки и закинул её себе в рот, — поговори с ним. Пусть наконец возьмётся за ум, начнёт рисовать то, что можно продать, а не свою чухню. Есть же талант, зачем зря растрачивать?

— Ну да, — я улыбнулась, — талант надо продавать за деньги.

— «Не продаётся вдохновенье, но можно рукопись продать», — продекламировал Игорь Михайлович. — Ещё Пушкин нам завещал. А вы с Русланом просто пока молодые, не понимаете, что идеализм — он жить-то не помогает. И как бы нам ни хотелось всю жизнь делать то, что нравится, кушать тоже нужно. И не только нам самим, но и нашим близким. Вот не станет меня — и на что Руслан будет жить? Пока я все его счета оплачиваю. А он даже не хочет выставку свою устроить. Я же ради него стараюсь!

Я задумчиво сделала глоток из чашки.

Я никак не могла понять, но… что-то во всём этом было.

Что-то, из-за чего я всё-таки сказала:

— Хорошо, Игорь Михайлович. Я поговорю с Русланом.

Его лицо чуть посветлело, и на пару мгновений он действительно стал очень похож на своего сына.

— Спасибо, — произнёс он с искренней благодарностью и улыбнулся.

Я уже собиралась ответить «не за что», как в дверь позвонили.

Руслан вернулся.

Я оставила их вдвоём на кухне. Мне показалось, что моё присутствие будет лишним.

Сначала они говорили спокойно, потом уже не очень. Оба горячились, и я слышала их напряжённые голоса даже сквозь стену. Правда, слов разобрать не могла.

Потом Игорь Михайлович ушёл, и ещё более мрачный, чем был, когда я открывала ему дверь. Руслан тоже не светился от счастья, и я подумала, что они наверняка опять обсуждали его творчество.

— Что хотел твой отец? — спросила я осторожно, утягивая Руслана за руку в спальню. Я чувствовала, что ему необходимо расслабиться, и начала расстёгивать пуговицы на его рубашке.

— Мозги мне мыл, — пробурчал он, останавливая меня. — Не нужно, Вера. Я сейчас слишком зол. Не хочу сделать тебе больно.

— Ты не можешь сделать мне больно, — прошептала я и положила одну его руку себе на грудь. — Не бойся…

Руслан что-то простонал, и спустя мгновение я осталась без футболки, а его губы уже порхали по моей груди — то нежно и почти невесомо, дразняще, то требовательно и зло, страстно.

А я вдруг почувствовала, что хочу иного.

Он любил это. Даже обожал. Но я не знала, любит ли Руслан… и, отстранив его от себя, медленно опустилась на колени.

— Вера… — в голосе был испуг, но и страсть тоже. Много страсти. — Не надо.

— Ты же хочешь, — сказала я тихо, глядя ему в глаза. Они лихорадочно сверкали. — Я вижу. И меня это совсем не унизит.

Странно, но, когда я делала это с ним, всегда чувствовала себя немного униженной. Он так хватал меня за волосы и толкался в мой рот, что было больно и обидно. Словно я не человек, а вещь.

Впрочем, ведь так оно и было. Я была вещью, его вещью.

С Русланом всё оказалось иначе. В каждом его движении, в каждом стоне было столько трепета, что я чувствовала, какую силу имею над ним. И это не унижало, а возвышало.

Несмотря на то, что я стояла на коленях.

Забавно… и несправедливо. Собственная любовь прибивает нас к земле словно гвоздями, а чужая — возносит над ней.

Я, Вера, падший ангел, пользовалась крыльями настоящего ангела, чтобы вновь почувствовать, как лечу, не касаясь земли.

— Теперь расскажешь, о чём вы говорили? — спросила я, улыбаясь, когда всё закончилось. У Руслана был абсолютно блаженный вид кота, которого накормили сметаной.

— Всё как обычно, Вер, ничего нового, — вздохнул он, садясь на постель, и усадил меня рядом с собой. — Отец говорил, что мне нужно взрослеть, учиться продавать свой талант и так далее. За тебя хвалил, кстати. — Руслан усмехнулся. — Сказал: молодец, что добился.

Я гладила его по волосам и напряжённо думала. В голове у меня давно крутилась какая-то мысль, но я никак не могла понять, какая именно.

— Скажи, а… твой отец… почему он не женился второй раз? Или?..

— Нет, он не женат. Он очень любил маму. Знаешь, как он говорит? «Все остальные женщины для меня — как твои картины. Скука, тоска и зевать тянет».

Наверное, надо было засмеяться, но я не могла. Я вдруг поняла, почему мне не понравился отец Руслана.

Он — моё отражение.

Он тоже падший ангел.

— А почему ты не хочешь пойти ему навстречу?

Руслан посмотрел на меня с удивлением.

— Что?

— Хотя бы раз. Согласись на выставку. Он будет рад устроить её тебе.

— С этими картинами? Не очень. Он хочет, чтобы я нарисовал новые. Коммерческие.

В устах Руслана это слово звучало настоящим оскорблением.

— А нельзя… пойти на компромисс?

— Вера…

— Не сердись. Просто твой отец любит тебя, я же вижу. И ты его любишь. Сделай так, как он хочет, хотя бы частично — и он уже будет рад. Просто оттого, что ты выполнил его просьбу.

Руслан поморщился.

— И станет настаивать, чтобы я продолжал в том же духе.

— Обязательно станет, — я засмеялась. — Но он просто беспокоится за тебя, вот и всё. Беспокоится, что ты летаешь в облаках гораздо больше, чем стоишь на земле.

— Ты эту фразу как будто у него утащила. Он так постоянно говорит.

Я не стала уточнять, что Игорь Михайлович в чём-то прав и Руслан действительно большой мечтатель.

Жаль, что я не знаю способа перестать мечтать хотя бы на время. Кроме одного… когда обламывают крылья.

В тот день я не решилась настаивать. Но постепенно возвращалась к этой теме с выставкой, и в конце концов Руслан перестал воспринимать всё в штыки сразу же.

Решающую точку в споре поставил, как ни странно, сам Игорь Михайлович. Он забежал поздравить нас с наступающим Новым годом перед самолётом обратно в Париж — и увидел «Ангела».

Застыл, раскрыв рот и замерев от восхищения. А потом улыбнулся широко и радостно.

— Вот! Ну вот же, Руслан! Это то, что нужно!

— То, что нужно? — Руслан недоумённо нахмурился. — Ты о чём, пап?

— Я говорю о выставке. Вот же! Прекрасная картина. Её обязательно купят.

— Я не буду её продавать.

— Ещё лучше! Сделаешь символом выставки, центральной композицией, и выстроишь вокруг неё тематику. Добро и зло, земное и небесное, жизнь и смерть… Прекрасно, сын, прекрасно!

Будь Руслан так же упрям, как и прежде, разговор закончился бы плачевно. Но я к тому времени подготовила неплохую почву… И на лице Руслана отразилось сомнение.

— Он подумает, Игорь Михайлович, — сказала я и лукаво улыбнулась.

— Вот! Слушай Веру, сын. Вера умница, плохого не посоветует, — засмеялся Игорь Михайлович, заговорщицки мне подмигивая.

Удивительно, как может поменяться мнение о человеке. С одного на другое, абсолютно противоположное.

И дело было не только в том, что в отце Руслана я увидела себя. Ещё я не нашла в нём своих родителей. Ни капли.

Через пару дней тихого и осторожного уговаривания Руслан всё же согласился.

— Мне и самому понравилась эта идея, — признался он. — Земное и небесное. Должно получиться красиво.

Услышав подобное, Игорь Михайлович пообещал, что привезёт мне из Парижа «что захочу».

— Привезите мне свою картину, — сказала я и этим, кажется, навсегда завоевала место в его раненом сердце.