Ангел: Презумпция жизни

Капелька подползла к другой капельке, чуть поменьше, та приостановилась, поджидая медлительную подружку, пару секунд они подрожали рядом в нерешительности, потом слились и скользнули вниз, чуть скошенные неожиданным порывом ветра. Захлопал листьями мокрый тополь, где-то ветка царапнула по стеклу. Она вытерла щеку рукавом и отвернулась от окна.

— Ну не плачь... Ну солнце!

Она повернула голову, отбросила с глаз длинную косую чёлку.

Надо же, он всё ещё здесь...

Девушка коротко затянулась, стряхнула с колена упавший пепел:

— Ты не ангел. Ты глюк. — Помолчала, кивнула ему на мятую сигарету: — Хочешь?

— На меня все равно не подействует. — Он встал со стола, подошёл к окну, заглянул снизу вверх в её воспалённые глаза: — Не делай этого... так нельзя.

— Нельзя... — она покачала головой, прикрыла глаза. — Да кто ты такой, чтобы рассказывать мне, что мне можно и что нельзя?

— Ангел, — грустно выдохнул он, она хмыкнула, глубоко затянулась и отвернулась к окну. — Ну правда. У меня даже пламенный меч есть!

Она рассмеялась, раздавила окурок о подоконник и стала открывать окно.

***

Часть первая. До

Все началось с того, что я не смог подняться. Будильник верещал уже битый час, я его честно слышал, но никак не мог заставить сознание влиться в бренное тело и потащить это тело на работу. Когда мозг снизошёл до выжатого как лимон тела и соизволил сфокусировать моргалки на циферблате, я уже безнадёжно опаздывал. Проще было позвонить начальнику и хриплым со сна голосом соврать, что заболел. Я дотянулся до трубки, нашёл в списке контактов ненаглядного биг-босса и честно наврал ему с три короба. Штраф, конечно, обеспечен, зато не выгонят. Почувствовав себя свободным человеком, я укрылся с головой и с наслаждением продрых до полудня.

Очнулся посвежевшим и отдохнувшим, сбегал в душ, перекусил остатками вчерашнего ужина, наболтал себе чашку сладкого кофе и включил комп. Проверил почту, запустил аську. Рядом со строчкой «Ксю» горел красный цветочек. Жаль. Ну ладно, подождём.

Побродил по любимым сайтам, периодически заглядывая в контакт-лист и посылая в космос мантру: «Ксюха ВСКЛЦ Выходи в сеть ТЧК Ну выходи ТРТЧ». Моя молитва Великому Архитектору была услышана довольно быстро — комп ку-кукнул и в углу вылезло сообщение от Ксю с приветливо улыбающимся колобком. Я заулыбался чуть ли не шире колобка, застучал по клаве с профессиональной сноровкой:

SlavON: Привет! :)

Ксю: Дарова. Работаешь?

SlavON: Не-а.

Ксю: Ы?

SlavON: Я сегодня закосил ;)

Ксю: Круть)

SlavON: Ага.

Ксю: Так пойдём полазим? :-] Или планы есть?

SlavON: Никаких планов :) Куда идём?

Ксю: Пойдём купаться! *CRAZY*

SlavON: А пойдём *WUSSUP*

Ксю: Окей. Встречаемся где обычно?

SlavON: Давай. Через часик?

Ксю: Хорошо. Я успею.

SlavON: Давай. Не опаздывай! :-D

Ксю: Сам не опаздывай! :-Р

Следующее моё сообщение ткнулось в оффлайн — она успела отключиться. Я закрыл ноут и, сверкая лыбой, попрыгал одеваться. С этого всё и началось.

А возможно, все началось с того, что она не пришла.

Я проторчал возле этого грёбаного памятника почти три часа, не прекращая наяривать на её отключенную трубку. На данный момент абонент не может... Первые полтора часа меня разбирала злость. Потом я начал переживать. Залез через мобильный на её страничку социальной сети, стал обзванивать её наиболее активных подружек, вывесивших на личных страницах мобильные номера — доверчивые, сейчас мало кто так рискует. Ни одна из них ничего не знала. Я поехал домой в злобно-обиженном состоянии, с диким головокружением от торчания на солнце. А до вечера она так и не позвонила.

Сначала я мужественно убеждал себя, что все в порядке, делал вид, что играю в игрушки и ем, старался заглядывать в аську не чаще раза в пятнадцать минут. Потом сорвался и настрочил ей в личку злобную обиженную мессагу, о которой пожалел сразу после отправки. Через полчаса настрочил ещё одну, жалобно-виноватую и переживательную. Об этой пожалел гораздо позже.

Когда начало темнеть, я уже съел все ногти на руках. Ногти на ногах спасало только то, что я до них не дотягивался, но я подозревал, что это поправимо. Когда мобильный в сотый раз пробурчал: «На данный момент...» от полёта в стену с летальным исходом его спасла только моя природная жадность.

Я набросил куртку и сбежал по лестнице, с твёрдым намерением высказать подружке много чего интересного. Прыгнул в троллейбус, уселся у окна, стал смотреть на сумеречный пыльный город. Дождь начинался неспешно, зная, что никакой гидрометцентр о нём и слыхом не слыхивал, в прогнозе со вчерашнего дня твёрдо держалось «плюс двадцать восемь, переменная облачность, без осадков».

Зонт я, конечно же, не взял. Мимо проносились легковушки, лениво отмахиваясь от дождя дворниками, а я сидел и в красках представлял, как завалюсь к Ксюхе, мокрый и дрожащий, с праведным гневом модели «какого хрена?» и невероятным облегчением типа «слава богу, с тобой всё в порядке»... И будет уже поздно. И она будет чувствовать себя ужасно виноватой и не станет выгонять, а напоит чаем с вареньем... По лицу расплылась блаженная улыбка, я зажмурился и продолжил представлять... Напоит чаем, да... И заставит снять мокрую футболку, а взамен притащит одеяло со своей кровати и будет оно пахнуть, как её волосы — счастьем. И мы проболтаем до утра, а утром я поеду от неё на работу, в дохлом вареном состоянии, но довольный, как слон...

Хм, я поймал себя на том, что уже совершенно не злюсь, а даже рад, что она не пришла. Ночь на Ксюхиной кухне, с чаем и весёлыми историями, с лихвой возместит три часа торчания на солнце с перспективой теплового удара. А может быть, не только на кухне...

Я потряс головой, отгоняя мысленную ересь — никаких «может быть»! Потому что не может.

***

Всё началось с того, что она запрыгнула на бордюр. Опрометчивый поступок, учитывая гололёд, высоту шпилек и коэффициент кривизны бордюра, поэтому я подал ей руку сразу, не дожидаясь, когда она начнёт падать. Она одарила меня своей коронной стеснительной улыбкой и продолжила щебетать, меряя шагами бордюр.

А потом бордюр кончился. А руку её я не отпустил. Я знал, что меня за это ждёт, — уже знал, — поэтому пообещал себе, что это самый-самый последний раз. И попытался запомнить этот момент так крепко, чтобы хватило на все последующие разы, когда я не возьму её за руку. Потому что нельзя. Потому что...

— Слава... — она попыталась вытащить узкую ладошку из захвата моей руки, не получилось. — Слав, ну мы же договаривались.

Да, договаривались. Тогда я ещё не знал, чего мне будет стоить этот договор. Я посмотрел на её маленькую ладонь, утонувшую в моей лапе, которая рядом с Ксюхиной казалась великанской, на ногти дикого фиолетового цвета... Сейчас я её отпущу. И больше никогда не возьму.

Потому что обещал. Потому что мы договаривались. Потому что дружбу надо ценить. Потому что я идиот.

***

А началось всё ещё раньше. Был унылый осенний день, я шёл по желто-мокрой аллее, держа за руку совсем другую девушку. Та девушка тогда для меня очень много значила. Я даже верил, что люблю её. Очень долго верил. Она не была ни супер-красавицей, ни мега-общительной или популярной. Просто она была моей, и я готов был свернуть горы и обернуть вспять реки за её улыбку. И в тот унылый вечер я совсем не ожидал, что она сделает такое.

— Слава, мне нужно кое-что тебе сказать. — Она мялась, как будто собиралась говорить о чём-то неприятном или неприличном. Я тогда в первый раз почувствовал висящую между нами пустоту, холодную и безжизненную, как открытый космос. Я уже знал, что она сейчас скажет. Знал, но всё равно ждал.

— Слава...

Ну, Слава. Что дальше? Я уже целых восемнадцать лет Слава.

Ледяной вакуум, висящий между нами, медленно переполз в мою грудь, поворочался, устраиваясь поудобнее, и наконец улёгся. Надёжно так улёгся. Надолго.

— Слава, я не люблю тебя.

А небо не обрушилось. И земля не разверзлась. И больно почему-то совсем не было, только всколыхнулся внутри мертвый вакуум, упёрся под горло.

— Ты очень хороший...

Конечно, хороший. Вот только любите вы, по большей части, плохих. Да, я хороший. А сейчас ты скажешь «но».

— Но, понимаешь...

А мне почему-то не смешно совершенно. Я делаю вид, что слушаю, что-то отвечаю очень спокойным голосом с каменной мордой. И даже провожаю её. Потом иду по тёмным мокрым улицам, а небо не падает. А земля не трескается.

А мне совсем не больно. Почти не больно. Пока ещё.

***

Всё началось с того, что Егор забрал у меня книжку, треснул ею по лбу и завопил:

— Харэ ботанить, ты идёшь с нами гулять!

— Нет, я не хочу, — я попытался отобрать учебник, — у меня семинар завтра.

— Это был не вопрос! Одевайся! — Друг ещё раз хлопнул меня книжкой по лбу, изящно увернулся от брошенной подушки и смылся.

Я покачал головой и стал выбирать футболку поприличнее.

Прогуляться и правда стоило — я целый день не вылезал из-за стола, в голове накопилось море информации, совершенно бесполезной, разбросанной горами неупорядоченного хлама. Да, насдаю я завтра... А потому, как ни крути — идти гулять надо!

Вообще-то, мы собирались просто тихо попить пива вчетвером — я, Егор и ещё два парня из комнаты. Щазже! «Егор» и «тихо» в одном предложении — это фантастика, причём жутко антинаучная. Я так толком и не сообразил, откуда они все взялись. Пищащая, хохочущая и яркая толпа конденсировалась из ниоткуда прямо в разгар нашего тихого пива. Я глазом моргнуть не успел, как был представлен куче девчонок, чьи имена мигом забыл и вспоминать не собирался. Мы всей бандой пошли в парк, по ходу парохода банда увеличилась раз в пять и расслоилась на несколько компаний по интересам, я, как самый тихий, почему-то оказался не при делах и бродил от одной компании к другой, наблюдая людей и старательно не показывая себя.

Тогда я её и заметил — маленькую вертлявую девчонку с ядовито-зелёными волосами. Она что-то громко рассказывала своей толпе, скакала и размахивала руками, вдохновенно декламировала какие-то неприличные стихи и изображала в лицах что-то драматично-надрывное. Толпа вокруг неё постепенно росла, люди смеялись и хлопали.

Тогда я неожиданно поймал себя на том, что был бы совсем не прочь в неё влюбиться...

Это гиперактивное зелёное создание настолько не походило на всё то, что у меня было за последние два года, что мне было даже сложно представить, на что будут похожи отношения с ней. А было у меня за это время многое — и случайные интрижки «на пару раз», и уведённые из-под носа «я твоя навеки», и откровенно продажные «помоги с курсовым», и похмельно-утренние «а ты кто?»... А вот влюбиться я себе так и не позволил ни разу. Слишком живо было в груди ощущение сосущей пустоты, которое остаётся, когда любовь пакует вещи и делает ручкой, съезжая с обжитого места. Я и не задумывался ни разу с тех пор о новых серьёзных отношениях. До этого дня.

Но в тот вечер её увел кто-то другой, к сожалению многих ребят и моей тайной радости. Я её боялся. Даже ни разу с ней не заговорив, я боялся самой возможности что-то к ней почувствовать. И поэтому был рад, когда мы оказались друг от друга далеко.

Я иногда слышал о ней — общаги рядом, общих друзей пара-тройка наберётся, поэтому новости доходили. Говорили о ней разное, но всегда такое, что заставляло недоверчиво хмуриться. То она с кем-то поспорила, что пробежит по бульвару в одной простыне, то вывернула дорогущий обед на голову местному мажору и завидному жениху, потому что ей не понравилось какое-то его высказывание... Раз я видел сам, как она купалась в фонтане на главной улице, вся в брызгах и завистливых взглядах. Стоящие неподалёку доблестные патрульные улыбались и обсуждали фигурку, облепленную мокрой футболкой. И фиг ей кто что сказал!

Мне тогда обидно было ужасно — если бы я полез в фонтан (чего я бы никогда не сделал, под страхом смерти или отчисления!), меня бы обстебали и штрафанули. Я тогда даже для интереса выяснил у друзей — это она с кем-то поспорила, что в фонтан полезет? А ни разу. Ей просто захотелось. И как некоторые люди умудряются делать всё, что им хочется, напрочь игнорируя весь остальной мир? Мне, наверное, никогда этого не понять.

***

А началось всё с того, что мой всегда чёткий и честный ноут позорно заглючил. И всё бы ничего, но как раз в этот момент он компилил, что привело меня в бешенство. Разобравшись с глюком, я заглянул в интернет и обнаружил на своей странице в сети кучу сообщений от друзей, что с моего адреса идёт спам в бешеных количествах. Вызверился ещё больше и полез разбираться. Программист я, в конце концов, или ламер какой-то?! Будут меня ломать тут всякие... Забив на лабу, я проторчал несколько часов над ноутом, выискивая нахала, посмевшего бросить вызов самому мне! И нашел. Мне подсадили вирус, корявенький, но рабочий, он в свою очередь подшаманил с социальной сетью, а оттуда полетел спам.

Поколупав вирус, ось и мозги более подкованным в этом деле друзьям, я нашёл свою цель — айпишник! И злобно потирая руки, бросился мстить. Засыпав весь комп обидчика мелкими пакостями, я даже подписался. На сообщении критической ошибки, выпрыгивающем с частотой раз в пятнадцать секунд.

Довольный собой, набодяжил кофе и сел доделывать лабораторные. Всё шло легко и быстро, я пришёл в хорошее расположение духа... настолько хорошее, что когда в мой адрес по аське полетели маты, я сначала обиделся, а только потом озверел. Какая-то неавторизованная Ксю осыпала меня проклятиями, причем трёхэтажными с загибом, причём так изящно и чисто по-литературному красиво, что я не удержался и спросил, на кого она учится. Поток ругани оборвался и мне сообщили, что это глубоко не моё дело, и что я вообще нехорошо поступил, кто как может, тот так и зарабатывает, а курочить ось за пару рекламок жестоко и бесчеловечно.

Тут уже вызверился я. И очень культурно и профессионально раскритиковал в пух и прах каждую несчастную строчку в её кустарном вирусе, а потом добавил, пусть скажет спасибо, что я вообще в суд не подал. Идею про суд она обсмеяла, а вот за собственноручно сотворённый вирус обиделась. Причем обиделась так, что я сам не заметил, как почувствовал себя злобным, мерзким и со всех сторон виноватым. Уже через пятнадцать минут мне было ужасно стыдно за свою выходку, особенно после того как она сказала, что хорошо мне, программисту, критиковать, а в художественном училище Delphi не преподают...

Короче, закончилось все под утро, когда мы, познакомившиеся и авторизованные, горячо прощались, а я честно обещал ей завтра прийти и помочь воскресить комп.

Спать совершенно не хотелось, я дополировал лабораторную и, чтобы убить время до утра, решил хоть посмотреть на свою новую знакомую. Вбил в параметрах поиска её анкетные данные из аськи, вдруг прокатит. Повезло с первого раза, я открыл её страницу, — так и есть, художественное училище, моя одногодка, — и залез в альбомы. И офигел. На меня с первой же фотографии смотрел мокрый зелёный человечек, в брызгах и в фонтане.

Я стянул наушники, со смешанными чувствами глядя на фотографию и ощущая, как за спиной добродушно хохочет Судьба, похлопывая меня по плечу.

***

Всё началось с того, что я порезался. Блин, человечество столько веков совершенствует приспособления для бритья, но до сих пор не изобрело ничего умнее острой железки! Злость почувствовала, что её приняли благосклонно, и стала закреплять позиции. Я подумал, зачем я вообще бреюсь? Я что, на свидание собрался, что ли? Нет. Нет, я сказал! И совершенно она мне не нравится, и ей понравиться я совсем не хочу. Надо было идти с грязной головой и двухдневной щетиной. Пусть сразу увидит, кто я такой — программёр с трёхлетним стажем!

Я вытерся и отошел от зеркала так, чтобы видеть себя по пояс, расправил плечи, выпятил грудь. Сделал морду «haste la vista, baby». Поржал. Не Том Круз, конечно, но сойдёт. Если сильно не присматриваться.

И чего я вообще парюсь? Помогу систему восстановить, пообщаюсь и домой пойду. Ну, если уж так повернётся судьба — потрахаемся и разбежимся. Хотя, лучше не стоит. Девчонка мне по аське очень понравилась, лучше оставить её в подругах.

Я кивнул сам себе, захватил ноут и пошёл знакомиться.

***

Всё началось с того, что я зачем-то спросил, есть ли у неё парень. Зачем я это сделал, я не понимал ни тогда, ни сейчас. Я всё равно ни на что не рассчитывал. Вблизи она оказалась ещё симпатичнее, чем на фотографии, на неё оглядывались, причем совсем не из-за цвета волос. Кстати, теперь она была фиолетовая с оранжевыми полосочками, и почему-то ей очень шло.

Она оторвалась от ноутбука, стоящего на коленях, подняла на меня свои серые глазищи... и я сразу пожалел о своём вопросе. Но он был уже задан, так что оставалось только ждать ответа и надеяться, что она не видит, как я покраснел.

— Нету. Я их не люблю, — она тряхнула фиолетовой гривой и вернулась к ноуту.

Моя челюсть не упала на колени только потому, что я крепко её держал. Глаза, к сожалению, руками не удержишь, и они вылезли на лоб так, что любой ракообразный, глядя на меня, схлопотал бы комплекс неполноценности. Она засмеялась, замахала руками:

— Нет, ты не то подумал! Я нормальная, просто парней не хочу заводить. Не нравятся они мне. — Ко мне дар речи пока не вернулся, поэтому возникшую паузу заполнила она: — Не надо на меня так смотреть! Просто я как гляну, как подруги с парнями мучаются — ну их нафиг. Одну любимый бьёт, другую ревнует к каждому столбу, третья со своим ругается каждый день, четвёртая своего тунеядца обеспечивает уже год, а он только ноет и на сторону гуляет. Ну их всех! С кем потрахаться я всегда найду, а серьёзные отношения... не хочу.

Да... Отличная философия! Девушка, которая сама зарабатывает деньги, трахает парней и пишет вирусы. Мне кажется, или мир рехнулся?

Она показала свои работы для училища, несколько набросков для души, отсканенных на компе. Мне понравилось. Я, конечно, не знаток живописи, но такое на стенку повесил бы с удовольствием. С этой фразы она долго смеялась, беззлобно обозвала программёрской мордой с прикладным мышлением и пообещала подарить одну из картин. Я нахально поймал на слове и через недельку стребовал свою честно выцыганенную картину — ночной вид на парк с моста. Она долго показывала другие — похоже, эту картину отдавать было жалко, но я был непоколебим и от своего не отступился. Эта картина до сих пор украшает мою спальню.

А в тот вечер мы заболтались, когда очнулись, было уже далеко за полночь, моя общага была закрыта, о чём я и сообщил Ксюхе, разводя руками. Она пожала плечами и пригласила в свою — как она успела объяснить, у них нравы попроще, впустят.

Когда мы входили, она сунула вахтёрше купюру, та подчёркнуто отвернулась, «не замечая» меня. Мне стало очень стыдно. Почему-то подумалось, что меня сейчас оттрахают и не перезвонят. А вот после этой мысли стало обидно. Я вздёрнул подбородок — щас, оттрахает она меня, как же! Не дам!

И сам чуть не рассмеялся от своих мыслей, хорошо, что она не умеет их читать. Мир точно сошёл с ума, но я ему уподобляться не собираюсь.

— Ты с чего смеёшься?

Я покачал головой, ляпнул:

— Да вот боюсь, что ты меня сейчас трахнешь, а завтра сделаешь вид, что мы незнакомы, — я расплылся в улыбке, демонстрируя, что шучу. Лыба получилась легко, а вот вернуть спокойное лицо было сложно. Мы так смеялись весь вечер, что мышцы лица одеревенели в улыбающемся состоянии.

— Да ну тебя, — она шутливо махнула рукой. — Не боись, не буду я тебя насиловать. Ты мне и так, в качестве друга, нравишься.

Я хмыкнул. Лучше бы она смутилась и обозвала меня дураком. А так, я себя чувствую теперь... как будто она сказала «спасибо, мне есть с кем спать». И вообще стало обидно. Как будто я даже спать с ней недостоин.

Я разогнал глупые мысли и одёрнул сам себя — нечего тут саможалением заниматься! Хотел друга — получай друга, ещё перед выходом думал о том же.

Она свернула в одну из дверей и щёлкнула выключателем. Вот тут я окончательно офигел. Кухня?!?

— В комнате девчонки спят, посидим тут. Ты кофе хочешь?

Дар речи у меня отшибло окончательно. Кухня, конечно, была очень даже ничего, даже пара табуреток имелась и подобие стола, но... Кухня?! Она меня в комнату даже не заведёт? Я не просто попал, я вляпался!

Она не дождалась ответа, пожала плечами и упорхнула. Вернулась с банкой и посудой, сделала кофе. Мы сели у подоконника, взяли чашки, тихо заговорили о чём-то приятном. Я даже смутно не помню, о чём, но было так хорошо... Я вдруг подумал, что мне давно уже не было так хорошо. Ни с кем. Ни с друзьями и пивом, ни с девчонками, ни самому. Посмотрел на неё — фиолетовая копна волос, сейчас связанная в узел и заброшенная за спину, синие длинные ногти, тонкие пальцы, обхватившие большую чашку. Маленький аккуратный носик, прикрытые глаза, на кончиках ресниц играет восходящее солнце...

Почему ты не любишь парней? Почему?

***

— Он её бросил.

Вот так оно и начинается...

Я сделал вид, что мне всё равно, что я отвечаю просто чтобы поддержать беседу:

— Да? Давно?

— Года полтора назад, — девушка откусила пирожное, добавила: — Они почти четыре года встречались, со школы ещё. Там такая любовь была — мама дорогая! Она его рисовала постоянно, стихи ему писала, песни пела... Ты её стихи читал? — Я покачал головой. — Попроси её, она даст. Большинство, конечно, муть, но есть такие стихи! Слав, честно, я не из слезливых, но над несколькими я ревела. Честно-честно. А он её тоже очень любил. Они вообще не ссорились, она никогда ему не изменяла, прикинь? А за ней толпами бегали, с её-то четвёртым размером! В общем...

Я не перебил, хоть и считал, что не в размере дело. Хотя грудь у неё... да. Я проморгался, отгоняя навязчивые видения.

Девушка Егора оказалась неисчерпаемым источником информации. Она знала всё про всех, кто с кем, когда и каким образом, причём сама не была знакома ни с Ксюхой, ни с её бывшим. Ещё и стихи откуда-то читала. Мистика!

В общем, всё что надо, я тогда узнал. Не просто так она парней не любит. Тот её бывший, как оказалось, начал гулять, потом бросил её, потом через полгода хотел вернуться... но за эти полгода она в полной мере вкусила прелесть свободной жизни и возвращаться к нему не пожелала. Как и заводить нового. Фаворитов она меняла стабильно, относилась к ним как к домашним животным, с непрошибаемым пофигизмом и неизменной философией «что-то не устраивает? Свободен!». Хотя, девчонка Егора намекнула, что вроде был кто-то серьёзный, но кто, никто не знает. Даже она. Вот так.

Мы общались с Ксюхой по аське, иногда гуляли по сонному городу, я понимал, что она становится мне всё ближе, что знает меня, пожалуй, даже лучше, чем Егор и родители. Понимал, что холодная пустота внутри меня заполняется понемногу чем-то тёплым и пушистым, что постоянно меняет цвета и резонирует в ответ на звук её голоса.

А ещё я понимал, что я не попал. И даже не вляпался. Я влюбился, а это гораздо, гораздо хуже.

***

Всё началось с того, что она позвонила посреди пары. Я конечно не супер-ботан, но и не настолько разгильдяй, чтобы болтать по телефону в аудитории во время лекции, поэтому тихо вышел и ответил.

— Славка... — Голос у неё был хриплый и настораживающе дрожал. На тот момент мы общались уже почти год, я научился улавливать малейшие изменения её интонации. — Ты сильно занят?

— Я на паре. Что случилось?

— Ты можешь приехать? Сильно важная пара?

— Да нет, просто лекция... Что такое?

— Да... просто настроение паршивое. Приезжай, а?

— Хорошо, приеду. Взять что-нибудь?

— Нет, ничего не надо. Просто приезжай.

— Двадцать минут дай мне.

— Хорошо, я жду.

У неё накрылся красный диплом. Какая-то старая дрянь раскритиковала её курсовую и упёрто ставила трояк за отличную работу. Картину Ксюха перерисовывала уже пятый раз, передо мной на столе лежали четыре рамки с на мой взгляд идентичными пейзажами города. Разницу я заметил только тогда, когда она ткнула пальцем в какие-то не растушёванные линии, тени разной мягкости, направление мазка и прочую узкоспециальную лабудень. Оттенок зелени, который якобы является грубой ошибкой, я вообще не отличил, сколько ни пучил глаза. Ксюха объяснила это тем, что мужчины вообще различают меньше цветов. Я не обиделся. Я ответил, что мне главное — цифры с буквами различать.

Она уже успокоилась, вдоволь наревевшись на моей груди, умяв половину торта, предусмотрительно притащенного мной, и обматерив дуру-профессоршу, которую кроме дензнаков никакие картины не устраивают.

Я предложил помочь с деньгами, за что чуть не получил по морде. Ладно, сглупил, исправлюсь. Было до того неуютно видеть эту сильную и умную девчонку зарёванной, что в голове роились мысли одна другой фантастичнее. Пойти к этой профессорше и заплатить, чтобы никто не узнал; пойти к декану и настучать на профессоршу; или вообще, заплатить сразу декану, пусть он дрюкнет профессоршу самостоятельно.

Конечно же, ничего этого я не сделал. Ксюха воспряла духом, мы вместе доели торт и сменили тему. Когда я уходил, уже на пороге она вдруг поднялась на цыпочки и крепко меня обняла:

— Славка... ты такой классный. Ты даже не представляешь, какой ты классный! Спасибо тебе.

Она подняла голову, посмотрела мне в глаза своими опять заблестевшими бездонными серыми озёрами... и я сорвался. Не знаю, какой чёрт меня дернул, что это было вообще, но я понял, что я это сделаю. Сейчас.

Её губы пахли кофе. Я к ним едва прикоснулся, только успел почувствовать их мягкое тепло... Она дёрнулась, отодвинулась от меня, влажный блеск в глазах вдруг стал холодным.

— Славка, ты чего?

У меня в голове шумело, я не был уверен, что смогу связно говорить, потому просто пожал плечами и отвёл глаза.

— Слав, мы же друзья?

Я опять пожал плечами. Было зверски обидно. Так сильно хотелось разреветься мне только в далёком садичном детстве, даже в школе меня так сильно обидеть никому не удавалось. Наверное, моя каменная морда показалась ей недостаточным ответом.

— Слав, мы же просто дружим, да? Ты же сам говорил, что я для тебя просто друг?..

-Ты не хочешь заводить парня? — Я сам не узнал свой голос. Так мог бы говорить подъёмный кран, таща из болота бегемота. Мне было тяжело даже дышать, говорить было вообще невыносимо.

Она покачала головой:

— Не хочу.

— Почему?

— Потому что... — казалось, она сейчас опять расплачется. То пушистое и тёплое, что вот уже полгода жило в моей груди, больно сжалось, задрожало... — Слав, сколько ты знаешь хороших, крепких пар? Счастливых? Тех, что давно вместе и доволен жизнью и друг другом? — Я молчал, она смотрела в пол. — Я их знала много. Да, они встречаются, у них всё хорошо, а потом — раз! — и они не встречаются, и всё у них плохо. Год, два, пять... и всё. Те, что держатся, тоже не от хорошей жизни, кому-то детей делить не хочется, кому-то жить негде или не на что, кто-то просто панически боится остаться один, потому что это — не как все, это одиночки, они ущербны. Я не хочу так. У меня нет необходимости жить за чей-то счёт, я не хочу замуж, я не хочу детей, я не хочу кого-то любить! — Слёзы всё-таки опять покатились, я попытался обнять её за плечи, она отстранилась, вытерла лицо рукавом. — У меня был парень, Слав. У нас всё было отлично, великолепно! Четыре года. А потом он меня бросил, потому что я ему просто надоела! А теперь ты... мы же друзья. Славка, ты такой классный, я не хочу портить дружбу с тобой каким-то банальным сексом! А в любовь я, извини, не верю, ни с первого взгляда, ни до гроба. Не верю. Если ты хочешь чего-то в этом роде, давай сразу попрощаемся и не будем портить друг другу жизнь.

Пушистое тепло в моей груди свернулось в клубок и заплакало. Жгучими раскалёнными слезами, оставляющими волдыри, не желающими высыхать... Я никогда не умел врать. Мне это все говорили, от мамы до учителей. Но сейчас это было очень нужно. Я сделал титаническое усилие и выдавил из себя беззаботную, чуть виноватую улыбку:

— Да не хочу я с тобой встречаться, расслабься. Просто, ты на меня так посмотрела... Я подумал, тебе это нужно. Такой стресс, ну... Я наверное просто неправильно понял, извини. Я больше не буду, — я поднял ладони, — обещаю.

— Правда? — Она шмыгнула носом, сунула руки в карманы. — Хорошо... Слушай, я так испугалась. Был у меня один такой... друг. Ты мне как пацан, я тебя уважаю, тра-ля-ля, тополя... А потом веник цветов и выходи за меня замуж. Жуть какая-то.

— Да... — я даже улыбнулся. Это был подвиг. Казалось, кожа сейчас лопнет на щеках от напряжения. Долго я этого не выдержу. — Ладно, Ксюх, мне пора.

— Да, хорошо, — она дёрнулась ко мне, потом дёрнулась от меня, замерла. — Слушай... а давай больше не будем? Ну там обниматься, за руки браться и всё такое? От греха подальше. Договорились?

— Договорились, — я помахал ей рукой, — пока.

Её виноватая улыбка исчезла за закрытой дверью, я спустился по лестнице, кивнул вахтёрше, сбежал по ступенькам в мутную хмарь зимнего вечера. С неба сыпалось что-то мокрое, люди смотрели под ноги, а не друг на друга. Ну и хорошо. Лицо замёрзло в спокойной каменной маске, болезненно-сухие глаза жёг ветер. А внутри плакала навзрыд моя Любовь, ещё такая маленькая и неокрепшая, совсем не готовая к таким ударам.

Плачь, плачь... Давай, не стесняйся, милая, всё равно кроме меня никто не видит, а меня тебе стесняться нечего. Твои кислотные слёзы прожгут моё сердце, лёгкие, завязнут в солнечном сплетении, оставят шрамы, корявые волдыри, которые смогут увидеть только самые близкие люди, и те не поймут, что это такое. Плачь, Любовь. Сжигай меня. Да хоть убей!

Только не уходи. Никогда не уходи. Никогда...

***

Вот так оно и началось, и продолжалось ещё два года. Мы общались, гуляли, помогали и поддерживали друг друга, закончили учёбу, нашли работу. Я даже успел сменить старую работу на более интересную и высокооплачиваемую, хорошо получал, снимал неплохую квартиру в центре, совсем недалеко от Ксюхи, понемногу копил на свою собственную. Она трудилась художником-декоратором в драмтеатре, зарабатывала поменьше, зато постоянно рисовала и выставляла свои картины на интернет-аукционах. Иногда их брали за большие деньги, тогда мы ходили в пиццерию или кафе.

Ещё я постоянно слушал о её «мальчиках», так она их называла. По её рассказам, существа это были недалёкие и примитивные, но зато самовлюблённые и с непомерными амбициями, она их делила на «хочу», «ну, ничего так» и «надоел». Особо упорным «надоевшим» я пару раз бил морды, за что меня кормили домашним пирогом и называли умничкой.

Любовь чувствовала себя... живой. Больной, но не смертельно, как инвалид, давно привыкший к своей боли и старающийся на ней не зацикливаться.

Иногда Любовь плакала. Но тот кусок меня, что её окружал, уже успел превратиться в сплошной ожёг, поэтому кислотные слёзы уже не причиняли столько боли.

Иногда Ксюха улыбалась мне, тепло и ласково, и тогда Любовь грелась в её улыбке, как старый дворовой кот, облезлый и страшный, которого даже за деньги никто не погладит, греется на солнце — единственном, кто может дарить ему тепло.

Я жил, по старой привычке готовясь к тому, что проживу всю жизнь в качестве бесполой подружки, способной поднять столитровый бидон или набить кому-то морду. Ну или что однажды она придёт и пригласит меня на свадьбу. Во втором случае я думал, что убью Любовь. Ну или выгоню, что одно и то же. А умру я сам после этого или нет, кто знает? Может, будет даже лучше... Готовился я, конечно, к худшему, но Любовь, в отличие от меня, умела надеяться, смело и безосновательно, как могут только маленькие дети. Надеяться, что однажды я выпущу её из заточения и её погладит по пушистой шёрстке тонкая Ксюхина ладошка.

***

Всё началось с того, что она опоздала. Я цедил минералку вот уже десять минут, официанты неодобрительно на меня поглядывали. Сквозь стеклянную стену было хорошо видно улицу и я сканировал её взглядом не переставая. Когда у входа остановился огромный чёрный мотоцикл и с него спрыгнула Ксюха, я старательно протёр глаза. Она сорвала шлем, из-под него водопадом высыпались свежеокрашенные смолисто-чёрные волосы, она закрепила шлем на багажнике и развязно поцеловала сидящего за рулём накачанного лохматого парня.

Я чуть не взвыл. Не знаю, как с такой жизнью можно остаться ревнивым, но я смог. Этот... этот! Целовал мою Ксюшку, обнимал, лапал её! Зарывался пальцами в волны густых волос... Я никогда так не делал!!! Сердце заколотилось как чокнутое, хоть бы он поскорее ей надоел! Тогда можно будет набить ему морду. Наглую, смазливую морду. И нос сломать, по-любому. И пофиг, что он тяжелее меня килограмм на тридцать. Я согласен был валяться в больнице в виде мумии хоть год, лишь бы приложить его по этой физиономии, улыбается он ей, урод! И пальцы все ему переломать...

По-моему, дым, который из меня шёл, видело всё кафе. Ксюха впорхнула бабочкой, увидела меня, бухнулась на стул напротив:

— Привет! Видел?

Я кивнул. Все видели. Сидит один лох в кафе, к нему привозит девушку другой, а тот первый делает вид, что так и надо. Хотя, теперь, когда она чёрная, мы можем сойти за брата и сестру.

— Его зовут Волк, он байкер, и он так целуется!

Я не знал, что можно так быстро возненавидеть целую кучу людей всего лишь из-за любви к определённому виду транспорта. Оказывается, можно.

— Он такой классный! У него Харлей, он его сам собирал, прикинь? До последнего винтика! Круто?

— Угу.

Нет, перед тем, как его бить, я сначала расхреначу монтировкой его драндулет. Пусть помучается.

— Он весит почти сто пятьдесят килограмм!

— Волк? — хмыкнул я.

— Харлей! — рассмеялась Ксюха. — Волк весит сто десять.

Точно, ровно на тридцать килограмм. Как я угадал.

— Правда, у него классная фигура? Он свой байк поднимает вот досюда! — она показала рукой где-то на уровне ключиц, — говорит, что может выше, но боится что упадёт.

Она опять захихикала. Я непроизвольно напряг руки... От студенческого увлечения штангой остались только лёгкие воспоминания. Да, похоже, монтировкой я буду обрабатывать не только Харлей.

— Как он тебе?

Я пожал плечами:

— Да как все.

— Думаешь? — смутилась она. — Ну не знаю... мне нравится. Ладно, сколько у нас ещё до фильма?

— Сеанс в семь. Десять минут ещё.

А завтра в семь я пойду в спортзал. Потому что монтировкой махать хочу долго и качественно.

***

Всё началось неожиданно. Мне позвонил неизвестный номер, на том конце оказалась девушка, голос у неё был приятный и очень взволнованный.

— Здравствуйте. Святослав?

— Просто Слава. Что вы хотели?

— Я Карина, подруга Оксаны...

— Что-то случилось? — мне поплохело, монитор поплыл перед глазами.

— Нет, ничего. Она не у вас?

— Нет. Что такое?

— Я не могу её найти. Мы должны были идти в театр, а она не пришла. Я стала звонить, а она не отвечает. Просто это на неё не похоже, она всегда приходит...

— Я знаю. Родителям звонили?

— Звонила, не у них.

Хреново... Я поморщился, это мне тяжело было произнести.

— Волку этому драному звонили?

— Нет, у меня нет его номера.

— А у кого есть?

— Ни у кого нету. Она его ни с кем не знакомила, — девушка смутилась. — А вы не замечали, она в последнее время такая... не такая какая-то?

Я задумался.

— Похоже. Вы тоже замечали?

— Ну, она не особенно это показывает, вы же её знаете, дождёшься от неё... Но я её знаю очень давно, с садика, и я вижу.

— Карин, давайте встретимся? Обсудим, где она может быть и что с ней творится.

— Ну... где?

— Хотите в кафе? А можно у меня. Я совсем рядом с театром.

— Давайте у вас.

— Хорошо, я встречу.

***

Карина оказалась симпатичной блондиночкой, на ней было шикарное красное платье, много украшений — в театр собирались. И почему Ксюха со мной в театр никогда не ходила?

Я провёл девушку к себе, постеснялся совать тапочки, сказал проходить в обуви. Предложил чай. Карина поморщилась на дешёвый пакетик, но отказываться не стала, вежливая, блин, какая! Меня это зацепило, я ляпнул:

— Если я хочу хорошего чая, я иду к Ксюхе.

— А если она хочет — она идёт ко мне! — парировала Карина, я прикусил язык. — Она говорила, вы разбираетесь в кофе?

— Хотите кофе? — Она кивнула, я достал турку. — Может, на «ты»?

— Давай, — с облегчением вздохнула девушка, помялась, потом сбросила туфли и влезла на мягкий диванчик с ногами, смущенно пожала плечами, — натёрли.

Я хмыкнул:

— Ксюшка тоже всегда с ногами залазит. Когда ты её в последний раз видела?

— Ой... недели две назад. У каждой своя работа, свои мальчики, друг на друга вечно времени нет, — она махнула рукой, не заметив, как меня передёрнуло от слова «мальчики». Все женщины — рабовладелицы. — Но мы вчера созванивались, договаривались, она купила билеты... А сегодня телефон недоступен и её нет. Я полчаса прождала.

— Всего лишь полчаса? Так может, она уже пришла?

— Мы договаривались на семь двадцать, я опоздала на десять минут и прождала ещё тридцать. А Ксюха никогда не опаздывает.

— Да ладно, — я поморщился, вспоминая Волка. — Вот буквально неделю назад я прождал её десять минут.

— Это ты! — сверкнула глазами Карина. — А ко мне она никогда не опаздывает, я знаю её пятнадцать лет!

Я немножко офигел. Решил не спорить. Она выдохнула, взяла протянутую чашку, отпила, подобрела:

— А ты когда её видел?

— Вчера, часа в три. Я её случайно встретил, она за хлебом шла. Поболтали, пока до магазина дошли, потом я дальше пошёл. Ничего странного вроде не было... Ну, она была без настроения, но сказала, что просто голова болит.

— Нифига вы не понимаете девушек, и не поймёте никогда. Если для вас «без настроения» и «голова болит» это одно и то же, то что дальше говорить. — Она помолчала, с наслаждением понюхала кофе. — У неё это «без настроения» что-то затянулось. Я знаю её обычные приступы чёрного юмора и матерного рэпа, но на этот раз, по-моему, всё серьёзней. Ты стихи её читал?

Я задумался. Когда-то она мне что-то зачитывала, мне вроде даже понравилось, но это было настолько давно... Да и учитывая мою любовь к чтению — максимум двенадцать страниц, только технические справочники, и только если припрёт... Она поняла, что мне не нравится, и перестала напрягать. Я знал, что она выкладывает стихи на какой-то сайт, но ни разу там не был.

— Не читал.

— Что ты за друг... — Карина покачала головой. — В стихах душа. А у неё в последнее время все стихи — сплошной мрак и безысходность. Она даже Волка этого завела, по-моему, чисто из соображений тьмы и мрака — ночь, чёрные мотоциклы, лакированная косуха, рёв движка со снятым глушителем...

Я вернул рукой на место вползшие на лоб брови — Ксюха вирусы пишет, Карина знает, что такое глушитель... Интересно, какие у них остальные подруги?

— Так что она, этого Волка не любит? — Ну скажи, скажи что ей на него наплевать, пожалуйста...

— Да нет наверное. — Карина взлохматила чёлку. — Я подозреваю, что как раз с этим Волком у неё всё будет серьёзно. Да он классный, она фотки показывала, — она заулыбалась, — высокий, накачанный, волосы такие шикарные. И Ксюха говорит, очень умный, она это любит. Обещал ей мотоцикл собрать. А его зверюгу она уже водит, ты бы видел, как это смотрится — здоровенный мотоцикл и на нём наша маленькая худенькая Ксюшка, так прикольно.

Мне прикольно не было. Совершенно.

У Карины зазвонил мобильный.

— Да. Привет. Да я тут... да, сейчас иду, — она положила трубку, улыбнулась: — Ксюха. У неё мобильный сломался, орёт как баньши, говорит — ждала меня в семь двадцать, потом пошла внутрь. А я её внутри не искала, не додумалась. Ладно, побежала я, а то она меня убьёт. Спасибо за кофе и извини, что напрягла.

Я проводил девушку до двери и задумался.

Включил компьютер, залез на Ксюхину страницу, поискал ссылку на стихи. Ничего так сайтёночек, скромно оформлено, дохренальйон читателей... А вот и Ксюхино творчество. Много. От количества названий мне стало плохо, если я буду всё это читать, я чокнусь через двенадцать страниц. Я вздохнул и открыл стих с самой свежей датой.

«В тёмном доме полном дыма Просто задыхаюсь. Кем мы стали, кем мы были — Виновата, каюсь...»

И это только начало. Дочитывать не стал, перешёл на следующий, начал читать с середины:

«...И не видит как тихо я Растворюсь в неизбежности. Что ж ты делаешь, боль моя?! Моя ласково-нежная...» *

Никогда не понимал таких стихов. Нет чтоб чётко и ясно: если — то — иначе... Нет, надо навернуть кучу непоняток! Я закрыл ноут и ушёл на кухню.

Если с этим Волком будет что-то серьёзное... Дальше мысли обрывались. Что тогда? Монтировку достать не проблема, но я подозреваю, что побитого его Ксюха любить не перестанет. Хреновая ситуация вырисовывается. Приглашения на свадьбу я не выдержу.

На кофе вздулась шапка пены, я нацедил полную чашку и ушёл думать.

***

Всё началось с того, что троллейбус сломался. Дождь прекращаться и не подумал, я втянул голову в плечи и выбежал под его холодные струи. Да ладно, всего полторы остановки, ещё не темно, ещё не осень... дойду. И приду мокрый и дрожащий, всё отлично, как и заказывали. Хотел — получай. Нужно быть осторожнее в своих желаниях.

А дождь не такой уж и холодный. Я мерил лужи широкими шагами, на глаза попался магазинчик — зайду, возьму сладкого. Много возьму, чтоб на всю ночь хватило.

А лето уже заканчивается. Днём, на солнце, это ещё не заметно, а вечерами — уже да. Темнеет раньше. Закат обещал быть кроваво-красным, облака уже сейчас отливали недобрым багрянцем, ветер...

Показался её дом, панельная шестнадцатиэтажка, окружённая высоченными деревьями, в её окне горел свет. Я расслабился — значит, она дома, не зря тащился.

Лифт натужно загудел, когда они так делают, мне прямо стыдно каждый раз за свои восемьдесят кило плюс ботинки. Хоть и технарь, и убеждённый материалист, всё равно вечно присваиваю механизмам человеческие качества. На потолке было одним и тем же почерком накарябано «NTL», «Алиса» и «Толкин». Да, разносторонне развитые жильцы в этом подъезде. Лифт дёрнулся и замер, двери разошлись, на меня с одинаковыми злобными мордами уставились толстая бабка и толстый пекинес...

Бывает. Я прошёл к Ксюхиной двери, позвонил. На звонке синела полоса изоленты, я знал, что точно такая же есть внутри на динамике — сам делал. В прошлом году, когда этот раритет шестьдесят лохматого года стал глючить. На данный момент этот звонок занимал третье место по древности из всего, что я когда-либо ремонтировал, выше стояли только дедов патефон и лично откопанный в гараже ламповый транзистор.

За дверью послышались неровно шаркающие шаги — тапки на ходу надевает. Я улыбнулся. Она открыла, отбросила с лица розовую чёлку, с обречённым стоном уткнулась лбом в косяк:

— Слав... извини, тут такое творится. Заходи. Только не разувайся, здесь грязно.

Я вошёл, осмотрелся — не так уж и грязно. Мокро разве что, из коридора видно плавающую по кухне дорожку, вот там грязно, да...

— Что случилось?

Она махнула рукой, поморщилась:

— Сейчас расскажу... Пойдём в спальню, я уже видеть всё это не могу, достало.

Мы прошли во вторую комнату, спальней это можно было назвать с натяжкой, от спальни здесь только матрас с постельным в углу на полу. Это была скорее мастерская — в центре комнаты возвышался мольберт с какой-то картиной, сейчас накрытой куском измазанной в краске материи, вдоль стен стояли старые и новые картины, некоторые из них я никогда не видел. На одной был изображён пирс, уходящий в море, а по пирсу нёсся на байке улыбающийся парень в кожаной жилетке и штанах, но босиком. Прорисовано всё было до последнего стелющегося по ветру волоска, руки она ему накачала, пожалуй, даже сильнее, чем на самом деле. А от края пирса начинался призрачный мост в небо, в облаках угадывались ворота, из-за которых бил золотой свет.

— Нравится?

— Летящий вдаль ангел? — Я хмыкнул. Картина была хороша, вот только глобально... боюсь, я был необъективен.

Она кивнула:

— Да, похоже? Я в последнее время «Арию» слушаю...

Я посмотрел на её чёрно-розовые волосы:

— Правда?

— Ага, — наезда она, по ходу, не поняла. Ну ладно.

— Что у тебя случилось?

— Колонка взорвалась, — она увидела мои квадратные глаза, дёрнула подбородком: — Да не так оно страшно, как говорят. Всего-то грохнуло немного, полная кухня пара, по щиколотку воды, соседи снизу в бешенстве, хозяйка квартиры звонит соседям... потому что мой мобильный залило, в нём кнопки не работают. Всё нормально уже. Воду отключили, причём какой-то идиот отрубил холодную воду во всём доме, газ я сама отключила... Нормально. Жить можно.

Я покачал головой:

— Да... А я печеньки купил.

— Круто, — она улыбнулась, махнула рукой на застеленный матрас: — Садись, сейчас я чай сделаю.

— Хочешь, я с тобой схожу?

Она пожала плечами:

— Там не очень приятно находиться.

Я фыркнул и стал обувать оставленные на входе в комнату мокрые ботинки. В кухне и правда было жутко, колонка висела косо, всё было залито водой. Ксюха воткнула электрический чайник подальше от колонки, налила воды из баклажки, я выбрал из шкафа чай.

— Блины хочешь? Только они холодные, — я закивал, взял варенье. Её блины я грыз бы даже замороженными.

Варенье опять пришлось открывать, она всегда жестоко поступала с металлическими крышками. Открыть не хватало сил, поэтому она брала злостью — крышка прорезалась ножом так, чтобы можно было просунуть чайную ложку, варенье съедалось, а пустая банка с крышкой дожидалась меня... ну или кого-то другого. Но об этом я старался не думать.

Мы взяли чашки и всё остальное, вернулись в спальню, уселись на покрывало, она отхлебнула чай:

— А у тебя как дела?

— Да как раньше, — я пожал плечами. — Взял левый проект, уже доделываю, видюху новую купил, — я улыбнулся, опустил глаза, — «Зов Припяти» прошёл.

Она хихикнула:

— А я сейчас почти не играю, рисую много. Допьём, покажу парочку новых работ.

Я кивнул на мольберт:

— А сейчас что рисуешь?

Она покачала головой:

— Эта не закончена, не покажу.

— А стихи новые есть?

Она вскинула брови:

— Ты же не любишь стихи?

Я пожал плечами:

— Почему не люблю? Люблю.

— Ни фига ты не умеешь врать, — она прищурила один глаз, — и никогда не умел. — Я промолчал, уставившись в чашку — не стоит завираться ещё больше. Ксюха вздохнула: — Не пишется в последнее время. А если пишется, то такая муть, ну её нафиг. Рэпак матерный, жестко нелитературный, свободная форма, не поймёшь — то ли стих, то ли песня, то ли вообще чёрт знает что... Вообще в жизни чего-то так... неуютно.

Она передёрнула плечами, обхватила чашку, грея руки. Я не понимал, какие проблемы могут быть в жизни у человека, способного послать на ... хоть британскую королеву и игнорировать весь мир, если он не заслуживает внимания. Не понимал, хоть убей.

Но пушистая Любовь дёрнулась к ней, прижала сердце, больно сдавила лёгкие. Ксюшка мёрзнет. А Любовь большая, пушистая, она обернёт собой и согреет... если я её пущу. А я не пущу. Потому что обещал.

— Как там Волк?

— Да так, вроде ничего. Странный он какой-то. Хочет сильно много, — я посмотрел на её смешную футболку с Микки-Маусом, туго облегающую где-то в районе ушей Микки. Удивительно, чего этот Волк хочет? Ненормальный, блин... — И вообще он говорит сильно много... ерунды всякой. — Она стала кривляться и цитировать: — «Я уже взрослый мужик, мне семью пора заводить... ты так классно готовишь, у тебя бёдра широкие, рожать будет хорошо». Нет, скажи, это нормально? Байкер с философией дорога-пиво-свобода говорит о семье и детях! Сам пусть рожает, если так хочет!

Она яростно захрустела печеньем. Я умилился — обидели ребёночка! Она тут в дорогу-свободу решила поиграть, а её рожать заставляют! Негодяй какой.

— Хочешь, я ему морду набью?

— Не, — она улыбнулась, окинула меня взглядом от бровей до пряжки пояса, — ты мне живым нравишься.

А вот на это я обиделся. Я уже месяц в спортзал ходил, намного больше, конечно, не стал, но пузо подобралось и плечи расправились. А для программёра и это — подвиг.

— Ты меня плохо знаешь, — сделал морду ящиком я.

— Я хорошо знаю его. Он бушидо занимается с пятнадцати лет, а до этого на что только не ходил, включая регби и греко-римскую. Да и вообще, с чего ты взял, что его надо бить? Он мне нравится.

Вот с этого и взял. Бушидист, блин... Против лома нет приёма.

— А мне не нравится.

Ксюха фыркнула:

— Знаешь, он почему-то ни одному моему мальчику не нравится! С чего бы это, а?

— Я не твой мальчик, — рыкнул я, сразу понял, что прозвучало грубо, прикусил язык. Она вскинула на меня испуганные серые глазищи... красные, как будто плакала недавно, я смутился: — Извини, я не хотел так резко. — Она уткнулась в чашку, промолчала. — Я правда считаю, что он тебе не пара.

— Почему это?

— Тебе нужен кто-то, кто будет тебя любить... кто сможет изменить твою жизнь к лучшему!

— И он не подходит, да? — Это была ирония, но я не стал обижаться, а только удвоил усилия:

— Ну вот где он сейчас? У тебя проблемы, у тебя плохое настроение, он должен — по идее, — быть здесь, рядом. Где он? — Я насмешливо повертел головой: — Волчара, ау!

— Я не стала ему звонить. Он с друзьями собирался на сейшн в другой город, ночью гонки, днём концерты... Я решила его не беспокоить.

Офигеть! Меня, значит, можно с пары срывать из-за плохого настроения, а крутого байкера из-за аварии от гулянки отрывать нельзя! Я фыркнул, покачал головой:

— Ты решила... Знаешь, почему? А я знаю. Потому что заранее знала, что он не приедет, и не хотела лишать себя сладких иллюзий! Ксюх, это плохая философия. Я люблю тебя, я хочу для тебя только хорошего, — голос даже не дрогнул, а вот Любовь внутри разрыдалась такими ядрёными слезами, что прожгло даже мою дублёную шкуру.

— Любишь... — она согнулась над чашкой, нервно хмыкнула. — Слав, ты мой самый-самый лучший друг, ты меня знаешь, пожалуй, даже лучше, чем Каринка... в некоторых вещах. Вот скажи мне, что во мне не так?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, объективно.

— Объективно — ты самый необычный человек из всех, кого я знаю! Что ты хочешь от меня услышать?

— Почему меня никто не любит? — Я вздрогнул, поднял брови. — Не надо на меня так смотреть... это правда. Мальчики не считаются, это не любовь, это так... «хочу» плюс «мне все будут завидовать». И родители не считаются, они знают, что всё в порядке, и им хватает. А хочется чтобы кто-то... по-настоящему, понимаешь? — Она поставила чашку на пол, вдруг улыбнулась. — Я собаку хочу. Водолаза.

Если это логика, то я — верблюд! Убейте меня об стену, я никогда не пойму женщин!!!

— Ты же говорила, что не веришь в любовь? — Любовь недовольно заворчала, я её понимал, попробовал бы мне кто-нибудь сказать, что не верит в меня.

— Наверное, и не люблю никого поэтому. И меня никто не любит тоже поэтому, — она фыркнула, развела руками: — Любовь на меня обиделась и повернулась ко мне задом! — Моя Любовь заскулила, задёргалась, вот же я, я не отвернулась, погладь меня! Я напрягся, утихомиривая её. Я не знал, что ответить.

— Славка, а ты смог бы со мной встречаться? Я знаю, что я не подарок, что создаю вокруг хаос и вообще... Смог бы?

Я офигел. Эх, всё равно врать не умею.

— Лёгко.

— Да ладно! — она рассмеялась. — Я бы постоянно задерживалась на работе, устраивала истерики и изменяла!

Я фыркнул, сделал нахальную морду:

— А, ерунда. Истерики твои я видел, не истерики, а одно название, — теперь фыркнула она, я улыбнулся. — А изменять у тебя бы просто сил не хватило, даже твоих неисчерпаемых!

Она рассмеялась, я поддержал. Решил не останавливаться на достигнутом:

— А ты бы смогла? Я же скучный программёр, нудный и унылый. Засяду за комп и не буду на тебя внимания обращать.

— Ага, ага, унылый он. У меня уже пресс болит смеяться, такой унылый. Вот зайду к тебе в одном фартучке с горячими блинчиками на подносе! Хоть на что-то одно, а среагируешь!

— О, это да! — Я вдруг осмелел немеряно, мой личный чёрт дёрнул меня с богатырской силой, я подсел поближе и обнял её за плечо, посмотрел прямо в её смеющиеся удивлённые глаза: — Так может, давай попробуем? Вдруг получится?

Мою руку она не убрала. Я сидел как пьяный, с таким фейерверком эмоций, что разобрать что-то конкретное в этом месиве было сложно, и тут она...

— Слав, ты чего?

Меня как будто окатили ведром ледяной воды. Опять. Любовь сжалась, задрожала... Я понял, что второй раз этого не выдержу. Поэтому пойду до конца.

— Ксюш, я люблю тебя. — Я обнял её второй рукой, какая же она маленькая... — Я очень тебя люблю. Давно. Наверное, с первого взгляда, только тогда я этого не понял. Если ты будешь со мной, я разгоню к чертям всех твоих мальчиков, я всё сделаю, лишь бы ты была счастлива. — Она молчала, тень от длинных ресниц падала на щеки. — Соглашайся. Я больше так не могу. Ходить рядом с тобой и не сметь за руку взять — это чересчур. Если ты откажешься, ты больше никогда меня не увидишь.

А полегчало. Как будто я несколько лет ходил в тугих повязках из-за сломанных рёбер, а теперь наконец снял и вдохнул полной грудью. Даже если откажется, хуже уже не будет. Ну, пострадаю пару лет, потом пройдёт. Мужик я, в конце концов, или тряпка? Сколько можно.

Она задрожала, убрала мои руки, отодвинулась и посмотрела на меня маленьким затравленным зверьком:

— Слав, я не люблю тебя.

Мир взорвался. С грохотом, жаром и землетрясением. В глазах рассыпались чёрные искры, пол и потолок пару раз поменялись местами...

Потом я понял, что всё ещё сижу на её кровати, сжимая кулаки. Нет, мир всё ещё жив. Взорвалась моя пушистая Любовь, грудь горела, как будто её вскрыли и залили спиртом, в голове шумело. Я поднялся, обулся и вышел вон. Сбежал по лестнице, ничего вокруг себя не замечая, семь этажей, круги, круги, круги... На улице бушевал дождь, плевать, я вышел во двор, добрёл, спотыкаясь, до спрятанной в зелени детской площадки, сел на низкую лавочку, подставил лицо дождю. Капли лупили по щекам, вот тебе, получай. Не плакалось. Я настолько привык, что за меня плачет моя любовь, что сам разучился это делать.

Шёл дождь, шло время, шла парочка под зонтом.

Мокрые насквозь, у парня один рукав можно было выжимать, у девушки то же самое было с другой стороны. Они смеялись. Остановились прямо напротив меня, целовались, девушка обнимала его сухой рукой, парень отвёл свою мокрую за спину, второй удерживая зонт... Счастливые.

В груди горели и воняли паленой шерстью ошмётки Любви. Противно. Если бы я мог брезгливо отодвинуться сам от себя, я бы это сделал. Меня стало подташнивать, в паре кварталов шибанула в громоотвод молния, в небе треснуло, загрохотало, взвыли сигнализации на стоянке. Я пожалел, что никогда не курил. Хоть чем-нибудь бы заняться...

Шёл дождь, шло время, шли сапожки к сумочке симпатичной девушки. Девушка говорила по телефону, улыбалась кому-то... Убейте меня, мне некому улыбаться!

Шло время. Шло, шло, шло...

На седьмом этаже с грохотом распахнулось окно, на карнизе показалась встрёпанная фигурка в яркой футболке. Сердце остановилось. Девушка выпрямилась, раскинула руки и смело шагнула вниз...

Я вдруг оглох. Сердце не билось уже целую вечность, ветер раздувал чёрно-розовые волосы и футболку с Микки-Маусом. Я отчётливо понял, что ничего не успеваю, совершенно ничего. Я бесполезный неудачник. А она умрёт. Как хорошо, что асфальт под её окнами от меня закрывают деревья. Если я это увижу — я двинусь. Если уже не двинулся.

Достал телефон, набрал скорую, назвал адрес, сказал «падение с большой высоты». И голос не дрогнул. Машина приехала очень быстро, люди в халатах суетились, доставали носилки...

Я так и не подошёл. Я слабый и трусливый, но я не могу это видеть. Носилки погрузили в машину, я всмотрелся... лицо открыто. Значит, жива.

Жива.

Скорая взревела сиреной и умчалась. Сердце опять начало биться.

***